Т. В. Бахметьева

227Дети и детство в средневековой Исландии X–XI вв.

(на материале исландских «родовых саг»)

Развитие исландской культуры, и литературы в частности, шло особым путем, что определялось в большей степени всем ходом истории страны. Первоначально Исландия стала прибежищем норвежцев, бежавших от Харальда Прекрасноволосого, пытавшегося объединить Норвегию. Вслед за норвежцами, которых было большинство, появились переселенцы из Швеции, Дании. Некоторые беженцы, в частности рабы, были кельтского происхождения. В результате такого слияния и образовался исландский народ [6, 3]. Исландцы, конечно, испытывали влияние других культур, но оно не было доминирующим, и поэтому традиции не были утеряны. Так, например, если всюду в 228Европе введение христианства сопровождалось искоренением языческих традиций, то Исландия миновала этот конфликт. Даже когда страна потеряла самостоятельность и стала владением сначала Норвегии, потом Дании, она сохранила свой язык, отличавшийся от норвежского уже в XIII в., а потом и вовсе отошедший от негоα. Благодаря этому в стране сохранилась культурная самостоятельность и своеобразная литературная традиция. Литература в Исландии действительно была чрезвычайно самобытной (достаточно вспомнить хотя бы скальдическую поэзию). Но самый специфический жанр исландской литературы — сага.

Слово «сага» происходит от древнескандинавского глагола segja («говорить») и означает «рассказ», «повествование». По-древнеисландски так называли любое повествование о случившемся и само случившееся [8, 6]. Саговая литература чрезвычайно многообразна, она составляла основную массу литературы в Исландии в средние века. Одни саги рассказывают об истории Норвегии: это «саги о королях», древнейшие из сохранившихся. Другой тип — «саги о епископах», где немало достоверных фактов; есть саги о легендарных героях — «саги о древних временах», которые обычно далеки от достоверности, так как основываются на эпических сказаниях и содержат сказочные мотивы. Есть саги, имеющие в основе только сказочные мотивы — это «лживые саги», как их называли еще в древности. Но самые знаменитые и многочисленные — «саги об исландцах», или «родовые саги», посвященные событиям X–XI вв. И когда говорят о сагах вообще, имеют в виду прежде всего «саги об исландцах» [4, 10]. Трудно определить, когда появилась та или иная сага. В последнее время превалирует мнение, что все они были записаны на протяжении XIII в., некоторые даже в XIV в. Между тем речь идет об исландцах, живших в первый век исландского народовластия, т. е. приблизительно в 930–1030 гг. Таким образом, «саги об исландцах», или «родовые саги», рассказывали о людях, живших за два-три столетия до записи самих саг. Как же сложились саги? Они не могли точно следовать словам очевидцев, как и не могли основываться на эпических сказаниях в виду их (саг) реалистичности. Неясно, можно ли назвать авторами саг тех, кто их записывал. По этому вопросу дискуссии ведутся уже многие годы. М. И. Стеблин-Каменский отмечает, что установить, в какой мере те, кто писал саги, были их авторами, довольно сложно [6, 122]. Однозначно лишь то, что источником письменной саги была сага уст229ная. «Исландцам был свойствен живой интерес к новостям, откуда бы они ни исходили, к собиранию и передаче этих новостей из поколения в поколение до тех пор, пока часть этой информации не обретала новую жизнь в форме саги», — таково мнение А. Я. Гуревича [2, 93]. Эту черту исландцев — любознательность и цепкую память — связывает он с особенностями их бытия. Долгая зима и оторванность от материка располагали к тому, чтобы окрашивать вечера рассказами и преданиями о далеких временах, о распрях, воспроизводить генеалогии предков. Искусство рассказа достигло необычайного расцвета и многообразия. Оно из поколения в поколение аккумулировало и передавало социальную память — запас сведений, необходимых для существования общества, для сохранения и упрочения его ценностей. Важной формой хранения и передачи социальной памяти и был устный прозаический рассказ о фактах и людях — сага. В «Саге об исландце-сказителе» говорится о том, как возникали саги: «Когда я был в Исландии, ездил я каждое лето на тинг и каждый раз заучивал часть саги у Халльдора, сына Снорри» [4, 535]. Однако вряд ли сага оставалась неизменной в течение столетий. Видимо, происходило опосредование устной традиции теми, кто записывал саги. М. И. Стеблин-Каменский называет это «неосознанным авторством» [4, 20]. Те, кто писал их, считали, что саги — правда, а не плод художественной фантазии. Но для современного читателя некоторый вымысел в сагах очевиден. Насколько же можно доверять сагам и что могут дать саги как исторический источник? Собственно «родовые саги» — это подобные рассказы о жизни людей. Персонажи саг — не условные литературные типы, а реальные люди. Цель саг — представить историю или отдельные события определенного рода, как правило, наиболее важные факты из жизни местных бондов (прежде всего — распри между героями). Основные события, родословные, как правило, историчны. Но в сагах мы не найдем описаний внутреннего мира человека, его духовных исканий: эмоции, мысли героев не интересуют рассказчика. Следует отметить, что в сагах указываются не вымышленные географические названия, а реально существующие даже до сих пор хутора, долины, скалы. Многие исландцы возводят свой род к тому или иному персонажу саг. Но исторические рамки все же оставляют широкий простор для художественного вымысла. Исторические лица и события могут быть втиснуты в вымышленный сюжет, если автор посчитает нужным придать рассказу большую выразительность. Таким образом, использовать саги как исторический источник надо чрезвы230чайно осторожно. Однако весьма вероятно, что в отдельных случаях по целому ряду вопросов саги могут оказаться одним из самых полных источников, в частности, при изучении семейных, родственных связей в средневековой Скандинавии.

