Хутор Котхаги стоит на берегу, у подножья утеса, который круто спускается в море, в самую бухту фьорда Трим. На этом отдаленном хуторе хранятся портреты правителей двух государств: рожденной среди богатства и роскоши королевы Виктории в великолепном наряде и Наполеона Бонапарта в белом кителе, с растрепанными волосами, с глубокими морщинами на лбу; он родился в бедной семье, однако сумел покорить бо́льшую часть мира и властвовал над ней, пока враг не оказался сильнее и не обрек его на изгнание. Портреты этих двух знаменитых людей каким-то образом очутились в самом отдаленном человеческом жилье у моря. Изображения императора-победителя, о котором народ здесь уже давным-давно позабыл, и повелительницы в роскошном наряде будут жить еще долго-долго, хотя этих людей уже давно нет на свете и к власти пришли другие.
На хуторе Котхаги жила бедная вдова с тремя детьми. В ее маленьком домике, а вернее сказать, лачуге, размером не более семи-восьми локтей, было всего два окна. Домик этот сильно обветшал, но вдова утверждала, что он еще продержится до тех пор, пока не вырастут ее сыновья Гвендур и Нонни. Тогда они построят в Котхаги новый дом, а дочь Сигга к тому времени выйдет замуж.
Итак, дети росли под присмотром матери и в обществе двух королевских особ. Маленькая Сигга выросла и, как предсказывала мать, вышла замуж, нашла работу в долине и больше не возвращалась на хутор. Только вот новый дом построить никак не удавалось, хотя мальчики и подросли.
Но расскажу все по порядку.
Старший сын, Гвендур, вырос, вытянулся, — ростом-то он был высок, да не очень толков. Предприимчивостью парень не отличался и от жизни ничего не требовал, хотя детство свое провел под сенью портретов двух королевских особ. Ему казалось, что и этот дом хорош. Матери стоило немалого труда заставить его промазать навозом крышу в тех местах, где она сильнее всего протекала. Гвендур был лодырь, не заботился об овцах и никогда не успевал наточить вовремя косу. Пастор согласился конфирмовать его лишь спустя два года после того, как мальчик достиг положенного возраста. И, кроме «Отче наш», ему ничего больше не удалось выучить. Вдова говорила, что о новом доме нечего и думать, пока не вырастет Нонни.
Однажды летом маленький Нонни пас овец. Выгнав, свое стадо на косу фьорда, он присел на самом берегу. Перед ним лежало море, сияющее, широкое, необъятное, как мечта. Мечта? Раньше он никогда не задумывался о том, что за этим морем находятся далекие страны и в красивых городах живут счастливые люди. Мальчик слыхал рассказы о чужих странах и чаще всего о тех, которыми так славно управляли нарядная королева Виктория и знаменитый император Наполеон. Сам-то он пока не мечтал стать правителем: ведь на лбу у него еще ни одной морщинки не появилось — до того он был юн. Но в этот день здесь, у моря, с ним случилось что-то новое и необычное.
В хорошие, ясные дни на горизонте видны были пароходы. Иногда по морю между двумя малыми гаванями сновали крохотные катера с небольшим грузом; иногда появлялись рыбачьи лодки с красными парусами, почтовые суда. В ясные, солнечные дни удавалось разглядеть большие пассажирские пароходы, перевозившие людей и товары в далекие чужие земли. Сегодня мальчуган заметил пароход, совсем иной, нежели те, которые ему приходилось видеть раньше, — на этом было много труб; весь белый, он несся вперед, оставляя над тихой водной гладью огромные клубы дыма, похожие на волнистую шерсть. Пароход сверкал на солнце, как огромная капля росы; мальчик смотрел и дивился, пока пароход не исчез с горизонта.
Это видение запало в душу мальчика. Он рассказал дома об удивительном судне, которое ему довелось разглядеть. Однако никто из родных не поверил ему. Мать подумала, что сыну это приснилось, сестра сказала, что, должно быть, просто пролетела большая белая птица, а брат Гвендур заявил, что таких пароходов вообще не бывает.
Но вот как-то к ним зашел пастор и подтвердил: такое судно действительно видели с берега. Это пассажирский пароход для увеселительных прогулок. На таких судах путешествуют короли, королевы и другие знатные люди. На солнечных берегах стоят города, в которых они живут, там веселятся днем и ночью, там вечный праздник, и пароходы у них праздничные. В каютах панели из лиственницы, едят там на золоте и серебре, и во время обеда играет дивная музыка. Пастор постучал по дырявой крыше и сказал:
— Эта хижина долго не простоит.
