Халльдоур Лакснесс

Герпла

отрывок из романа

Ниже печатается отрывок из романа Халлдора Дакснесса «Герпла» (сага о викингах), вышедшего в 1952 году. Действие романа происходит в XI веке. Тема его — пересказ древней саги о двух побратимах: Торгейре, воине норвежского короля Улафа, и скальде Тормоде.

Получив весть об убийстве Торгейра, Тормод, — верный своему побратиму, оставляет жену и. детей и отправляется на поиски убийц, чтобы отомстить им. После, ряда приключений он попадает в Гренландию — страну инуитов (инуит — по-эскимосски человек).

Взяв за основу исторические события, описанные в древней саге о побратимах, Лакснесс использует этот материал для развенчания викингов; всех их он изображает не героями, какими они воспевались в сагах, а жестокими насильниками, для которых убийство стало ремеслом. Палачом и садистом выведен в романе и король Улаф.

Сам Лакснесс сообщил о своем романе «Герпла» на страницах «Ланд ог фольк»:

«Эта книга стоила мне колоссального труда и поглотила много сил. Должен сознаться, что я неоднократно готов был отказаться от нее. Но она стала для меня велением долга — я обязан был ее написать, иначе я. остался бы несчастным человеком на всю жизнь.

В книге высмеивается и развенчивается культ героя; в ней показано, что самую важную роль в истории играют простые люди. Многие из проблем, поставленных в книге, актуальны и сейчас. В наше время тоже немало болтают ö героях… Но я не считаю, что нужно делить человечество на героев и толпу».

Заново пересматривая события далеких исторических эпох, Лакснесс в этом романе показывает, сколь тягостна война для простых людей, как она гибельно, отражается на жизни народов и как во все эпохи исторического развития простые люди стремились к миру.

Инуиты

А теперь сказ пойдет об инуитах — народе, населяющем берега самых северных фиордов Гренландии, ее мысы, шхеры, острова. Как только с моря открывается вид на эту страну, сразу же в глаза бросаются высокие глетчеры. Говорят, они тянутся вплоть до самой Швеции. Но нигде не видно и следа человеческой жизни. По преданию, народ этот сам себя назвал инуитами; это слово означает у них то же, что у нас «люди».

Инуиты — один из самых мирных и счастливых народов, какие только упоминаются в древних книгах. У них нет скота, они не возделывают землю, не владеют ни пашнями, ни лугами. Зато они очень ловкие охотники, не знающие, что такое промах. Белых медведей они ловят в каменные ловушки, оленей заманивают в загоны и бьют их там или же теснят к морю, где другие охотники с лодок стреляют их из луков. Особенно ценятся у них оленьи шкуры, языки и нежное мясо седловины. Охотники гонят морских птиц и рыб к берегу, а затем бьют: птиц — одним копьем, рыб — другим. Инуиты мчатся по замерзшему морю на собаках и, найдя разводье, кладут на его края гнилые рыбьи пузыри и тюленью печень, а когда появляется привлеченная приманкой гренландская акула, убивают ее острогой.

Одежда, которую носят инуиты — звериные шкуры, а под ними птичьи кожи, — у норманнов считается недостойной человека и подходящей для одних только троллей. Плавают инуиты на маленьких лодках-одиночках, называемых на нордическом языке «кейпель». Изготовляют они эти лодки так искусно, что им не страшна никакая буря. Есть у инуитов и лодки, сделанные из кож; на них плавают женщины, носящие брюки. Никто никогда не слыхал, чтобы лодки эти сели на мель или затонули. Поэтому и существует пословица: «инуит в воде не тонет».

Говорят, что, хотя климат в этой стране более суров, чем в каком-либо другом обжитом краю, инуиты считают его хорошим и чувствуют себя отлично при любой погоде. Холода там стоят лютые, но никто не замерзает. Бураны там бушуют свирепые и земля покрывается толстым снежным покровом, но мы никогда не слыхали, чтобы кто-нибудь из инуитов окоченел. Землю они не считают основой жизни, огонь же называют своим лучшим другом и ставят его на второе место после самых главных богов: Хозяина луны и однорукой Матери морского зверя.