Вся жизнь персонажей саг проходит перед нашими глазами: свадьбы, разводы, рождения, болезни, смерти и т. д. Собственно говоря, саги — один из немногих источников, воспроизводящих реальную картину повседневной жизни средневекового человека. Причем информативная отдача этого источника гораздо выше, чем это может показаться на первый взгляд. Он позволяет получать косвенные данные, помогающие уяснить демографические представления, господствовавшие в обществе — представления людей о браке, сексе, семье, детстве, болезнях, старости, смерти и т. д.; а также определяемое этими представлениями демографическое поведение. Анализ демографического поведения помогает понять различные социально-экономические явления, т. к. практически все демографические процессы взаимосвязаны и с развитием производственных отношений и с умонастроениями и т. д. Косвенные данные, получаемые из таких источников, как саги, могут значительно расширить базу данных (прямых данных) других источников. Однако саги — еще недостаточно изученный материал по истории средневековой Скандинавии. К тому же они всегда являлись второстепенными по отношению к источникам, например, правового характера. Но существует и ряд вопросов, на которые вполне могут дать ответ саги. Среди них — вопрос о положении детей и отношении к детству в средневековой Исландии.

* * *

Дети постоянно присутствуют на страницах саг. Они могут быть активными участниками событий или молчаливыми свидетелями, жертвами кровной мести или ее вершителями, но так или иначе, среди персонажей саг дети обязательно есть. Каким же было отношение средневековых исландцев к детям, каково было положение детей в семье?

Я хотела бы рассмотреть эти вопросы по порядку, начиная с рождения ребенка до обретения им правоспособности (которая по норвежским и исландским законам наступала в 15 лет), когда он становился взрослым человеком, полноправным членом общества.

231Рождение ребенка

В сагах говорится, что рождение ребенка не планировалось, а естественно сопутствовало браку. Практически всегда при характеристике какого-либо действующего лица указываются его жена и количество детей, которое бывало порой значительным, но до совершеннолетия доживали немногие. Так, мы встречаем в одной из саг упоминание о том, что у девушки «было девять сестер, но в живых оставалась тогда только она» [4, 110]. Смертность детей была очень высока, что естественно при тех условиях, в которых жили средневековые исландцы (нехватка питания, суровый климат, бытовая антисанитария). Болезни распространялись очень быстро ввиду сильной скученности жильцов в домах. При общей неразвитости медицинских знаний это приводило к значительной смертности и эпидемиям. Как я уже отметила, рождение ребенка не планировалось, в его появлении на свет была некая неизбежность, неизбежностью считалась и его смерть. В сагах практически не говорится о смерти детей или тяжелой болезни кого-либо из них. Болезни и смерть были вещью совершенно естественной в те времена.