— Верно, — согласилась вдова, — но мои мальчики скоро подрастут.
— Подумать только, вдруг он разобьется о шхеры, — вдруг сказал Нонни.
— Что такое? — спросил пастор.
— Я говорю о большом пароходе. А что если он пойдет ко дну?
— Не беспокойся, с большим пароходом ничего не случится, он плавает далеко от берега.
С тех пор мальчик непрестанно думал о далеких странах. В мечтах он покорял государства, властвовал над целым миром. Он возненавидел повседневный труд — ведь будни, словно цепи, сковывают человека — и преклонялся перед силой, которую дает человеку власть. Нонни жил как во сне.
Этот молчаливый юноша жадно слушал разговоры знакомых и незнакомых людей, словно надеялся в их речах найти ответ на свои вопросы; он с тоской смотрел на каждое облачко пыли под копытами лошади, мчавшейся вдаль. Он все больше погружался в мечты о подвигах и все меньше думал о хозяйстве. Пастор научил его читать и писать и в положенный срок конфирмовал. Но мальчика по-прежнему неудержимо влекли к себе королевские особы, — он внимательно разглядывал вышитое платье королевы Виктории и подолгу всматривался в глаза Наполеона, выражавшие мрачную силу воли. А хижина с каждым годом все больше и больше ветшала.
Нонни был маленький тщедушный паренек с быстрыми движениями и блуждающим взглядом, и все же людям казалось, что из мальчишки выйдет толк, — чего доброго, может и пастором станет. Но сам Нонни говорил, что если ему и позволят учиться, то уж пастором он ни за что не будет. Ну, а кем же он хочет быть? Вот об этом Нонни никому никогда не рассказывал.
— А ты и сам не знаешь, кем хочешь быть! — говорили ему часто сверстники.
— Нет, знаю и стану.
— А я-то думала, что ты мне поможешь построить новый дом, — вздыхала мать.
— Ничего-то ты не понимаешь, мать, — уклончиво отвечал он.
Вдова, изможденная и усталая, сидела, прикрыв глаза краем передника.
— Я хочу увидеть мир, мать, — говорил он, — и не успокоюсь до тех пор, пока не стану большим человеком. Вот тогда я выстрою для тебя двухэтажный дом. — «Может быть, даже за́мок», — подумал он, но не сказал: не хотел обещать лишнего. И вот Нонни отправился скитаться.
За работу платят мало, а ему платили меньше всех. И что проку от такого мечтателя, нелюдимого и слабосильного, который из-за каждого пустяка готов разреветься. Его изнуряли работой, выжимали из него последние соки и, несмотря на это, частенько называли лодырем. Он переходил с места на место и тайком плакал. Случалось, что люди жалели его и говорили, что в нем все же что-то есть. Да только вряд ли из него выйдет толк.
Нонни был парень проворный, хорошо плавал, умел разыскивать овец в горах. Но бывало и так, что юноша замечтается, забудет про овец, а они разбегутся в разные стороны, и тогда ищи их. Вот тут-то и приходилось Нонни карабкаться на самые вершины гор. Там он оставлял память о себе; собирал камни и складывал их грудою, они и поныне еще лежат там.
Годы шли чередой, один за другим. Нонни работал в разных местах и у разных людей. Другие юноши увлекались играми, мерялись силой, он же только и думал о том, как бы приодеться. Когда Нонни купил себе два хороших костюма, над ним стали подсмеиваться. Он не упускал ни единого случая побывать в городе, — уж очень ему там нравилось. В неделю он мог истратить все, что заработал за целое лето. Деньги у него расходились по мелочам, и он так ничего и не скопил, хотя к спиртным напиткам не пристрастился.
Со своими сверстниками Нонни дружбы не водил — слишком он был замкнутый парень, а верховодить над теми, кто помоложе, не умел. Два или три раза он собирался уехать за границу и уже прощался с соседями, да только средств на дорогу не хватало, и он, добравшись до города и истратив последние гроши на всякие пустяки, возвращался назад. Однажды Нонни купил очки в серебряной оправе, и хотя они были ему совсем не нужны, а только мешали работать, он никогда с ними не расставался и снимал их только на ночь.
— Ну и чудак этот парень, — говорили люди, — лучше бы помог матери построить дом.