Утверждают также, что хотя инуиты — замечательные стрелки и охотники, они не могут без слез смотреть на кровь человека. Им не присуще стремление убивать людей, свойственное другим народам, они не знают орудий, применяемых убийцами в других странах. У инуитов длинные иссиня-черные волосы и крупные рты. Когда от рыболовов, побывавших в южной части страны, они впервые узнали о норманнах, высадившихся в Гренландии, и услышали об их обычаях, когда впервые узнали о своих сородичах, павших от руки пришельцев, они были так поражены этим странным и, как им казалось, безумным поведением, что дали норманнам имя по их занятию, которое представлялось инуитам наиболее нелепым: они назвали их «морманнами», что означает «убийцы». А поскольку инуиты вообще не представляли себе, как можно убить человека, они ничего не знали ни о мщении, ни о наказаниях, по справедливости налагаемых за убийство.

Норманны уничтожали инуитов всюду, где только встречали их, группами или в одиночку. Если они обнаруживали жилище инуитов — палатки из звериных шкур — на мысу или на островах, то сжигали их или уничтожали каким-либо иным способом и умерщвляли любое попадавшееся им живое существо. Кожа у норманнов была светлая, волосы — русые и глаза — белесые. Поэтому инуиты и назвали их «бесцветными морманнами», или «бледными убийцами».

Инуиты живут не в одиночку, а общиной и весной отправляются охотиться далеко на юг, лишь изредка подолгу оставаясь на одном месте. К концу лета они снова держат путь на север. Те места, где они на короткое время разбивают палатки, называют становищами.

Однажды норманны сожгли одно такое становище, убили всех, кто не успел спрятаться в расщелинах скал, и уничтожили все орудия труда инуитов. Вскоре, после этого разыгралась страшная буря. И с норманнами случилось то, что никогда не может произойти с инуитами: их корабль разбился о прибрежные скалы. А так как норманны не умели плавать, то все находившиеся на корабле утонули, и только скальд Тормод Бессасон, родом из Исландии, остался в живых. Он умел хорошо плавать и некоторое время держался на воде, пока волна не швырнула его и он не запутался в водорослях. В поисках спасения Тормод стал кричать и звать на помощь.

Вскоре буря утихла. Оставшиеся в живых после нападения норманнов инуиты вместе со своими собаками направлялись на север в поисках более безопасного убежища. Они плыли в кейпелях, которые норманны забыли сжечь. Когда женщины гребли, огибая мыс, они услышали вопли, раздававшиеся из водорослей, и вскоре обнаружили Тормода-скальда, окоченевшего, со сломанной ногой. Инуиты, не знающие, что такое справедливость, спасли Тормода-скальда, своего врага, от смерти и начали лечить его. А лечили они его так: пели над ним. Давали пить горячую тюленью кровь. Заставляли съедать сгнившую птицу вместе с перьями. Клали на него собак.

Много мертвецов с корабля, где находился Тормод, плавало в водорослях. Инуиты клали им в рот по куску сала и относили трупы на скалы. Но хотя доброта этих людей превосходила их ум и знания, все же они понимали, какой опасности подвергаются с тех пор, как среди них оказался бледный убийца. Правда, он потерпел кораблекрушение и был болен, но они знали, что он начнет их убивать, лишь только поправится.

Останавливаясь на ночлег, они всякий раз помещали бледного убийцу вместе с собаками и заставляли погонщиков сторожить его. Ближе к ночи собаки начинали выть, а некоторые из них отличались особой злостью, и находиться среди них было не слишком приятно. Тормод понимал, что у него один только выход — следовать за своими спасителями, какими бы они глухими путями ни шли. Иначе он останется один, беспомощный, и будет обречен на верную смерть в этой ледяной пустыне.

Лето подходило к концу. Инуиты собрали все свои пожитки, отнесли их на лодки, в которых плыли женщины. Туда же поместили новорожденных детей и собак. Все мужчины, еще сохранившие силы, плыли каждый в своем кейпеле. Стремясь показать женщинам свою любовь, они часто опрокидывали кейпели так, что лодка долго держалась на воде килем кверху — это считалось высшим проявлением вежливости.