Смирение перед судьбой, свойственное средневековому человеку вообще, могло в данном случае приводить к пассивности, когда дело касалось здоровья и жизни ребенка. К тому же при частых родах и не менее частых смертях родители не успевали достаточно привязаться к новорожденному, ощутить его продолжением собственного «я». Еще одной причиной такого равнодушия к ребенку было, возможно, то, что большой коллектив родственников, который составлял семью, способствовал, по-видимому, установлению такого климата, когда ребенок становился как бы общим и ответственность за него несла вся семья. Кроме того, в семейном коллективе, где дети рано получали хозяйственную самостоятельность, где заниматься ими было некому и некогда, существовала большая вероятность несчастных случаев, что тоже повышало смертность детей.

Еще одной из причин высокой смертности была распространенная практика бросать детей: «существовал такой обычай, что люди бедные и имевшие большую семью уносили своих новорожденных детей в пустынное место и там оставляли. Однако и тогда считалось, что это нехорошо» [4, 503]. Даже с введением в Исландии христианства эта практика не прекратилась. Среди причин оставления детей доминирует, конечно, экономическая: так поступали «люди бедные и имев232шие большую семью». Однако иногда ребенок мог быть нежелательным и по каким-то другим причинам. Так, в одной из саг мы читаем: Торви «задумал бросить ребенка. Он велел Сигурду, своему приемному сыну, взять ребенка и отнести к Реке Долины Дымов и там утопить. Сигурд сказал, что это было бы очень дурным делом, но все же не посмел прекословить Торви» [4, 453]. Торви поступает так потому, что при родах этого ребенка умирает его сестра Сигню, к тому же он не питает симпатии к Гримкелю, мужу Сигню. В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» причиной оставления ребенка стало предсказание родившейся девочке несчастливой судьбы. Торстейн, собираясь на тинг, говорит жене: «Ты должна скоро родить. Если это будет девочка, надо ее бросить, если же это будет мальчик, мы его воспитаем» [4, 503]. У исландцев была очень сильна вера в судьбу и поэтому иметь в семье ребенка с несчастливой от рожденья судьбой было опасно: он мог принести несчастье всем родичам. Бросали также незаконнорожденных детей (например, детей наложниц), возможно, для того чтобы ликвидировать лишних претендентов на наследство. Как правило, ребенка бросали в довольно пустынном месте, но так, чтобы была возможность найти его случайному путнику. Оставление ребенка редко сопровождалось убийством, и само по себе оно таковым не считалось, но лишь в том случае, если ребенок не был окроплен водой и наречен именем. Наречение ребенка именем считалось знаком принятия его в семью. Обряд призвания происходил следующим образом: малыша поднимали и передавали на руки отцу, отец подтверждал факт принятия ребенка в семью, обливая его водой и давая имя. «Умерщвлять ребенка, уже окропленного водой, считалось тогда убийством» [9, 71, 73]. Ребенок, которого мать покормила грудью, тоже считался принятым в семью и не мог быть оставлен. Наречение именем и первое кормление были также критериями при определении прав на наследство [9, 75].

В областных законах Гулатинга также имеются указания на факты оставления детей. Однако по этому вопросу реальная практика и закон расходятся. В законе не делается различий между детьми, нареченными именем или не нареченными: оставление и тех и других считается убийством. Однако разрешается оставлять детей, рожденных с какими-либо дефектами. Такие дети отдавались церковнослужителям, и те решали, должен ребенок жить или умереть, смотря по тому, насколько сильно тот был покалечен [9, 354]. Надо отметить, что жертвами этой практики становились, как правило, девочки. Рождение девочек было, по-видимому, менее желательным или 233нежелательным вовсе. Девочка была лишним ртом в семье, к тому же при замужестве ей надо было выделять приданое. Очевидно, установки на выхаживание девочек были еще более слабыми, чем в отношении мальчиков; заботились о них гораздо меньше. Видимо не случайно, как было видно из вышеприведенного примера, из девяти сестер оставалась в живых только одна. Смертность девочек была выше.

Однако даже при таких варварских условиях и обычаях число детей в семьях оставалось значительным. Так, мы читаем: «у Ньяля было шесть детей», «у Бьярни было большое потомство» и т. д., но иногда число детей ограничивалось двумя-тремя или даже одним: «у него была единственная дочь Уна» [4, 193, 137, 138, 163].