Может быть, Нонни думал, что в очках он похож на ученого. Однако читал он не больше других и читал без разбора все, что попадалось ему под руку: рассказы о похождениях турецких или алжирских пиратов в Исландии, о крестовых походах или что-нибудь в этом роде. Книги не оказали на него особого влияния. О турках он говорил с возмущением, как и все люди, которым довелось читать об их пиратских набегах на Исландию. Как и многих других, его огорчало, что крестоносцам не удалось завоевать могилу Иисуса Христа и восстановить христианство; никаких особых мыслей он не высказывал, и с годами люди все реже и реже говорили о его чудачествах.
Однажды осенью ему удалось устроиться батраком к богатому крестьянину на хутор Дигранес. Хутор был большой и зажиточный, в жизни страны он играл немаловажную роль — его оценивали в двенадцать тысяч локтей ткани по старым ценам.
Надо сказать, что у хозяина хутора было три дочери, и во всей округе не нашлось бы более желанных невест, чем они. Где уж беднякам ухаживать за ними! Девушки молодые, в самом цвету, жили дома и еще не были просватаны. Люди поговаривали, что хоть дочки хозяина и метили высоко, однако не прочь были позабавиться и с работинками.
И вот… появился здесь молодой парень в очках, у которого имелось два костюма и который побывал на вершинах всех гор. Сестры с интересом поглядывали на него, даром что парень ростом не вышел. Средней дочери хуторянина уж очень нравилось все редкое — а молодые люди в этих краях были редкостью, — она и стала выказывать ему особое внимание. Нонни, или, как его полностью звали, Йон Гудмундсон, сразу ответил ей взаимностью. Когда наступили долгие темные вечера, молодые люди все чаще и чаще стали находить себе занятие на большом чердаке. Девушка всегда охотно заговаривала с Йоном и часами простаивала с ним под слуховым окном, звонко смеялась, расспрашивала обо всем. Парень отвечал. Говорили о городе, о том, что там можно купить в магазине, и оба радовались, что теперь есть прекрасные товары, и все благодаря мировой цивилизации! Иногда девушка надевала его очки и весело хохотала. Беседы эти всегда неожиданно прерывались, обязательно кого-нибудь из них звали вниз. После рождества девушка собиралась уезжать в Рейкьявик.
— Послушай, очкастый, кем ты, собственно, хочешь быть? — как-то спросила она у Нонни.
Ответа не последовало. Нонни нахмурился. Молчание юноши разожгло ее любопытство, и она пристала к нему:
— Ну скажи все-таки, кем же ты хочешь быть? Ты похож на одного человека, портрет которого я где-то видела.
— Никто не знает, кем я буду, — ответил он угрюмо.
— Наверное, ты хочешь быть судьей? Потому и носишь такие же очки, как наш судья? Что это тебе взбрело в голову?
— Мои очки куда лучше. И я не согласился бы стать судьей, если бы даже мне предложили эту должность, а уж добиваться ее и вовсе не стану.
Девушка рассматривала парня при тусклом свете, проникавшем сквозь слуховое окно, затем опустила глаза и вновь посмотрела на него. «Даже если бы ему предложили должность судьи? Что же это за человек такой?» — раздумывала она. Парень, не желавший стать судьей, даже если бы ему предложили эту должность, возвысился в ее глазах. Но поделиться своими мыслями она ни с кем не посмела из боязни, что ее поднимут на смех. Хотя Йон был сыном бедного крестьянина, что-то в его глазах не давало ей покоя. Разве не бывает таких случаев, когда бедные молодые люди с сильным характером выходят в люди без посторонней помощи? Она читала об этом в книгах. Может быть, Йон один из таких.
Через несколько дней после этого разговора молодые люди снова встретились. Девушке что-то понадобилось в самом отдаленном углу чердака. Почему-то такая необходимость возникала непременно по вечерам. Йон вышел из своей каморки. Девушка сказала ему, что ей нужно кое-что разыскать в шкафу, но она очень боится темноты, так пусть Йон побудет здесь. Они стояли возле шкафа, в самом углу, под скатом крыши. Было совсем темно, и как-то получилось, что они поцеловались. Поцелуй был долгий, губы у девушки мягкие и горячие. Но как только на лестнице послышались чьи-то шаги, девушка немедленно исчезла, позабыв, за чем приходила, а быть может, она уже и нашла то, что искала.
Прошло много времени, однако Йону и хозяйской дочке больше ни разу не удалось побыть наедине. Он каждый вечер ждал ее на чердаке, но девушка не приходила. Ему случалось видеть ее днем во дворе, и всегда она была чем-то занята, на лице ее появилось какое-то новое выражение. Нонни полюбил девушку. Она занимала его мысли днем и ночью.
