Ѳ. Браунъ.

270Днѣпровскій порогъ въ рунической надписи.

Послѣ того, какъ въ 1905 году профессоръ Э. Р. фонъ-Штернъ нашелъ на о. Березани первую въ Россіи шведскую руническую надпись, изданную мною въ 23-мъ вып. „Извѣстій Имп. Археологической Коммиссіи“ (1907), находки такого рода, къ сожалѣнію, не повторялись. Едва-ли мы въ правѣ надѣяться и въ будущемъ на сколько-нибудь богатую добычу въ этомъ направленіи. Высказанныя мною въ концѣ указанной статьи соображенія о томъ, почему въ Россіи почти совсѣмъ отсутствуютъ руническія надписи, поставленныя варягами, нашли себѣ подтвержденіе въ рунологическихъ работахъ послѣднихъ лѣтъ. Окончательно выяснилось, что постановка камней съ надписями вошла въ обычай въ Швеціи лишь съ начала XI вѣка, т. е. въ такое время, когда приливъ варяговъ въ Россію уже значительно сократился, а скандинавы, переселившіеся въ Россію раньше, успѣли ассимилироваться туземному населенію. До XI вѣка, т. е. въ разгаръ „варяжскаго періода“ на Руси, надгробныя надписи составляютъ единичныя, сравнительно рѣдкія явленія.

Тѣмъ не менѣе, находки, конечно, еще возможны, и цѣль настоящей скромной замѣтки — обратить вниманіе русскихъ археологовъ на одну любопытную готландскую надпись, въ которой упоминается о какихъ-то камняхъ — быть можетъ, съ надписями — поставленныхъ шведами въ память варяга на югѣ Россіи. Независимо отъ общаго интереса, который представляетъ упоминаніе русской мѣстности въ рунической надписи, мы въ данномъ случаѣ имѣемъ дѣло съ такимъ точнымъ указаніемъ, что оно можетъ привести къ открытію въ Россіи новаго руническаго камня. Вѣдь нѣтъ ничего невѣроятнаго въ предположеніи, что камень — или камни — находятся и теперь еще тамъ, гдѣ они были поставлены лѣтъ 900 тому назадъ.

271Рѣчь идетъ о мѣстности, лежащей близъ одного изъ днѣпровскихъ пороговъ, того именно, который, по Константину Багрянородному, назывался „по-русски“ Ἀειφόρ, а „по-славянски“ Νεασήτ.

Скандинавское имя этого порога (Aifur) уже разъ мелькнуло въ рунической литературѣ. Надпись изъ Fjuckbyα (въ среднемъ Упландѣ, верстахъ въ 12 къ с. отъ Упсалы), относящаяся къ XI вѣку, понималась слѣдующимъ образомъ1:

„Dýir рулевой воздвигъ камень этотъ въ память своихъ сыновей. Тотъ (сынъ) звался Аки simsutifurs, Юфуръ управлялъ кораблемъ, достигъ греческихъ гаваней, (но) умеръ дома. Рубилъ Ингваръ“…

Руническая группа simsutifurs возбуждала рядъ вопросовъ и толковалась различно: sem’s úti fórs „который погибъ на чужбинѣ“ (Säve), sem (í) sundi fórs „который погибъ плавая“ (Lungby) или „въ Сундѣ“ т. е. Босфорѣ (Höjer)2. Наконецъ, Brate (Runverser 42 ss. not.) предложилъ съ нѣкоторыми оговорками „sem sótti Aeifors“, „который побывалъ на Айфорѣ“, т. е. на днѣпровскомъ порогѣ этого имени.

Принимая во вниманіе особенности рунической орѳографіи, мы должны допустить возможность всѣхъ этихъ толкованій, но послѣднее изъ нихъ, для насъ наиболѣе интересное, съ самаго начала возбуждало сомнѣнія, прежде всего потому, что оно предполагало для названія порога не форму, переданную Константиномъ, а народно-этимологическую передѣлку ея въ Aifors, т. е. форму, сложную съ шведск. fors (водопадъ, порогъ). Замѣчу еще, что при такомъ толкованіи слово iufur, слѣдующее за спорной рунической группой, должно быть понято не какъ собственное, а какъ нарицательное имя („предводитель“), что само по себѣ возможно, и вся надпись, насколько она сохранилась, превращается въ довольно стройное повѣствованіе о путешествіи Аки въ Грецію.

Однако, нѣсколько лѣтъ тому назадъ упсальскій профессоръ O. von Friesen вновь изслѣдовалъ камень, и его чтеніе (еще не обнародованное), провѣренное мною по его-же фотографическому снимку, лишаетъ толкованіе Brate всякой почвы. Оказывается, что на камнѣ стоитъ не krik hafnir (греческія гавани), а ясное по начертаніямъ — хотя и неясное по смыслу — krim hafnir. Въ виду этого придется разъ навсегда отказаться 272и отъ толкованія Brate и вернуться къ единственно правильному, на мой взглядъ, переводу спорныхъ словъ: „который погибъ на чужбинѣ“, мирясь съ нѣсколько необычной формой относительнаго мѣстоименія въ этомъ мѣстѣ надписиβ.

