Кюневульф. Поэма «Елена»

Часть 1 «Видение Константина»

Древнеанглийская аллитерационная поэма «Елена» (объемом более тысячи трехсот строк) повествует о путешествии в Иерусалим св. Елены, матери императора Константина Великого, с целью обретения св. Креста — орудия казни Христа. Это предание, засвидетельствованное в церковной историографии и патристике IV–V вв., объединено в ней с историей обращения Иуды (впоследствии св. Кириака, епископа Иерусалимского). Объединение этих сюжетов в поэме позволяет считать ее источником «Деяния св. Кириака» — раннесредневековое житие, представленное множеством вариантов, один из которых (как полагают, латинский) и был положен в основу текста поэмы1.

«Елена» отличается от обычного жития тем, что сосредотачивается на деяниях, никак не связанных с мученической кончиной святого. Рассказ строится по следующему плану. Император Константин, выступая в поход против ополчившихся на него врагов, получает свыше видение Креста Господня, и побеждает (части I–II). Он обучается христианской вере и посылает свою мать Елену на поиски Креста в Иерусалим. Елена отправляется в морское путешествие (III) и добивается от одного из иудеев согласия помочь ей в поисках (IV–VIII). Иуда направляется на Голгофу и молит Господа о знамении, которое помогло бы обрести Крест (IX). Господь посылает знамение и помогает найти три креста, один из которых, Честной Крест Господень, воскрешает умершего (X). В дело вмешивается Сатана, но Иуда побеждает его в словесной стычке (XI). Радуясь обретению Креста, Константин повелевает построить на этом месте храм, в котором Иуда принимает крещение (XII). Иуду поставляют епископом Иерусалимским с именем Кириака. По его молитве совершается также обретение Святых Гвоздей (XIII), которые по совету мудрецов предназначаются для украшения уздечки Константинова коня. Елена одаривает Кириака, учреждает праздник Обретения Креста Господня и 218 отправляется в обратный путь в Рим (XIV). Поэт благодарит Господа за свое искусство и завершает поэму размышлениями о Судном Дне (XV).

Поэма сохранилась в единственной, так называемой Верчелльской рукописи (the Vercelli Book), которая получила свое название по имени североитальянского городка Верчелли, где была оставлена, вероятно, одним из англосаксонских паломников на пути в Рим, и с тех пор хранится в библиотеке собора. Датировка и место возникновения рукописи являются спорными — скорее всего, она была создана в конце X века в Уэссексе [Wrenn: 123], который в эпоху норманнских набегов стал центром монастырской учености. В отличие от огромного корпуса других, анонимных поэтических произведений на древнеанглийском языке, «Елена» (как и «Юлиана», «Судьбы апостолов» и вторая часть большой поэмы «Христос») имеет автора, который вплел свое имя — Кюневульф — рунами в конец текста, прося читателя молиться о спасении его души. Личность Кюневульфа остается загадкой, ибо о нем ничего неизвестно, кроме того немногого, что пытаются вычитать исследователи из лирических концовок его поэм2. Вместе с тем поэзия Кюневульфа вполне вписывается в общее русло древнеанглийского поэтического творчества [Greenfield: 115] и в целом соответствует по стилю устной аллитерационной поэзии, принесенной еще с континента и отразившейся в героико-эпическом жанре (единственным крупным образцом которого остается «Беовульф»).

Центральное место занимает в поэме драматическое столкновение Елены с иудеями, выражающееся в ряде длинных монологов и диалогов, в которых многие исследователи не видят ничего, кроме «скучного полемизирования». Однако словесная распря Елены с иноверцами разворачивается вполне в духе «подстрекательства», столь характерного для женских персонажей германского эпоса (на память приходят и речи героини «Вальдере», и «Подстрекательство Гудрун» из «Старшей Эдды»), чем оттеняется как героическая решимость Елены, так и духовная борьба Иуды. Пожалуй, именно тема обращения в христианскую веру и составляет тот композиционный стержень, на котором держится поэма. От обращения Константина рассказ переходит к обращению Иуды, происходящему как бы на глазах читателя, убеждая его следовать Христу в ожидании Страшного Суда, описанием которого и заканчивается поэма. Таким образом, Константин выступает в поэме не просто инициатором путешествия Елены, но концентрирует на себе основной замысел автора, и потому трактовка поэтом его деятельности, как и видения ему Креста Господня во время битвы, представляются особенно важными. 219