Перед самым рождеством он встретил ее в церкви, которую убирали к празднику. Одетая в толстую вязаную кофту, она чистила канделябры возле алтаря. И такой красивой показалась ему эта девушка, стоявшая перед распятием, что Йон залюбовался ею.
Он снял шапку.
— Ты не хочешь разговаривать со мной?
— Нет, — ответила она, улыбаясь.
— Ты сердишься за то, что я не ответил на твой вопрос в тот раз?
— О чем же это я тебя спросила? Что-то не помню.
— Ты спросила меня, кем я хочу быть.
Нонни подошел к ней близко-близко, испытующе посмотрел на нее. В его взгляде чувствовалась то сильная воля, то неуверенность. Он сказал:
— Я хочу стать знаменитым человеком и стану.
— Здесь, в округе? — спросила девушка удивленно и даже перестала работать.
— Нет, здесь нельзя стать знаменитым. Я скоро уеду за границу. Ты будешь меня ждать?
— Если ты уедешь ненадолго, — ответила она и печально опустила глаза. — Не уезжай надолго.
Нонни охотно бы пообещал вернуться поскорее, но не осмелился. Он чувствовал, что ему предстоит длительная борьба, прежде чем он завоюет мир и станет знаменитым человеком, и победы эти будут даваться нелегко.
— Мне придется долго бороться, — сказал он. — Я должен одержать много побед. Я знаю, что это трудно, но ведь и в древние времена у крестоносцев был трудный путь, и воинственным королям, например Наполеону, было нелегко подчинить себе мир. Но меня не страшит ничто, если только ты будешь ждать. Будешь ты ждать меня?
— Да, — ответила она и смущенно посмотрела ему в глаза.
Этот человек перевернул все ее взгляды на жизнь, все ее представления о возможном и невероятном, о времени и пространстве. Она не знала, что и думать о нем.
Он хотел поцеловать ее.
— Нет, не здесь, — и она застенчиво указала на распятие. — Здесь не место.
— Кто знает, может быть, я сделаю что-нибудь и для него, — сказал Нонни, глядя на спасителя. Молодые люди поцеловались.
— А теперь уходи. — Она боялась, что кто-нибудь зайдет в церковь, ведь уже совсем рассвело.
Так завершились благочестивые труды девушки.
Пароходы приходят и уходят, Йон стоял на пристани и, наблюдая за теми счастливцами, которые уезжают и приезжают на пароходах, думал о том, что тоже когда-нибудь отправится в путь-дорогу. Дочери хуторянина два года не было дома; люди говорили, что скоро она должна вернуться, и Нонни не уезжал, все ждал ее, чтобы проститься с ней перед разлукой. Когда девушка покидала хутор, ему не удалось повидать ее. Так всегда случается. «Вот попрощаюсь с ней, тогда мне ничто уже не помешает уехать отсюда», — размышлял он.
Йон купил новые ботинки и, желая покрасоваться в них, остался в городе. В те времена даже местная знать в этом местечке редко носила ботинки. Он расплатился на постоялом дворе и, не сказав никому ни слова, отправился разгуливать в своей обнове. Несколько раз он наведывался в порт, справился, сколько стоит билет на пароход, идущий за границу. Сто крон, ответили ему. Да он никогда не наберет столько денег. «Скоро она вернется, и, надеюсь, она не разочаруется во мне оттого, что я еще не уехал, — думал Йон. — О, я сумею убедить ее, что все же уеду, уеду обязательно, отправлюсь в далекие страны, совершу такие же геройские подвиги, какими прославились другие бедные молодые люди; странствуя по белу свету, они пробили себе путь без посторонней помощи».
Наконец девушка приехала. Ее сопровождал молодой человек, которого Йон раньше никогда не видел здесь. Оказалось, что это сын судьи. Он учился в Дании и тоже собирался стать судьей. На нем была черная форма чиновника, в этих краях такой не увидишь.
Йон Гудмундсон стоял на пристани и встречал девушку, а она его не узнала. Йон подошел к ней, но она отвернулась от него. Вся семья судьи шумно и радостно встречала ее. Девушка направилась в город вместе с молодым человеком, щеголявшим в форме чиновника. Его семья окружила ее неприступным кольцом.