Значитъ, здѣсь днѣпровскаго порога нѣтъ. Но зато его недавно удалось открыть въ одной готландской надписи, которой, главнымъ образомъ, и посвящена моя замѣтка.

Камень, носящій эту надпись, найденъ лѣтъ 40 тому назадъ въ Pilgårds’ѣγ, въ сѣверо-восточномъ Готландѣ, на берегу бухты Slitehamn, одной изъ главныхъ гаваней острова. Судя по формѣ камня и по тому обстоятельству, что нижняя его часть не имѣетъ надписи, онъ былъ когда-то нижнимъ концомъ вертикально вдѣланъ въ землю. Въ настоящее время онъ перенесенъ въ музей города Висби.

Онъ былъ изданъ нѣсколько разъ (см. напримѣръ Runverser 354 ss.), но чтенія были неточны, отчасти невѣрны. Лишь въ 1902 году надпись была подробно изслѣдована гельсингфорскимъ профессоромъ Hugo Pipping’омъ при участіи проф. Фризена и нѣкоторыхъ другихъ лицъ. Въ результатѣ получилось новое и, кажется, окончательное чтеніе, которое издано Пиппингомъ въ интересной статьѣ „Om Pilgårdsstenen“3. Изъ этого чтенія и толкованія Пиппинга исхожу и я.

Надпись читается въ фонетической транскрипціи такъ4: Biarfán steddu [sisi?] stain Hegbiarn brýdhr5 Ródhuisl, Oystainn, —, es afa staina stedda aft Rafn sudh fyri Rufstaini. Kuámu vítt í Aifur. Vífill baudh um.

Это значитъ:

„Ярко раскрашенный6 поставили этотъ (?) камень братья Гег273біарнъ, Родвисль, Ойстайнъ и —7, которые воздвигли камни въ память Рафна на югѣ на Руфстайнѣ. Они доѣхали далеко до Айфура. Вифиль приказалъ это (далъ это порученіе)“.

Если чтеніе и толкованіе вѣрно, то смыслъ надписи довольно ясенъ: по приказанію нѣкоего Вифиля, четыре брата совершили путешествіе въ южную Россію, на Днѣпръ. Во время этого путешествія они воздвигли на Айфурѣ или близъ него камни въ память нѣкоего Рафна. Можетъ быть, Рафнъ былъ товарищемъ братьевъ, погибшимъ въ пути, но вѣроятнѣе, что въ постановкѣ камней именно и заключалось порученіе Вифиля, такъ какъ Айфуръ былъ, повидимому, конечнымъ пунктомъ поѣздки. Вернувшись домой, братья поставили камень съ нашей надписью въ память своего путешествія, въ томъ мѣстѣ, гдѣ они пристали къ родному берегу. Slitehamn — ближайшая къ русскому берегу гавань Готланда.

Судя по языку и орѳографіи надписи, она относится къ началу XI вѣка. Какихъ-либо характерныхъ особенностей готландскаго нарѣчія она не содержитъ.

Добытый изъ надписи матеріалъ Пиппингъ использовалъ въ остроумной статьѣ объ именахъ днѣпровскихъ пороговъ (De skandinaviska Dnjeprnamnen), напечатанной имъ въ Studier i nordisk filologi II (Helsingfors 1911) и богатой новыми соображеніями и выводами. Этими соображеніями, между прочимъ, окончательно подтверждается правильность толкованія нашей надписи.

Что Ἀειφόρ — Νεασήτ тожественъ съ нынѣшнимъ Ненасытецкимъ порогомъ, въ этомъ сомнѣній быть не можетъ. Но какое мѣсто имѣетъ въ виду надпись, говоря о Rufstain? Оно, конечно, должно находиться близъ этого порога или въ немъ самомъ.

Rufstain — явно скандинавская форма. Это какой-то камень (stain) или скала или скалистый островъ. Въ первой части имени несомнѣнно заключается др.-сѣв. rof „переломъ, щель, отверстіе“, находящееся въ связи съ глаголомъ rjúfa „рвать, ломать“. Древне-готландская форма этого слова была именно ruf. Слѣдовательно, Rufstain — „разломанный“ или „рваный“ камень.

274И вотъ, у Аѳанасьева-Чужбинскаго, въ его описаніи Ненасытецкаго порога8 мы читаемъ, что изъ 12 лавъ, изъ которыхъ состоитъ этотъ порогъ, первая называется „Рваной“, и названіе это она очевидно получила отъ „Рванаго камня“, который лежитъ у самаго начала порога „вправо около прохода“.

Это-то и есть Rufstain нашей надписи. Скандинавское наименованіе — прямой переводъ русскаго, поддержанный между прочимъ и нѣкоторымъ фонетическимъ созвучіемъ.