Опираясь на известный сюжет и пользуясь традиционной героико-эпической фразеологией, древнеанглийский поэт по-своему решал весьма трудную задачу — посредством привычного художественного языка познакомить англосаксонского читателя и слушателя с событиями всемирно-исторического масштаба и обосновать их значимость для личного спасения человека. Эпизация христианского сюжета, достигавшаяся за счет использования германских образов и мотивов, сопровождалась включением конкретных пространственновременных маркеров: поэма начинается с попытки точно датировать правление Константина, а римляне сражаются на Дунае (Данувии) со своими действительными противниками, известными варварскими племенами (франками, гуннами и готами). Другое дело, что сама эта историческая конкретика нередко оборачивается искажениями или анахронизмами: правление Константина (306–337 гг.) отнесено в поэме к загадочному 233 г. от Р.Х.; с франками Константин воевал не на Дунае, а на Рейне; гунны же вторглись в Европу позже — в 375 г., после разрушения остготского королевства на Дону [Словарь античности: 170, 617] и т.д.

Структура публикуемого отрывка обнаруживает композиционную близость к экспозиции «Беовульфа». Сама растянутость зачина (строки 1–10), достигаемая за счет ряда неопределенных темпоральных терминов и замедленного счета лет (обозначаемых также и чисто германским способом, через зимы), явно направлена на то, чтобы отодвинуть происходящее на некую эпическую дистанцию. Вслед за зачином, как и в «Беовульфе», следует период, напоминающий хвалебную песнь в честь героя (строки 11–18а), которая кратко суммирует его заслуги и достижения. Германский колорит создается здесь не только специфическими эпитетами (в оригинале — композитамиперифразами, отмечающими идеальные качества военного вождя), но и формульными (клишированными) словосочетаниями (отражающими его идеальное поведение). Так, Константин, как и родоначальник датской королевской династии Скильд Скевинг, дает «разрастись» своей «державе под небом», подчиняя себе соседние народы, и через то остается в памяти потомков как «истинный» (riht, в нашем переводе «истый») конунг (ср. þæt wæs god cyning! «то добрый был конунг!» в «Беовульфе», строка 11b).

Церковная историография приурочивает видение Креста Константину к его схватке с политическим соперником Максенцием [Сократ Схоластик: 7–8]. В древнеанглийском эпическом повествовании этот военный эпизод превращается в настоящую «битву народов» (отзвук более позднего сражения с гуннами при Каталаунских полях?), в поэтическое обобщение сражений римлян с разными варварскими племенами. Древнеанглийский поэт искусно затушевывает 220 или, наоборот, разрабатывает некоторые частные детали предания, зафиксированные римскими историографами, приспосабливая их к сознанию своей аудитории. Так, преувеличение превосходства сил противника над силами Константина (засвидетельствованное историографами [Поснов: 252], но в поэме явно гипертрофированное) достигается за счет введения германского мотива «зверей битвы», нагнетающих мрачный колорит. Полностью отсутствует разработка политической и моральной подоплеки сражения, зато весьма внушительно (и посредством того же мотива «зверей битвы»), обрисованы военные действия римлян. Константин выступает в традиционной роли германского конунга, окруженного дружиной (65b–68) и защищающего народ от внешних врагов. Затрагивая тему сомнений и колебаний императора, Кюневульф доводит до крайности его эмоциональное состояние, но страх и печаль сменяются безудержной радостью после пророческого видения. Контраст радости и горя, сопровождающийся усиленным контрастом света и тьмы (сияющий Крест является в поэме ночью, а не днем), признается вообще одним из характерных приемов древнеанглийской поэзии [Wright: 257–258].