Йон Гудмундсон остался один. Юноша молчал, и никто не догадывался, что творится в его душе. Точно во сне, зашел он в магазин и спросил, не найдется ли для него пальто. Пальто нашлось. Уродливое, черное, узкое, с чересчур длинными рукавами. Йон купил его. Итак, у него было пальто, но денег уже не оставалось. Йон вышел из города и в раздумье бродил по долине. Потом долго лежал в овраге, уткнувшись лицом в зеленую траву. Море и сушу окутала ночь. В городе стих дневной шум. На пароходе дали сигнал к отплытию. Сирена прогудела раз, второй…
Рано или поздно все великие люди вынуждены прибегать к незаконным действиям, — ведь им тесно в обычных рамках законов нашего мира, который враждебно преследует их. Йон решил сесть на пароход, пока он не отчалил. На юноше были новые ботинки, правда, они оказались слишком велики, новое пальто, слишком узкое, но никто на него не покосился, никто не помешал ему сесть на пароход.
Пароход отчалил, вышел из гавани в открытое море и поплыл в другие, лучшие страны. Йон решил, что самое разумное спрятаться на ночь за тюки товаров, но вскоре пошел дождь, и юноша продрог до костей. Кроме того, он был очень голоден, потому что вчера забыл поесть, а тут началась качка, и ему стало плохо. Он выполз из своего укрытия, перегнулся через поручни. Его рвало. Кто-то из матросов с любопытством наблюдал за этим одиноким пассажиром, которого укачало среди ночи. Наступил рассвет. Йон, весь вымокший, сидел на бочке, ноги его беспомощно болтались, голова свесилась на грудь, глаза воспалились, лицо посинело; казалось, его вывернуло наизнанку. Мимо него по палубе проходили люди. Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу. Он с большим трудом поднял голову.
— Кто вы такой? — спросил человек с желтой повязкой на руке.
Йон Гудмундсон удивленно уставился на него и ничего не ответил.
— Куда вы едете?
— Я? — спросил Йон. — Я еду на пароходе.
— А ваш билет?
Ответа не последовало, и голова пассажира снова свесилась на грудь.
Штурман сделал еще попытку расспросить его, но человек опускал голову все ниже и ниже. Наконец штурман решил вытрясти из него ответ. Оказалось, что билета у пассажира не было.
На пароходе всегда подымается страшный шум, если обнаруживается, что у кого-нибудь нет билета. Есть у пассажира билет — значит, он человек деловой и не зря едет в другие страны. Пароходные компании гордятся тем, что перевозят деловых людей и туристов, которые имеют возможность путешествовать. А безбилетный пассажир привлекает к себе всеобщее внимание, внимание людей и закона, хотя все его преступление заключается в том, что он хочет попасть туда же, куда и другие.
На пароходе царило смятение. Как поступить с этим парнем? Капитан обязан сдать его полиции в ближайшем порту. Но, может быть, только безжалостные капитаны выдают полиции бедняков, которые хотят попасть в те края, куда их тянет, а хорошие находят способ обойти правила? Возможно, они лучше понимают бедняка, чем закон! Итак, одному из матросов разрешили купить у Йона Гудмундсона костюм, ботинки и пальто, чтобы он мог заплатить за билет. Ему подарили синие бумажные брюки, куртку и деревянные башмаки, чтобы он не явился за границу в чем мать родила. И еще до того, как пароход прибыл в порт, пассажиры собрали несколько крон и вручили их Йону Гудмундсону, чтобы ему было легче завоевать мир.
Все это происходило на рубеже века. Осенним утром женщина из прихода Хоф в Ёкульсардале доила корову. Тогда еще было выгодно держать коров, и только много позже они перестали себя оправдывать. Всем известно, что Ёкульсардаль находится в Остурланде и путь к нему лежит через пустынные глетчеры. В старинных писаниях говорится, что здесь, между глетчерами и селениями, лежащими на юге, шла старая горная дорога на север Ватнаёкуля: в древние времена в этих краях были пастбища. Но теперь кругом расстилалась пустыня. По горной дороге никто не путешествовал много сотен лет; чтобы перейти через эту каменистую, покрытую льдом местность нужно потратить целую неделю.
Я слышал, что только один человек, иностранец, верхом проделал этот путь. Говорили, что ему было все равно — останется он жив или нет. Всю дорогу он не менял лошадей, а ложась отдыхать, привязывал себя к передним ногам коня. И еще рассказывали, будто пистолет у него был все время заряжен и человек этот в любую минуту мог убить свою лошадь и сам застрелиться.