Не побывавъ на мѣстѣ, нельзя, конечно, опредѣлить, гдѣ именно слѣдуетъ искать камни въ память Рафна. „Рваный камень“ упоминается только у Чужбинскаго; его нѣтъ ни у Боплана, ни у другихъ путешественниковъ; нѣтъ его и на старыхъ картахъ Радзивила 1613 г. и Боплана, недавно изданныхъ Кордтомъ въ „Матеріалахъ по исторіи русской картографіи“, вып. II (Кіевъ 1910). Наконецъ, не нашелъ я его и въ подробномъ картографическомъ матеріалѣ, имѣющемся въ архивѣ Военно-топографическаго Управленія Генеральнаго Штаба9. Путешественники и топографы, къ сожалѣнію, не интересовались названіями острововъ и камней, въ изобиліи разбросанныхъ по всему Ненасытецкому порогу, имѣющему въ длину 643 сажени. Особенно много мелкихъ острововъ — скалъ мы находимъ вдоль праваго берега, противъ острова Жидовскаго. Одинъ изъ нихъ, быть можетъ, и называется „Рванымъ камнемъ“, и на немъ или, вѣроятнѣе, противъ него (fyrir) на правомъ берегу Днѣпра, близь входа въ Фалѣевскій каналъ, слѣдуетъ искать камни, о которыхъ говоритъ наша надпись.

Допустима, однако, и другая возможность, пожалуй, даже болѣе вѣроятная, на которую мнѣ хотѣлось бы указать будущему изслѣдователю.

Слово „Rufstain“ можетъ означать и „камень съ дырой“ или „съ углубленіями“ (Ср. Bugge l. c. p. 35: Stenen med Huli). Именно такой камень находится по близости отъ интересующаго насъ мѣста. Вотъ какъ описываетъ Чужбинскій на стр. 103 правый берегъ Днѣпра у самаго начала порога:

275„Правый берегъ одѣтъ огромными камнями, разбросанными въ живописномъ безпорядкѣ. У скалистаго мыса Монастырька, который перерѣзанъ Фалѣевскимъ каналомъ (шлюзами), существующимъ и до сихъ поръ, гдѣ построена большая трехъэтажная мельница10, можно видѣть камень, на которомъ выбиты углубленія въ родѣ мисокъ. Есть въ народѣ и у лоцмановъ два преданія, одно, что сюда сходила Императрица Екатерина и пила чай, а другое, что во время оно запорожцы ѣли здѣсь кашу, сидя надъ самымъ порогомъ, и съ высоты смотрѣли, какъ у ногъ ихъ било плоты о каменья. Отчего мысокъ этотъ названъ Монастырькомъ — неизвѣстно“.

Не тожественъ-ли этотъ загадочный камень съ „Рванымъ камнемъ“, о которомъ говорится нѣсколько выше? Изложеніе Чужбинскаго не рѣшаетъ вопроса ни въ ту, ни въ другую сторону. Но мнѣ кажется, что здѣсь, прежде всего, слѣдуетъ искать камней, поставленныхъ въ честь Рафна. Варяги, желавшіе увѣковѣчить память своего товарища, погибшаго въ порогѣ11, не могли найти для этого болѣе подходящаго мѣста, чѣмъ этотъ высокій мысокъ, господствующій надъ порогомъ.

„Монастырькомъ“ называется „скалистый мысокъ“. Это имя Чужбинскій узналъ, повидимому, отъ лоцмановъ. Но на той же страницѣ ниже, говорится: „Жители Ненасытца называютъ Монастырькомъ группу камней, лежащихъ ниже острова, на которомъ построена мельница“. Откуда это названіе? Никакихъ слѣдовъ монашескаго скита или церкви здѣсь нѣтъ; не упоминается объ этомъ также ни въ преданіяхъ, ни въ запорожскомъ архивѣ (Чужбинскій). Не оттого-ли, однако, эта „группа камней“ названа была „Монастырькомъ“, что среди нихъ находится (или находился?) руническій камень съ вырѣзаннымъ изображеніемъ креста, столь часто встрѣчающимся на руническихъ надписяхъ XI вѣка? Быть можетъ, камни были расположены такъ, что обрисовывали контуры корабля (такъ наз. skeppssättning), и камень съ надписью и крестомъ 276стоялъ на одномъ изъ концовъ корабля, какъ это опять-таки часто наблюдается въ Швеціи въ эпоху викинговъ? Вѣдь готландская надпись говоритъ о „камняхъ“, поставленныхъ въ честь Рафна.

Все это — догадки, которыя будутъ опровергнуты или найдутъ себѣ подтвержденіе въ тщательномъ изслѣдованіи на мѣстѣ. Во всякомъ случаѣ, шведскій руническій камень въ Россіи представляетъ столь значительную научную цѣнность, что поискать его стоитъ труда. Цѣль моей замѣтки будетъ достигнута, если на приведенные факты и соображенія обратятъ вниманіе члены Императорской Археологической Коммиссіи и, прежде всего, ея достоуважаемый предсѣдатель, которому посвящена эта книга.

Примечания