Тормод был поражен медлительностью движений этих людей, готовящихся к долгому путешествию. Ему казалось, что они не ходят, а скользят, словно люди, которых видишь во сне. Никто не спешил, никто никого не торопил. Зачастую лодки подготовляли к отплытию только к вечеру. Тормоду было неприятно видеть людей, все делавших медленно, неторопливо, как если бы они играли, а не трудились. И все же инуиты уходили все дальше на север, постепенно удаляясь от селения норманнов. Но они делали короткие переходы. Обогнув мыс и войдя в новый фиорд, они считали, что на сегодня довольно, и женщины начинали грести к берегу, выносили из лодок скарб, детей, собак и Тормода-скальда. Затем лодки вытаскивали на берег, ставили палатки, шумно и весело варили рыбу и потом ложились спать. Или же плыли в глубь фиорда, держась вблизи прибрежных скал, а после короткого перехода отдыхали. Никогда они не удалялись от берега, не уходили в открытое море. Парусов они тоже не знали. Добравшись после нескольких дней пути до конца фиорда, они поворачивали назад и начинали плыть вдоль противоположного берега. После охоты инуиты обычно некоторое время оставались на одном месте. Иной раз, бывало, они несли на себе и лодки, и все свое имущество, направляясь через песчаную косу, расположенную у подножья горы, к следующему фиорду.

Женщины ставили палатки, прикрепляя их к вертикально поставленным веслам, а мужчины охотились на лис и зайцев или шли по следам мускусного быка, или выслеживали морского зверя — тюленей, моржей и белых медведей. У инуитов в определенных местах хранились запасы пищи; они всегда оставляли на стоянках китовое и тюленье мясо, чтобы, когда они сами или другие охотники придут сюда, у них была пища. Клыки зверей, шкуры, а также жир инуиты забирали с собой. Они всегда радовались, встречая других охотников — своих сородичей. Тогда инуиты останавливались на несколько дней, варили жирное мясо, пели «хей и хи», устраивали пиршество.

Удивительная весть о том, что одна группа инуитов везет вместе со своими пожитками Тормода-скальда, быстро разнеслась среди охотников. Большинство из них никогда раньше не видело «бледных убийц», а некоторые удивленно спрашивали, что это за зверь и почему его держат вместе с собаками? Другие же говорили, что Тормод-скальд происходит из рода бесцветных инуитов, не знавших иных добродетелей, кроме убийства. Рассказывали, что «бледные убийцы» напали на становище инуитов на юге и убили всех, кого смогли настичь. Среди убитых были и искусные погонщики собак, и женщины, лучше других умевшие топить жир. И каждый из охотников радовался тому, что Хозяин луны и Мать морского зверя уберегли его от более близкого знакомства с бесцветными убийцами, о которых они слышали только из сказаний мудрецов.

И вот Тормод лежит по ночам среди собак, на краю света, где обитает смерть. Печальна его судьба, и убийца Торгейра Хаварссона так далек от его оружия, как никогда раньше. Одна мечта живет в груди Тормода: надежда на то, что наступит день — каким он еще кажется далеким, — когда он встретит могущественного короля, которому служил Торгейр и который теперь со славой царствует в Норвегии. И хотя возможность мщения, что позволила бы ему предстать перед лицом короля, отступает все дальше и дальше, ему хочется сложить такую хвалебную песнь в честь короля, которая навеки сохранится в памяти людей. И хотя час мщения отодвигался, скальд верит: король простит его, ибо в поисках убийцы викинга Торгейра он проделал такой далекий путь.

Нелегко по ночам отвлекаться от постоянного воя собак и думать о величии короля Улафа, восхвалять его воинов и мечтать о том, как он сам — Тормод-скальд — войдет в королевские покои и будет приветствовать своего господина. Пока Тормод размышлял над всем этим, нога его срасталась, хотя так и осталась кривой и ходить ему было трудно. На другую ногу он хромал со времени обвала на горе Эгур.

После нескольких дней пути на север инуиты наконец подошли к месту, где среди голых горных вершин глетчеры спускаются прямо к морю. Погода ухудшилась. Много дней стояли они в палатках, занесенные снегом. В конце концов дошли до своего постоянного становища, до каменных хижин на мысу. Здесь их ждали оставшиеся дома старики, дети и бесчисленное множество собак.