Вдруг залаяла собака. Женщина приставила к глазам руку щитком и увидела человека, спускавшегося с горы. Некоторое время она с недоумением глядела на него, — ведь с того края выгона никто никогда не появлялся. Собственно, нельзя сказать, чтобы этот человек шел, скорее он полз на четвереньках. Собака бешено лаяла на него. Так ползком человек добрался до хлева. Тут он выпрямился и, ухватившись за изгородь хлева, встал и только теперь увидел женщину. Она испуганно смотрела на гостя — босого, обтрепанного, грязного. Руки и ноги кровоточили, голова была обнажена, волосы растрепаны, лицо заросло щетиной, губы потрескались, глаза воспалились. Но все-таки похоже было, что это еще молодой человек. Видно, бросили его совсем крошечным ребенком в горах, так он и вырос. Человек что-то забормотал, но она не могла разобрать слов, и ей вдруг пришло в голову, что он один из тех армян, которые часто бежали в эти края, спасаясь от турок. Она дала ему молока. Молоко было такое густое, что пришелец с трудом пил его маленькими глотками. Потом он уселся на выгоне, вытянул свои усталые ноги и посмотрел на них. Теперь женщина уже не боялась его.
— Кто ты? — спросила она.
Он как будто не слышал. Но потом все-таки ответил, не отводя взгляда от своих окровавленных ног:
— Я Наполеон Бонапарт.
— Так, так, — сказала женщина. Она никогда раньше не слышала об этом человеке. — И ты издалека?
— Я пришел с той стороны Ватнаёкуля.
— Бедняга, что же с тобой случилось?
— Я император, — заявил он.
— Что такое? — изумилась женщина.
— Это я возродил христианство в Дании и победил турок.
— Турок? — переспросила она.
— Да, с ними теперь покончено.
— О, да, да, — согласилась женщина. — Я думаю, вам лучше всего поговорить с нашим пастором.
Человек все рассматривал свои ноги: какой долгий и трудный путь прошли они. А женщина продолжала доить корову. Когда она кончила, он все так же неподвижно сидел на поляне. Затем к гостю вышел пастор. Это был старый добрый пастор, он рад был принять пришельца у себя в доме и ухаживать за ним. Но человек был страшно изнурен, он еле держался на ногах и мог доползти только до овчарни, стоявшей на конце выгона. Туда ему и принесли поесть; он с трудом принимал пищу и спал там же, в овчарне, — ему постелили возле кормушек. Впрочем, скоро, у него появился аппетит. А на третий день пастор дал пришельцу грабли, и он молча вместе с другими работниками отправился на сенокос. Батраки дивились, что император Наполеон убирает вместе с ними сено, — это вносило некоторое разнообразие в их жизнь. Они хотели было подробно расспросить его, как возродилось христианство в Дании и как погибли турки. Но гость уселся поодаль, повернулся к ним спиной и, не отвечая на вопросы, ел свой обед. Что-то в его глазах напоминало затравленного зверя, который больше не в силах защищаться. Старый пастор всем наказал не обижать Наполеона Бонапарта и объяснил, что Наполеон — очень несчастный человек.
Да никто и не трогал Наполеона Бонапарта, или просто Парте, как его стали называть. Парте никого не задевал, он не обидел бы даже собаку. Трудно было представить себе более мирного человека, чем этот старый воинственный император. Он возился по хозяйству, все делал хорошо и разумно, своевременно и без всяких напоминаний. Но он никак не хотел идти ни в один дом на хуторе и жил в овчарне. Жена пастора дала ему одежду и мягкие исландские сапоги. К концу сенокоса всем стало ясно, что Парте толковый работник, мастер на все руки. Он привел в порядок инвентарь, исправил маленькие неполадки в хозяйстве, регулярно убирал двор и помогал очищать хлев. Когда наступила зима, он спокойно, со знанием дела стал ухаживать за скотиной пастора. Вскоре ему целиком доверили эту работу. Однако Парте терпеть не мог, когда его понукали или делали ему замечания, — это приводило его в бешенство, и он начинал возбужденно кричать:
— Я Наполеон Бонапарт!
Однажды он набросился на одного из хуторских рабочих, который вздумал поучать его. После этого случая пастор всем запретил трогать Наполеона Бонапарта. Здесь на хуторе он был гостем, и никто не имел права помыкать им. Ему разрешалось выполнять ту работу, какую он сам хотел. А работа для него всегда находилась. Однажды во время уборки урожая кто-то из работников назвал его Йоном. Наполеон вначале сделал вид, что не расслышал, но так как работник продолжал настойчиво называть его этим именем, он рассердился и закричал:
— Я Наполеон Бонапарт!
— Да нет же, тебя зовут Йон Гудмундсон.
Парте окончательно рассвирепел и крикнул:
— Убирайся, болван! — и чуть не накинулся на парня с кулаками.