Мне хотелось бы отметить, что не следует думать о древних исландцах как о людях, вообще равнодушно относящихся к детям. Своеобразие их поведения заключалось в том, что это невнимание сочеталось, тем не менее, с любовью к детям, гордостью за их достоинство, силу, красоту, ум. Так, в «Саге о Ньяле» идет речь о Хёскульде, у которого была дочь Халльгерд, «красивая и стройная девочка, волосы ее блестели, как шелк, и были такие длинные, что достигали пояса. Хёскульд подозвал ее к себе. Взяв за подбородок, он поцеловал и отпустил ее. Затем Хёскульд спросил Хрута: „Как тебе нравится эта девочка?“» Когда Хрут неодобрительно отозвался о девочке, тот сильно на него обиделся [4, 163–164]. В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» Торстейн, приказавший жене умертвить родившуюся девочку, неожиданно узнает, что она воспитывается у Олава Павлина. Торстейн так очарован красотой дочери, что забирает Хельгу с собой, Хельга поехала с ним и выросла «в почете, горячо любимая отцом, матерью и всей родней» [4, 504]. Любовь к ребенку, таким образом, проявлялась лишь когда он достигал более сознательного возраста, в младенчестве же он, видимо, не испытывал сильной любви родителей.

Имя

Надо отметить, что время создания саг — это переходный период в религиозной жизни северного общества. Христианство постепенно внедряется в умы людей, меняя их отношение к миру. Тем не менее в Исландии и в XIII в. оно не стало еще господствующим мировоззрением, не говоря уже о том времени, когда жили герои саг (930–1030 гг.). Языческие традиции и обряды сопровождают героев саг на протяжении всей жизни.

234Выше я уже упоминала о своего рода «крещении», которое получал ребенок при рождении. Окропление водой — это языческий обычай, а не христианское таинство. Обряд совершался отцом или близким родственником при наречении и был также знаком принятия ребенка в семью или род. Указаний на то, что ребенка крестили по христианскому обычаю, в сагах практически нет. Проявлением пережитков языческих верований было, на мой взгляд, и имя ребенка, которое давалось ему при рождении. Как правило, имена средневековых исландцев были созвучны именам древних богов (Тордис, Торкель, Торгрим, Фрейдис и т. д.). Детей нарекали именами самых почитаемых и любимых языческих богов Тора, Фрейи в надежде на их покровительство. Часто имена детей созвучны именам их родителей или тех родственников, которые отличались редкой удачей, силой и т. д. Ожидалось опять же, что ребенок получит те же качества как бы в наследство вместе с именем, хотя эти имена часто тоже производные от имен языческих богов. Известно, что время действия саг — это период принятия Исландией христианства (оно было официально принято в 1000 г.), но, тем не менее, у древних скандинавов еще нет доверия к новому Богу, они надеются на старых, испытанных богов, не раз выручавших.

Итак, охраняемый могуществом языческих богов ребенок начинал свой жизненный путь.

Воспитание и обучение

Воспитание ребенка определялось отношением к ребенку и детству вообще. По мнению Ф. Ариеса, в средние века пренебрегали детством, забывали о нем или вообще не подозревали о самостоятельном значении этого периода в жизни человека. Сознавая некоторую особенность ребенка, средневековье не имело какого-либо специфического отношения к детству [7, 209]. Ф. Ариес считает типичным для средневековья «слияние воедино» детства, отрочества, юности. Он отмечает, что психологические, особенности ребенка абсолютно не понимались. Это мнение кажется мне несколько категоричным, но в какой-то мере справедливым. Ребенок воспринимался как уменьшенная модель взрослого человека, не владеющего еще некоторыми хозяйственными и военными навыками, чтобы стать полноправным и полноценным членом общества. Передача ему всех этих необходимых навыков и определяла воспитание ребенка. Маленький человек приобре235тал знания опытным путем, ежедневно участвуя в жизни семьи. Одновременно передавались и усваивались все этические, нравственные нормы среды, в которой жил ребенок. Это было, так сказать, стихийное обучение и воспитание. В семьях небогатых исландцев не было специально нанимаемых учителей, воспитателей. Сама специфика большой исландской семьи, когда в одном дворе жили братья с семьями и челядью, предполагала, что всегда найдется кто-то, чтобы заняться с ребенком.

