Сигурд Паульссон

Перепад настроения

Знаю, знаю.

Снорри Стурлусон — это такой составитель программ из Рейкьявика, Рейган — такой балтиморский сапожник, а Наполеон — это такой коньяк.

 

Я знаю.

«Франсуа Вийон» — это обувной магазин на улице Бонапарта в седьмом районе Парижа, «Ван Гог» — это ресторан в Арле в южной Франции, а «Ленин» — это судоверфь в Гданьске в Польше.

 

Да, я знаю.

Виктор Гюго — это название проспекта, а Сигурд Паульссон — это водитель грузовика из Рейкьявика; вот оно как; всё течёт, всё изменяется, и мировая история — это отлаженный шейкер в руках обезумевшего бармена, который всё никак не угомонится. Никому не ведомо, пьёт ли кто-нибудь все эти коктейли; очевидно, и в баре-то никого нет, кроме придурка официанта, у которого во рту привкус крови.

 

Да знаю я,

Мне страшно, ведь я суеверный, а сейчас на дворе пятница тринадцатое. Напряжение растёт: ведь до сих пор ещё ничего не произошло, и скоро ты сам учинишь какую-нибудь катастрофу, лишь бы не томиться.

 

Да,

Я рад, что дождь такой дождливый, а песня по радио такая нейтральная. Флейта фальшивит, онемела на сквозняке из полуоткрытой балконной двери.

 

Я знаю,

Те события, которых я боюсь в этот день, живут своей жизнью за чудовищными стенами обширного молчания. Как события мировой истории. Всё живёт своей жизнью, кроме тебя самого. Люди живут своей жизнью, а каждый из нас, взятый в отдельности, корчится как червяк в безнадёжной схватке с воробьём или рыбаком. Живёт несамостоятельно.

 

Да-да, вот именно, я знаю,

Дружба — двустороннее разоружение, а мир и мировая история за полуоткрытой балконной дверью разоружаться не собираются. Сегодня просто неподходящий день для принятия мер. Сегодняшний день не подходит ни для того, чтобы изменить мир, ни для того, чтобы его постичь, ни для того, чтобы его взорвать. Да и как совершить это последнее, не имея в своём арсенале достаточно мощного оружия?

 

Знаю,

Я перепуган, а испугом делу не поможешь. Против испуга есть сотня справедливых аргументов, да ни один на него не действует. Хотел бы я быть зверем или сверхчеловеком. Тогда я был бы настолько безмозгл, что у меня не хватало бы ума бояться. Не пора ли часам пробить полночь?

 

Ух ты,

Кажется, сирены завыли. Внутри меня пожар? Или они просто будут ждать под балконом с поролоновыми матрасами? Вот там опять захлопали досками — так, что от всех домов отдаётся. Кто-то явно что-то строит. И день и ночь кипит работа. А потом выдёргивают гвозди, их тянут гвоздодёрами, молотками, так рьяно, что отчаянный визг этих гвоздей пробирает до костей или как там говорится.

 

Знаю,

это ожидание невыносимо; оно будто положило на меня чёрную телефонную трубку своих дум и приговорило меня к сомбреро молчания.

И к проблемам с электричеством-отоплением-водой-бензином-телефонными счетами.

Подумать только, как нелепо кончается этот двадцатый век: в конце прошлого века все эти вещи только-только изобретали.

А теперь за них платят.

 

Ну да,

а за что сейчас не приходится платить! Я уж молчу про кислотные дожди, гибнущие водоёмы и озоновый слой. Лучше о них не вспоминать в такой день. Пятница тринадцатое. А то помру со страху. Может быть, мы живём в какой-то непрекращающейся бесконечной пятнице. Тринадцатом. Надо над этим подумать. Водоёмы гибнут. Страшные слова, правда? Я думаю о живой воде.

 

Знаю,

я рыдаю как дурак. А они всё ещё выходят на охоту — старые тигры морей, и кого-то тошнит на палубе. Птицы орут, побратимы поют, и киты, очевидно, тоже поют, хочется спросить: а кто, собственно, не поёт? Поёт и вопит. Ну, вот зачем? Чтобы дать о себе знать? Граница между мной и миром и тобой. Угроза? Любовь? Не знаю. Невтерпёж им, как сказал бы один старик, с которым я когда-то был знаком. Невтерпёж.

Ну да. Одно сплошное пение. Без передышки. Старый тигр сам, видимо, не поёт, но внутри него что-то поёт. Что есть мочи.

 

Знаю, знаю;

Сейчас я вспомнил, что мне недавно пришло в голову: они же на полном серьёзе стали искать нефть в северо-восточной части Исландии. В моём подсознании. Нефть! Да такое было бы просто у всех на устах в те времена, когда я однажды, нет, многажды, проехал по той земле на тракторе «Фэрмал Каб», вцепившись в руль. Подумать только, подо всем этим нефть! Неудивительно, что по временам ты становился таким странным.

 

Да,

Я знаю. Кому-то невтерпеж. Поют. Вот и я сейчас запою. Ей-богу, запою. Облекусь личиной мужества. И нрав мой и разум неколебим. Я дам о себе знать. И плевать на эти сирены. Я дам знать о том, что есть граница между мной и миром. Угроза? Любовь?

 

Не знаю.

Перевод Ольги Маркеловой

© Tim Stridmann