Пастор распорядился, чтобы все называли пришельца так, как он хотел. Сам пастор обращался к нему всегда почтительно и называл его полным именем — Наполеон Бонапарт. Когда стало ясно, что Парте никогда не ступит ногой в дом пастора, для него поставили маленькую хибарку и даже обили ее войлоком, а пасторша дала ему свечу. Позднее для ягнят выстроили новую овчарню, а старую предоставили целиком Наполеону Бонапарту. Летом Парте покрыл крышу новой дранкой. У него был собственный перочинный ножик, миска и ложка; в одну и ту же миску ему наливали суп, клали мясо или рыбу. Если ему долго не приносили пищу, он уходил со двора. Но тогда коровы оставались без корма, и Парте в этот день уже больше ничего не делал. Поэтому пастор наказал своим работникам, чтобы они ни минуты не заставляли Парте дожидаться обеда.
Однажды осенью в приходе появился какой-то человек с севера. У него были здесь разные дела и, между прочим, дело к Наполеону Бонапарту.
— Здравствуй, дорогой Нонни!
Ответа не последовало.
— Неужели ты меня не помнишь? Мы ведь работали с тобой на хуторе Дигранес.
Никакого ответа.
— Я Йон, муж Сигги, твоей сестры. Мы поженились в прошлом году.
Бонапарт нахмурился и проявил некоторые признаки недовольства.
— Твоя мать нынче осенью переехала ко мне в дом, она просила меня передать тебе привет и вот эти варежки. — Приезжий протянул ему светлые, мягкие, плотной вязки варежки.
Наполеон рассвирепел и что-то рявкнул — это предвещало грозу. Тут уж лучше всего было молчать. Парте заявил, что он император Наполеон Бонапарт и что он не желает знать ни приезжего, ни тех, кто его прислал. А варежки показались ему самой оскорбительной насмешкой над ним. Он швырнул их через забор, проклиная подарок и гостя. С тех пор он и видеть не хотел никаких приезжих.
Шли годы. Старый пастор умер. Его похоронили, и некоторое время приход оставался без священника. Затем прибыл новый пастор.
— Кто ты такой? — спросил он Парте.
— Меня зовут Наполеон Бонапарт. Я император.
— Странно, — сказал пастор. — Как это ты стал императором?
— Я сын Наполеона Первого и английской королевы Виктории.
— Гм, — сказал новый пастор. — А как ты сюда попал?
— Я высадился здесь несколько лет тому назад. Пароход, на котором я плыл, затонул.
— По-моему, ты ошибаешься, — заметил новый пастор.
Наполеон стал злиться.
— Я слышал, ты когда-то бывал и в Дании? — спросил пастор.
— Да, — ответил Наполеон. — Я возродил христианство в Дании. Я покорил турок после того, как они покорили другие страны.
— Ты хорошо сделал, Наполеон. Благодарю тебя за это. А могу я быть чем-нибудь полезен тебе?
— Нет, никто для меня ничего не может сделать. Наполеон не нуждается в помощи.
И Наполеон, отошел от пастора, независимый, гордый; он не хотел ничьей дружбы, будь то человек или собака. Он был одинокий и сильный, он победил весь мир, ненавидел все и стоял выше всех. Никто ничего не мог сделать для Наполеона Бонапарта. Местные жители учили пастора, как ему держаться с Парте, и он прислушивался к советам прихожан, — ведь ему как пастору этого прихода было очень важно выполнить свои обязательства в отношении Наполеона Бонапарта.
Наполеон Бонапарт пережил двух священников и некоторое время жил еще при третьем. Он так и остался в этом приходе, хотя другие люди появлялись здесь и исчезали. Никто не помнит, чтобы он когда-нибудь за все годы побывал за пределами хуторских полей. Его жилье все глубже и глубже оседало, окна в нем были не больше ладони, двери покосились и так осели, что Парте мог забираться внутрь только ползком. Несколько раз, когда Наполеона не было дома, любопытные тайком проникали в его берлогу. Но там, кроме убогой постели, ничего не было. Прямо под стропилами стояла та же глиняная миска с ложкой. Он не разбил ее за все эти годы. Волосы и борода Парте не знали ножниц и так отросли, что он убирал их за ворот сорочки. Он начал рано седеть и теперь совсем побелел.
Пасторские жены всегда следили, чтобы у него была одежда. Местные жители считали хорошим предзнаменованием, что такой человек поселился именно в их краях. Наполеон никогда не болел. Никогда не интересовался деньгами, и никто не боялся, что он ляжет бременем на приход. Наоборот, это был надежный, бескорыстный человек, ведь он даже не заговаривал о плате за работу. Все уважали этого императора без империи, который так долго находился в изгнании и с достоинством переносил это.