В то же время, в знатных семьях детей специально обучали военному делу, умению выковать оружие, рунам, стихосложению, мореплаванию и т. д. Это обучение и воспитание осуществлялось в семье, может быть, специально нанятым учителем или, скорее, воспитателем, который учил ребенка всему и постоянно находился при нем. Естественно, о каких-либо школах и речи не могло быть. Созданию их препятствовали природные условия Исландии. Люди жили на своего рода хуторах, расположенных на редких участках земли, пригодной для обработки и удаленных друг от друга на значительные расстояния. Зимой связь между ними практически прекращалась. Но иногда обучение все же могло происходить вне дома. Так, в «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» мы читаем: «Когда Гуннлаугу исполнилось 12 лет, он попросил отца, чтобы тот отпустил его из дому, и сказал, что он хочет поехать за море и посмотреть на обычаи других людей» [4, 505]. Отец не отпускает его, тогда Гуннлауг едет к Торстейну, у которого остается на год и учится законам. Однако это касалось в основном юношей. Воспитание же девочек собственно ограничивалось ежедневной передачей им хозяйственных навыков матерью.

Отдача детей на воспитание в другую семью

Мне хотелось бы упомянуть еще об одном важном аспекте воспитания детей у средневековых исландцев. Я имею в виду обычай отдавать детей на воспитание. Обычай этот был, по-видимому, весьма распространенным. По крайней мере, упоминания о нем в сагах очень часто встречаются. Детей отдавали на воспитание в случае смерти или разорения родителей либо добровольно. В последнем случае этот обычай способствовал расширению семейных социальных связей. Воспитатель, как и воспитанник и его родная семья, могли рассчитывать на поддержку друг друга, что было немаловажно при той жизни, которую вели исландцы.

236Детей отдавали как в семью близких и дальних родственников, так и чужим по крови людям. В сагах отмечается: «кто растит для другого ребенка, тот из двоих и меньший» [4, 454]. Трудно объяснить эту особенность. Видимо, ребенка отдавали в семью более низкого по происхождению человека, если ребенок был нежелательный (как в «Саге о Хёрде и островитянах»), или его хотели приучить к труду, воспитать в лишениях, избавить от изнеженности и баловства в родной семье, научить «жить с людьми», жить вне дома [4, 454].

У воспитателя существовал ряд обязанностей в отношении воспитанника и его семьи, причем обязанности были выше, если у ребенка не было родителей. Кетиль из «Саги о Ньяле» предлагает жене взять на воспитание сына убитого брата Хёскульда. Жена Кетиля Торгерд отвечает: «Я согласна, если только ты сделаешь все, что сможешь, для этого мальчика, когда он вырастет. Ты отомстишь за него, если его убьют. Ты дашь ему денег на вено, когда он будет жениться» [4, 307]. На приемных родителей возлагаются те же обязанности, что и на родных отца и мать. Причем ребенок, взятый на воспитание в семью родственника или чужого человека, не был пасынком. Эйвинд принял на воспитание мальчика, своего родственника: «Мальчика этого Эйвинд вызволил из нужды, взял с собою и заботился о нем, как о самом себе» [4, 157]. Ньяль, взявший Хёскульда (причем Ньяль имел прямое отношение к смерти родителей мальчика), говорит, что Хёскульда он любит больше своих сыновей [4, 350]. Так же относятся к своему воспитателю и сами взятые на воспитание дети. Скупые на эмоции саги так описывают реакцию одного из воспитанников Ньяля на его смерть: «Когда Торхаллю, сыну Асгрима, сказали, что Ньяля, его воспитателя, нет в живых и что он сожжен, то он так расстроился, что весь побагровел и у него из ушей хлынула струями кровь так, что ее было не унять. Он лишился чувств, и лишь тогда кровь остановилась. После этого он встал и сказал, что держал себя малодушно, и прибавил: „Я бы только хотел суметь отомстить кому-нибудь из тех, кто сжег его“» [4, 373]. Другой воспитанник Ньяля — Кари — не может «спать по ночам. Кари ни о ком так часто не говорил, как о Ньяле» [4, 374]. Кари постоянно строит планы мести. То есть мы видим, что заботу о мщении берут на себя воспитанники, даже если живы родные сыновья. Воспитанник просто становится одним из них. Хотя, конечно, положение его все же немного особое. Так, на тинге Ньяль дает клятву «от имени всех своих сыновей и Кари» [4, 351], т. е. воспитанник упоминается отдельно. Возможно, особое положение воспитанника 237обусловливалось тем, что за него было больше ответственности.