Инуиты вынесли на берег лодки, тщательно их смазали и прикрепили на высоких шестах, чтобы их не могли грызть собаки. После этого они стали готовить хижины, палатки, сани и все остальное к зиме. У них существовал такой обычай: в хорошую погоду, лунной ночью мчаться на собаках по замерзшему фиорду до открытого моря и там ловить тюленей — мясо моржей и тюленей считалось самой лакомой пищей. К зиме готовились все. Одни носили водоросли и складывали их на крыши, сверху покрывая снегом, другие развешивали по стенам хижин шкуры, устраивали очаги и мастерили светильники: жира и сала для освещения у них было достаточно. В этой стране зимой светила луна, а не солнце и поэтому Хозяин луны считался лучшим из богов. Постепенно солнечный свет исчезал, и днем только на несколько коротких мгновений можно было различить свою руку.

К тому времени собаки уже настолько привыкли к Тормоду, что на него уже не рычали и не проявляли готовности разорвать его в клочки, как это было раньше. Да и люди стали к нему добрее: сажали его среди собак на почетное место, рядом с ииуитами, которые их сторожили и ухаживали за ними. Тормоду дали хорошую куртку и штаны из тюленьей кожи, несколько шкур, на которых он мог бы спать, и поместили его в укрытое место, предназначенное для ощенившихся и больных старых собак, таких умных и преданных, что их не следовало убивать. Здоровые собаки жили в ямах, вырытых в снегу, или просто под открытым небом. Их связывали вместе веревками из водорослей; только такие веревки они не могли перегрызть. Когда снег шел несколько дней подряд и засыпал собак, их откапывали и кормили.

Тормод не слышал ничего, кроме свиста бурь да воя собак, и не видел дневного света. Для такого великого скальда жизнь стала безрадостной. Ему казалось, что он уже мертвец, попавший в царство теней. Лишь прекрасные образы короля Улафа Харальдссона и побратима Торгейра, которые вставали перед его внутренним взором, лишь мечта о том, что он еще будет служить королю, придавали ему силы.

И вот Тормод-скальд живет здесь. Его хорошо кормят: салом, кровью и гнилой птицей, которую едят вместе с перьями, белыми куропатками, которых едят вместе с зобом. Первое время он редко видел людей — инуиты боялись близко подходить к нему, чтобы он по обычаю своих родичей не стал их убивать. Правда, Тормод долго болел и плохо переносил непривычную пищу…

Однажды утром, в холодный день, каких так много в Гренландии, Тормод проснулся в своей собачьей конуре оттого, что на краю его ложа сидели старик с дочерью, пели «хей и хи» и били в барабан. Они пришли приветствовать его и угостить тюленьей печенью — у инуитов она считается самым изысканным лакомством. После того как отец и дочь осмелились петь для белого убийцы и угощать его лакомой пищей, а он слушал их пение и съел тюленью печень, инуиты стали относиться к гостю еще лучше; и многие из тех, кто раньше не удостаивал его взглядом, словно он был пустым местом, теперь с доброжелательной улыбкой отрезали ему куски мяса и смотрели на него.

Однажды вечером Тормода повели в хижину. В ней жили семь семейств; днем и ночью здесь находилось тридцать человек. К нему подошла девушка, которая однажды разбудила его поутру песней и предложила лакомства. Она радушно приветствовала белого убийцу, пригласила его сесть и радоваться вместе с остальными. Девушку звали Люка. В тот вечер инуиты много и долго пели под звуки барабана. Казалось, они простили бледному человеку горе, которое его народ причинил им. И когда стали укладываться спать, Тормода не выгнали к собакам, а предложили лечь в красивый спальный мешок из шкур, расшитый и украшенный разноцветными жемчужинами. И девушка Люка подошла и забралась в его мешок. Надо сказать, что в этой стране красивые девушки часто моют голову и тело мочой и жирно намазываются мазями, по мнению норманнов, более всего походящими на рыбий жир. Тормод-скальд на первый раз не протестовал.

Но на следующий вечер, когда Люка влезла в мешок, он отвернулся от нее. А на третий вечер так разлегся в мешке, что ей не осталось места. Она отошла к стене и заплакала. Его это очень удивило. Другие женщины подошли к ней, пытаясь утешить, а мужчины, бившие в барабан, запели «ай и о» и начали раскачиваться взад и вперед, а некоторые пели, зажав голову между колен. Они пели о том, что бледный убийца не хочет спать с человеческой дочерью, пели о том, что высокомерный гость отказывается от доброго куска сала, предложенного ему охотниками.

«Большая печаль царит теперь среди добрых людей, ай-ай! Не стыдно ли тебе, жабры трепещут у молодого лосося, выброшенного на берег, а только что он весело разрезал волны хвостом… Аяй, аяй!» — так пели они.