Шли годы. Наполеон все реже и меньше говорил о своем величии, о мировой славе, он уже удовлетворялся тем, что был просто Парте, человеком, которому давным-давно надоела бесконечная борьба. Годы превращались в десятилетия и проходили. Все чаще и чаще Парте останавливался в самый разгар работы, смотрел в одну точку и раздраженно почесывал за ухом. Казалось, будто он силится что-то вспомнить и никак не может. Что же так мучило старого Наполеона Бонапарта? И вдруг он вспомнил:
— Мне кажется, я где-то потерял варежки, светлые, мягкие, плотной вязки?
Никто ничего не знал о варежках, которые потерял Бонапарт. Жена пастора дала ему варежки, она сама спряла шерсть и связала их для него.
— Может быть, эти?
— Нет, не эти.
Какие бы варежки ему ни предлагали, все они были не такими, какие потерял Наполеон Бонапарт. Он часто стоял у обочины дороги и спрашивал проезжих:
— Скажите, вам на дороге не попадались варежки, мягкие такие, светлые? — Варежки не находились.
Так он искал их до самой зимы. Но вот однажды Парте, убрав хлев, постучал в дверь пасторской кухни, как всегда, когда приходил за едой.
— Что тебе, Парте? Ты так рано захотел есть? — спросила кухарка.
— Нет, — ответил он. — Нельзя ли мне поговорить с пастором?
Когда пастор вышел к нему, Парте протянул старую, грязную, жилистую руку и сказал:
— Ну, спасибо тебе за все.
— За что ты благодаришь? — спросил пастор.
— Я благодарю тебя за ночлег, за угощение, — сказал Наполеон Бонапарт. — Я решил сегодня отправиться на родину.
— На родину? — удивился пастор.
— Да, я вдруг вспомнил, что обещал одной женщине построить дом.
— Какой женщине?
— Ну, просто женщине.
— Послушай, Парте, может быть, тебе все приснилось? Может быть, ты не Наполеон Бонапарт?
Парте почесал затылок, нахмурил брови. Ему казалось, что пастор издевается над ним.
— Разве это не ты возродил христианство в Дании?
— Я, должно быть, забыл об этом, — смущенно ответил Наполеон Бонапарт. Ему, как видно, было сейчас безразлично, стали датчане христианами или нет.
— Разве не ты победил турок, которые поработили другие страны?
Наполеон Бонапарт покачал головой. Казалось, он не считал нужным утруждать себя столь хлопотным делом, как борьба с турками. Может быть, турки были не хуже тех, кого они покоряли.
Какими незначительными кажутся нам наши победы над миром, когда мы приближаемся к тем вехам на своем пути, перед которыми все победы и все поражения — ничто.
— Который час? — спросил Наполеон Бонапарт. Раньше он никогда не интересовался временем. — Пора в дорогу, я слишком сегодня задержался. Это очень любезно с вашей стороны, господин пастор, что вы приютили меня, когда я спустился с гор. Я долго не ел и боялся идти через Ватнаёкуль. А теперь я набрался сил. Надеюсь, дома обо мне не слишком беспокоятся.
И Наполеон ушел. По дороге он заходил на разные хутора, как это делали другие, вежливо благодарил за еду и кофе.
— Куда идешь, добрый человек? — спрашивали его.
— Домой, — отвечал он. — Я обещал одной женщине сделать для нее кое-что, но задержался в дороге.
— Разве ты не Наполеон Бонапарт?
Но он качал головой и отрекался теперь от этого имени.
— Разве не ты возродил христианство в Дании?
— Что? Христианство?
— Да, и победил турок?
Он качал головой, не понимая, о чем идет речь. Он шел все дальше на север, спешил домой. Люди оборачивались, смотрели ему вслед, когда он шагал по замерзшим болотам, брел через пустошь, этот старый, изможденный человек, у которого не было даже варежек. В руках он держал маленькую палочку с острым наконечником.
В сочельник его настигла сильная пурга, которую мы все еще помним, и больше о нем никто ничего не слышал. Его нашли только весной, когда растаял снег. Он лежал на северном склоне утеса на краю фьорда Трим, там, где много лет назад стоял хутор Котхаги.
Наконец этот человек вернулся домой.
1934
Перевод с исландского: В. Морозова, А. Эмзина
Источник: Рассказы скандинавских писателей. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 147–164.
OCR: Тимофей Ермолаев