На воспитание, естественно, брали не только мальчиков. Передавали в чужую семью и девочек. В этом случае на воспитателях, приемном отце и матери, тоже лежала ответственность за ребенка. Хотя, скажем, вопросы сватовства и брака решали все же родные, отец и мать, но воспитатель мог содействовать сватовству или противодействовать ему, не имея, однако, решающего голоса. В «Саге об Эйрике Рыжем» Эйнар просит Орма поговорить с Торбьёрном, отцом Гудрид, воспитанницы Орма, и добиться согласия на брак [4, 108]. Орм пытается это сделать и сватает Гудрид, но неудачно, т. е. брак, по мнению Торбьёрна, неравен: жених ниже по происхождению. В другой «Саге о Ньяле» воспитатель девушки Тьостольв, наоборот, всеми силами пытается противиться браку Халльгерд с Торвальдом [4, 178]. Она сама не рада этому браку, и Тьостольв в конце концов убивает ее мужа.

Надо сказать, что приемные родители остаются порой со своими воспитанниками надолго, находясь рядом с ними в самые ответственные моменты их жизни. Начиная самостоятельную жизнь, воспитанники могли рассчитывать на помощь приемных родителей, например, приемная мать Сигню в «Саге о Ньяле» остается с ней и после ее замужества, тем самым значительно расширяя свои социальные связи [4, 449].

Взросление

Дети взрослели очень рано. Хотя совершеннолетие наступало в 15 лет, тем не менее уже в 12–13 лет ребенок был достаточно сформирован, чтобы зрело рассуждать. Хёрд из «Саги о Хёрде и островитянах», когда ему было всего 12 зим, «уже сравнялся по силе с сильнейшими людьми округи» [4, 460]. Он очень оскорблен, что помолвка Турид, его сестры, состоялась без его участия; его особо приглашают на свадьбу, и Иллуги, его будущий зять, всеми силами старается заслужить его дружбу, то есть уже в 12 лет Хёрд имеет некоторый вес в обществе. Подарки, которые предлагает Хёрду Иллуги, не игрушки: это щит, доброе копье и дорогое золотое запястье. Гуннлаугу, когда он научился законам и «заслужил всеобщее уважение», было всего 13 лет, в 13 лет он обручается с Хельгой. В «Саге о Хёрде и островитянах» говорится о Гримкеле, которому было 12 лет, и его мать уговаривает сына отомстить за смерть отца и убить Торда: «Это будет славная месть». Гримкель совершает месть и погибает при 238этом сам [4, 505, 500]. Итак, уже в 12–13 лет исландский мальчик был уже сформировавшимся человеком.

На мой взгляд, вряд ли можно согласиться с Ф. Ариесом, который говорит, как уже отмечалось выше, о «слиянии» детства, отрочества и юности в средневековье. Все же наблюдается некоторое разделение процесса взросления на несколько стадий.

Младенчество и раннее детство длятся приблизительно до 10–11 лет. Это период, когда ребенок как бы бессловесен. Дети лишь молча присутствуют на страницах сагβ. В 12–13 лет ребенок (вернее, уже подросток) получает право голоса и вместе с тем обретает более широкую правоспособность: он может творить кровную месть, участвовать в ратных делах, это также возраст брака и совершеннолетия для девочек. 14–15 лет — совершеннолетие юношей и конец подросткового периода. В это время юноши уже полноправно участвуют в тинге. Более самостоятельны они и в других делах. В 16 лет Хёрд собирается ехать в чужие страны «послужить именитым мужам». Многие мечтают о дружбе с ним, делая ему богатые подарки (он получает, например, в подарок полкорабля) [4, 460].