И все улегшиеся было спать поднялись и тоже стали петь, прерывая пение жалобами и причитаниями. Наконец несколько человек вышли вперед и предложили бледному убийце своих дочерей, еще никогда не спавших с мужчинами, если они ему нравятся больше. Нашлись и такие, кто предложил ему своих жен, если только они на это согласятся. Что же касается Люки, то у нее должен быть муж, которого она сама выберет.

Тормод посмотрел на других женщин; от них пахло так же, как от Люки. Он знал обычай охотников: кто не хочет жить с женщиной, обрекается на то, чтобы ночевать с собаками и просыпаться от страшных укусов блох. И понял, что ему ничего не остается, как смириться с обычаем. Наконец он сказал, что девушка Люка будет спать с ним в меховом мешке, который она жевала своими зубами, чтобы он стал мягким, и украсила драгоценными жемчужинами. Он сказал, что женщина, обладающая таким красивым мешком, должна быть очень почитаема охотниками. Услышав эти слова, все очень обрадовались, и одни начали хвалить бога, сделавшего луну своим становищем, другие — славить однорукую Мать морского зверя. Люка, смущенная, отошла от стены, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она была благодарна бледному человеку за то, что он отказался от других женщин, но все еще продолжала всхлипывать. И сердце Тормода смягчилось потому, что он нашел женщину, измеряющую свое счастье слезами. А когда он раньше, у себя в стране, расставался с прекраснейшими женщинами, их глаза оставались сухими. И он сказал:

— Неважно, что люди называют благоуханием. То, что для одного народа благовоние, для другого — вонь. И, конечно, она будет моей женщиной.

Время шло.

Тормод-скальд не мог прийти в себя от удивления. В то время как норманны страдали от неурожая, голода, от мора людей и падежа скота, здесь — на самом краю света, почти за пределами жизни — был избыток всего, что нужно для благосостояния: орудий труда, жилищ и лодок, одежды и обуви, пищи, топлива.

У норманнов, на юге страны, слагали мало песен; их скальды были скучны и бездарны. А здесь звучали длинные, нескончаемые песни и все были скальдами. И когда один инуит поднимался и запевал, все охотники начинали ему вторить, и в тот день уже не прекращали петь.

Норманны на юго-западе жили в постоянном страхе перед непогодой, которая грозила им с моря и суши, а здесь зима с долгими снежными буранами и жгучими морозами совсем не пугала людей. Инуиты сидели вокруг каменного очага, в котором пылал огонь, и чувствовали себя лучше всего, когда снег совсем заносил их хижины и под луной, на снежной равнине, не оставалось даже намека на человеческое жилье. Сильные парни только прокапывали в крыше отверстие для дыма. Днем и ночью горели светильники, и в занесенных снегом жилищах инуитов было так жарко, что все ходили почти голые, чуть опоясываясь шкурами. Работы хватало всем: одни готовили пищу и чистили жилище, другие вытесывали из камня утварь или вытачивали из кости стрелы и копья. Они не применяли никаких железных орудий, а просто обтачивали одну кость другой, более твердой. Вместо гвоздей использовали ремни. Мужчины готовили шкуры для одежды: били их деревянными палками, скоблили острыми камнями, жевали зубами. Женщины сшивали кожи птиц для изготовления нижнего белья. Нитками служили китовые жилы, а иголками — зубы зайца. Но не было никого, кто стремился бы к битвам или жаждал военной славы.

Тормод попал к народу, жившему в мире и согласии, к народу, который ни с кем не воевал, где каждый был помощником своему соседу и ни у кого, кроме одиноких, не было причин жаловаться. Этот народ жил в счастье и довольстве в той самой стране, где норманнов встречали нужда, голод и смерть. Хотя инуитам были известны многие виды искусства, помогающие наслаждаться жизнью, хотя они знали счастье, проистекающее из тюленьего жира, счастье, более верное и более прекрасное, чем то, что приносит золото, — счастье творить свою судьбу в своей стране, — все же гость инуитов считал все это не имеющим никакой цены.