Сцена видения представлена как эпическое обобщение фактов, отмечаемых историографами [Поснов: 252–253]. У Кюневульфа Константину является в видении не Христос, но муж-вестник — фигура, имеющая аналогии и в «Беовульфе», и в легенде Беды о поэте Кэдмоне [Беда Достопочтенный: 140–142]. Само видение обрамляется двумя речами, из которых лишь вторая перелагает с расширениями известные слова «Сим побеждай». Трансформируется и само изображение Креста: поэт опускает детали формы, но стремится передать красоту небесного знамения. Любопытно, что из всех внешних примет внимание Кюневульфа привлекают именно начертанные на Кресте буквы — не казались ли они ему подобием рунических знаков, которыми он сам зашифровал свое имя в поэме, надеясь обрести спасение души через это действенное воплощение слова?

Как и у Беды, вестник окликает героя по имени, привлекая к себе его внимание (у Сократа Схоластика, напротив, Константин обращается к Богу с молитвой): древнеанглийский поэт акцентирует неожиданность появления небесного вестника, чудесный характер события. Кюневульфов Константин к Богу не обращается — Бог сам делает его своим избранником в момент опасности (и в «Беовульфе» Бог посылает правителя «безначальным» данам по своей воле). Более того, Бог и Константин даже некоторым образом сближаются здесь через близкие перифразы вождя, и трудно сказать, то ли «конунг ангелов» мыслился в обличье германского вождя, то ли земной «воинств вождь» становился сродни Христу: в любом случае соединение священной и римской истории виделось сквозь призму германской 221 картины мира. Римский император и Христос встречаются в поэме на германской почве (в «мире срединном», как издавна именовалась в германской мифологии обитаемая часть вселенной) и становятся органичными составляющими эпического повествования.

Подобная трактовка сюжета в значительной степени предопределялась и самим характером германского аллитерационного стиха, который требовал от поэта умения оперировать «не звуками…, а созвучными знаками» [Смирницкая 1994: 71]. Традиционно-формульные фразеология и синтаксис были для эпического поэта (каковым в большой мере оставался по характеру своего творчества и письменный сочинитель древнеанглийских поэм) не внешним декоративным приемом стилизации, но глубинной основой его словесного искусства, которая позволяла ему и адаптировать «чужое», и переиначивать (переосмысливать) «свое».

Настоящий перевод стремится с максимальной точностью воспроизвести членение оригинального текста на долгие и краткие строки в соответствии со смысловыми периодами и фразами (вплоть до возможных искажений, как в укороченной строке 22). Современные языки, в том числе и русский, не допускают точного воспроизведения акцентно-аллитерационных типов строк, сформировавшихся в результате длительного отбора наиболее устойчивых «сопряжений» германского поэтического корнеслова (формульных словосочетаний). Возможной представляется лишь попытка отобразить звукосмысловые «притяжения» слов, рождающиеся в процессе повествования, а также само стремление к словотворчеству, породившее древнеанглийскую поэтическую синонимию и словосложение. Язык древнеанглийской поэзии отличался от обиходного (поэт «говорит об эпическом мире высоким слогом» [Смирницкая 1982: 192]), но вместе с тем изначально укоренен в стихии живой, устной речи. Поэтому для отображения в переводе этой его особенности равно годятся слова архаические, возвышенные, церковнославянизмы (последнее особенно соответствует христианской тематике «Елены»), как и слова народноразговорные, иногда даже просторечные. Думается, что разумное соединение этих начал русской речи позволяет отразить в переводе многообразие функций этого уникального поэтического текста, который был в свое время и чем-то вроде поэтической хроники, и наставлением в вере, и просто занимательно-художественным рассказом.

Перевод выполнен по изданию: Cynewulf’s Elene / Ed. P. O. E. Gradon. Revised edition. Exeter, 1996.

Литература

Примечания