Игры

Естественно, при столь раннем взрослении в жизни ребенка оставалось мало места для игр и игрушек. Нигде в сагах не встречаем мы указаний на то, что в средневековой Исландии дети развлекались и вели себя так, как, по нашим представлениям, должны вести себя дети. Возможно, у взрослых действительно не было понимания психологических особенностей ребенка, как считает Ф. Ариес. Утверждать трудно. В сагах может просто не акцентироваться внимание на игровых моментах жизни ребенка, т. к. цель саг отнюдь не описание судеб детей.

Однако интересно то, что в игры играют взрослые. Исландцы вообще любили развлекаться: устраивались бои коней, игры в мяч. Такие состязания служили для того, чтобы померяться силой, наладить отношения, а также для тренировок и обучения в процессе боевых игр. Подросток начинал участвовать в таких играх лишь с обретением правоспособности вообще, вместе с получением статуса взрослого человека. «Греттиру было 14, когда брат его Атли уговорил его пойти на игры» [4, 47, 42; 5, 23].

Положение девочек

Что касается девочек, то общий несколько заниженный статус женщины, естественно, сказался и на положении дочерей. Рождение 239дочерей, как уже отмечалось, не всегда было желательным. Их положение в семье не было равным с сыновьями. Вплоть до замужества (даже после совершеннолетия) дочь оставалась под мундиумом своих ближайших родственников.

Собственно, для девочки детство кончалось в 10–11 лет — это период ожидания удачного сватовства. Брачный возраст для девушек определялся 12–13 годами. Так, скажем, Траин, сын Сигфуса, сватает Торгерд, дочь Глума, которой всего 14 лет. Его сватовство рассматривалось как обычное дело для девушки такого возраста. Торгерд вышла замуж за Траина, «принялась за хозяйство у Каменистой речки и стала домовитой хозяйкой». В 13–14 лет девушка уже вполне подготовлена для замужества [4, 212].

Согласие на брак испрашивали у родителей — у отца или воспитателя. Обе стороны называли и расхваливали достоинства, состояние своих детей. Однако порой согласия родителей на брак было недостаточно. Иногда, хотя и редко, свадьба не могла состояться из-за отказа невесты. Примеры этому есть в сагах. Гудрид из «Саги об Эйрике Рыжем» называют «очень разборчивой», т. к. она не приняла ни одного из многих предложений. В «Саге о Ньяле» Флоси, выдавая замуж свою племянницу Хильдигунн, говорит: «Достаточно того, что ты не хочешь выходить за него замуж. Тогда я не буду пускаться с ними в разговоры и откажу им». Но выйти замуж без согласия родителей считалось неприличным. В «Саге о Ньяле» с осуждением, как о чем-то экстраординарном, говорится о женщине, которая вышла замуж, не посоветовавшись ни с кем из родных [4, 108, 310, 200].

Совершеннолетие, наследование

Когда наступал возраст совершеннолетия (14–15 лет), подросток, если он был отдан на воспитание, возвращался в семью. Начинался следующий этап жизни, когда юноши и девушки в принципе считались уже взрослыми людьми. Собственно, для большей части девушек это время замужества. Как уже отмечалось, у них брачный возраст был ниже, чем у юношей, т. е. 12–13 лет, но сваты приходили на 1–2 года позже. Для юношей же начиналась обычная жизнь взрослого мужчины. В 15 лет рожденные в законном браке дети получали полный социальный статус соответственно происхождению и могли вступать во владение имуществом. Преимуществом в наследовании обладали дети мужского пола. С достижением совершеннолетия юноша становился правоспособным. Он обладал не только опре240деленной совокупностью прав, но и полной социальной самостоятельностью, т. е. возможностью лично представлять свои интересы в обществе. Именно социальной дееспособностью объясняется первоочередное право детей мужского пола наследовать имущество родителей, т. е. перенимать на себя все связанные с этим обязательства, участвовать в выплате вергельда [3, 23].

14–15 лет — это брачный возраст для юношей. Однако в сагах не встречается указаний на то, что молодые люди стремились вступить в брак в это время. Они предпочитают отправиться за море, добиться какого-либо положения, состояния, славы; родители невесты тоже порой склонны подождать некоторое время, чтобы будущий муж остепенился и заслужил знатность и богатство. Например, в «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» Торстейн обещает Хельгу Гуннлаугу, но требует, чтобы тот ехал за море и учился «обычаям хороших людей» [4, 510].