Когда, пытаясь чем-нибудь заняться, Тормод брал в руки инструменты для резьбы или другого ремесла, руки его не слушались—а ведь раньше у него на родине все как бы играло в его руках. На языке инуитов он научился понимать ровно столько, сколько понимает собака, слушая человеческий голос. А когда инуиты садились в круг, слагали свои песни и каждый пел, как мог, скальд крепко зажимал уши, чтобы не слышать. Он никак не мог постичь, о чем может петь народ, который никогда не совершал подвигов. Но самым нелепым Тормод считал то, что этому народу никогда и в голову не приходило, как прекрасно и благородно подчиняться мужественным королям или другим вождям, возвеличившимся над остальными людьми своими славными победами, или замечательными завоеваниями, или своими воинами и скальдами. Тормоду казалось странным, что здесь нет великих людей, повелевающих малыми. Это его настолько возмущало, что день и ночь им владела одна-единственная мысль: какое несчастье, что благородные викинги и скальды не обладают мощью, позволяющей уничтожить весь этот глупый, скучный народ!

Тормод-скальд наконец привык питаться тюленьей печенью. Но инуиты начали косо смотреть на то, что Люка давала ему лакомые куски сверх тех, какие мужчины обычно получали от своих женщин. Им не нравилось также и то, что она кормила его, тогда как другие мужчины ели без помощи своих женщин.

И вот однажды старый мудрец — тот, кто мог говорить с Хозяином луны, — подошел к супругам и сказал Тормоду, что ни одна жена в становище не вправе давать мужу больше еды, чем другие жены своим мужьям. Инуиты недовольны также тем, что, когда все поют, бледный человек всегда бормочет себе в бороду что-то заунывное. Им хотелось бы знать, почему он это делает.

Тормод ответил, что получает больше тюленьей печени, чем остальные, по праву, ибо он воин Улафа Харальдссона, самого замечательного из королей, власть которого простирается над всем Севером. Он верен королю ради своего побратима и, когда другие поют, всегда возносит ему хвалу. Но мудрец почти ничего не понял из этой речи. Он только спросил: «Умеет ли этот Улаф лучше управлять собаками, чем другие?» И нечего этому удивляться: инуиты ничего не знали о других странах и никогда не слыхали о королях и викингах.

Но вот зима, которая не была короче других, стала подходить к концу. Лучи света уже прорезывали ночной мрак, и люди с тонким чутьем уже рассказывали, что Мать морского зверя дышит теплом на землю со своего становища на далеком мере. И когда солнце послало своих светлых небесных собак на юг от глетчера и Хозяин луны, полуночный страж, отправился спать, люди разбудили своих земных собак, очистили снег с саней и отправились искать дары, которые Однорукая богиня оставила для них на берегу.

Тормод сидел в хижине и мечтал о подвигах, более великих, чем охота на тюленей и моржей. Жена, что была дана ему по закону, ушла на берег, и он от скуки стал развлекаться тем, что соблазнял работавших в хижине женщин. Это вызвало ропот среди охотников, а женщины стали ревновать друг друга, ибо многие хотели спать с бесцветным убийцей, а мужчины были этим опечалены. Казалось, наступил конец благопристойности, в которой должны жить женщины.

И вот однажды вечером жена Тормода — Люка нашла на ложе убийцы свою сестру, девушку Мамлюку. Она пыталась согнать ее, но девушка не захотела встать, ибо ее обуревала любовь. Люка отошла к стене и заплакала. К Мамлюке подошла мать, села возле нее на корточки и начала плакать навзрыд изо всех сил. Потом к ним приблизились родственницы и подруги, и начался великий плач. И все же девушка не поднималась с ложа Тормода.

На Севере существует такой неписаный закон: тот, кто соблазняет чужих жен, по справедливости заслуживает смерти. Но, как уже было сказано раньше, инуиты не знали, что такое справедливость; они и не знали, что такое месть. Если муж без причины бросал жену, оставляя ее в печали, и у нее на глазах брал себе другую женщину, это считалось самой большой виной и каралось более жестоко, чем какое-либо иное преступление. Страшное наказание заключалось в следующем: брали пестрогрудого дрозда и дули ему в клюв, чтобы тем самым выдуть из себя гнев. Затем птицу впускали в хижину преступника и все покидали его жилье. С этого дня люди не замечали больше преступника, не видели и не слышали его; он вынужден был жить в одиночестве, а тот, кто одинок, — мертв.