В случае женитьбы сын мог остаться в семье отца. Сплошь и рядом в сагах упоминаются такие большие семьи, где вместе живут родители и сыновья с семьями. Большая патриархальная семья — характерная и очень своеобразная черта раннефеодальной Исландии. Раздел, т. е. отселение сыновей, происходил не часто, хотя случался (пример — в «Саге о Храфнкеле Годи Фрейра»: «Эйвинд жил дома с отцом, а Сам был женат и жил в северной части долины» [4, 139]). После смерти отца дети мужского пола вступали во владение движимым и недвижимым имуществом, становились главами рода. Причем хозяйство стремились не дробить. «Братьям сподручнее вместе смотреть за своим добром», т. е. наследниками становились как бы все братья вместе: «Самое лучшее для братьев — видеть свою собственность неподеленной», «Торд и Торгейр совместно распоряжались своим имением, унаследованным от отца» [4, 35]γ. Однако иногда раздел имущества все же происходил. В «Саге о Гисли» читаем, что Гисли после смерти брата Ари забирает себе его долю имущества. Если речь идет о долях, имущество делили. Как это могло происходить, мы видим в той же саге. Торкель говорит брату: «Надо делить имущество. И раз уж я настаиваю на дележе, ты бери себе и дом, и отцову землю, я же возьму движимое имущество», «кончили тем, что Гисли делил. Торкель выбрал движимое имущество, а Гисли получает землю». В случае отсутствия наследников мужского пола имущество могли наследовать дочери. В «Саге о Ньяле» Мёрд, 241выдавая дочь замуж, говорит: «Она у меня единственная наследница». Если же у девушки был брат, имущество могло делиться между ними. В «Саге о Хёрде и островитянах» Сигню передает права на свое имущество брату [4, 35, 165]. Земля, как правило, доставалась сыновьям. Дочь же получала движимое имущество, которое являлось ее приданым. Хотя иногда в качестве приданого могла выступать и земля: «На Халльвейг женился Торбьёрн и взял за ней землю в Пещерных Полях на Купальном Склоне» [4, 107].

Внебрачные дети

Выше мы рассмотрели положение законных детей в исландских семьях. Однако брак в Исландии не отличался строгой моногамией. В сагах неоднократно встречаются упоминания о сожительстве с другими женщинами, что, видимо, было обычным явлением, по крайней мере, говорится об этом без осуждения. Каким же было положение внебрачных детей? В «Саге о Ньяле» мы читаем: «У Гейра был сын по имени Хроальд. Он прижил его вне брака», «теперь Хроальд стал жить с отцом» [4, 277]. Тот факт, что незаконное рождение сына подчеркивается и указывается, что Хроальд стал жить с отцом, видимо, свидетельствует о том, что внебрачные дети не всегда признавались родителями. Они имели и более низкий статус, потому что незаконнорожденный ребенок не имел гарантированного права получения отцовского наследства и статуса по достижении совершеннолетия. Получение статуса и доли наследства внебрачным ребенком зависело в основном от желания отца, который мог дать ему этот статус и взять в семью или оставить, не признать ребенка. В «Саге об Эйрике Рыжем» отмечается: «Лейв признал его своим сыном». Видимо, существовала особая формула признания незаконнорожденного ребенка, однако в сагах она не описывается. Признание ребенка и получение им социального статуса отца еще не означало полного равноправия с законными детьми. Будучи кровными родственниками главы семьи, незаконнорожденные дети обладали соответствующими правами, при этом оставаясь как бы «побочными» родственниками в рамках семьи. Реализация всех прав для них осуществлялась в последнюю очередь. В «Саге о Ньяле» один из героев спрашивает у убийцы своего отца: «Какую виру ты мне заплатишь? Я рожден вне брака и не получил никакой виры». Дело решилось на тинге в его пользу и была признана справедливость его требований. При наследовании имущества внебрачные дети учитывались в последнюю очередь.

242Таким образом, средневековые исландские родовые саги дают достаточно объемную картину отношения исландцев к детям и детству, статуса ребенка в обществе. Однако для того, чтобы эта картина была более полной, необходимо привлечение и источников иного характера, например, правовых, что позволило бы сделать более широкие и обоснованные выводы.

Литература

Примечания