Ночи стали светлее. Уже пора было сниматься с места и переходить на летнее становище. И вот инуиты заметили, что в хижину влетел дрозд; страх переполнял его птичье сердце, и дрозд начал бить крыльями под самой крышей. Инуиты умолкли. Всех охватил страх. Они встали и быстро вышли из хижины. Один за другим ушли все родственники Тормода — жена и сестра жены, и весь род, и все женщины, ранее с благосклонностью взиравшие на гостя. И все уносили свое имущество.

Тормод остался наедине с птицей. Он сидел, прислушиваясь к тому, как она била крыльями о крышу, и ожидая, что все вернутся. Но никто не возвращался. Тогда он встал, открыл дверь и выпустил дрозда, чтобы тот улетел, куда захочет, тем путем, какой Хозяин луны и Мать морского зверя указывают птицам. Потом Тормод вышел из хижины и крикнул, что птица улетела. Но никто его не слышал.

Было уже совсем светло, и по ночам можно было работать. Все вокруг зимнего становища наполнилось жизнью и движением, и Тормод подумал, что охотники снимутся с места этой же ночью. Но когда он обращался к кому-нибудь со словами, выученными им на языке инуитов, ни один человек его не слушал. А когда он касался кого-либо, пытаясь обратить на себя внимание, инуиты молча отходили от него. Никто не смотрел на него, будто на нем был шлем, делавший его невидимым. Тогда Тормод поступил так, как многие: если им изменяет любовница, они вновь ищут милостей жены. Он подошел к работавшей Люке и спросил, почему она не накормила его. Но и жена не слышала и не видела его. А когда он дотронулся до нее, она испугалась, будто с неба на нее внезапно упало что-то нечистое. Она проворно отряхнулась, отошла и спряталась за спинами охотников.

Собрав свои пожитки, инуиты повезли сани и лодки по льду в море. Никто не предложил Тормоду последовать за ними. Заслышав удаляющийся лай собак и скрип саней, Тормод. понял, что он мертв.

Всю ночь он не спал, размышляя о том, как ему вновь обрести жизнь. Утром, когда он вышел из хижины, даже старики, оставшиеся на зимнем становище, не хотели ни видеть, ни звать его. Они скользили мимо него, как призраки. И те, кто был оставлен сторожить собак и жилье, не видели и не слышали Тормода — он был невидим и для них. Он подозревал, что среди оставшихся были изгнанники, подобные ему, — почти мертвецы. Собаки, узнававшие его зимой, когда он приносил им пищу, теперь больше его не обнюхивали.

Весь следующий день он ел только то, что отыскал в куче отбросов. А вечером, когда он в пустой хижине залез под жалкую шкуру, ему подумалось, как печальна судьба скальда, который когда-то был в своей стране величайшим викингом и любимцем женщин. Теперь даже собаки не чуяли его — живого мертвеца, оставшегося на краю света. Он лежал, думая о том, как вновь пробудится к жизни и воспоет хвалу королю Улафу, самому сильному и могущественному из всех королей.

Вдруг Тормод услышал ворчание собак и скрип саней по снегу, затем у входа в хижину зашелестела шкура, как это всегда бывает, когда входит инуит. Словно от могилы отвалили камень и кто-то вошел туда, где лежал мертвый скальд. Это была женщина. Она приникла к его изголовью и прижалась ртом к Тормоду. Он почувствовал ее дыхание. Это была девушка Мамлюка, его ошибка. Девушка вынула из-за пазухи тюленью печень и протянула ему. Он услышал, как девушка сказала:

— Мы ушли на юг, далеко от твоего трупа. Но когда наступила ночь, разбили палатки и все легли спать, я проснулась и поняла, что должна идти к тебе, хотя ты и мертв. Ибо я люблю тебя так сильно, что предпочитаю бить с тобой даже после смерти или совсем не жить.

Недолго оставалась она со скальдом в ночном мраке, накормила его и закутала в хорошую шкуру. Потом ушла. Она не слышала того, что он ей говорил, не отвечала мертвому человеку, но любила его с той скорбью, которой так сильны женщины. И она исчезла.

Утверждают, что девушка Мамлюка была женщиной мертвого Тормода в течение трех ночей. Каждый раз, когда охотники засыпали, она покидала становище. Но на четвертую ночь она не пришла и больше никогда не приходила.

Перевод с исландского Н. Крымовой

Рис. художника Л. Орлова

Источник: Иностранная литература, 1957, № 1.

OCR: Stridmann

© Tim Stridmann