III. Тайник — Хутор на пустоши — Йоун Трёйсти — Исландская проза — Тексты

Десятилетие с 1868 по 1878 год было во многих смыслах выдающимся в истории Исландии. Тогда за несколько лет происходит больше изменений, чем прежде — за целые века, причем таких изменений, которые касаются каждого члена общества. 1869 приносит стране новый уголовный кодекс, во многих отношениях более мягкий и гуманный, чем тот, что был до этого. Тремя годами спустя, в 1872, приходит конец единовластию хреппских старост в общинах, и общины получают полную самостоятельность во всех своих делах. А через два года после этого, в 1874, страна получает полное самоуправление и законодательную власть.

В те же годы происходят крупные перемены в торговле и деловой жизни. Входит в обращение новая монета, а старая исчезает. Почтовая связь расширяется с каждым годом, горные тропы делаются более легкопроходимыми, и начинается строительство мостов и ремонт дорог в сельской местности. Судоходство в страну и вдоль ее берегов быстро разрастается, а пароходы перестают быть новинкой. Торговая монополия постепенно слабеет, торговые городки растут и становятся все лучше снабжены товарами в течение зимы, появляются мелкие признаки торговой конкуренции.

На протяжении всего этого периода в народе нарастает беспокойство и возникают движения, затрагивающие умы всех взрослых людей и побуждающие многие полезные силы к действию. Народ ощущает в себе жизнь, которой прежде почти не замечал. В первой половине этого периода людские умы больше всего увлекает за собой борьба за первую конституцию. Каждый год в округах проводятся собрания, и этот вопрос обсуждается и разъясняется простым людям. По стране распространяются газеты и брошюры, и песни свободы народных поэтов несутся на крыльях прекрасных мелодий от уха к уху и из уст в уста по всей стране. Потом наступают выборы: сначала в общинные и окружные управления, а потом — в альтинг. А за выборами приходит перемена погоды: не шторма и бури, конечно, но бодрящий, освежающий ветерок, а иногда и крепкий ветер. Избирательное право — недорогое, но ценное новшество, которое многие стремятся заполучить. И для многих важно, как им воспользуются другие. Обязанности легче исполнять, когда за ними следуют права. Многим казалось, будто теперь власть попала в их собственные руки.

И посреди всего этого праздник тысячелетия1 вносит во всю народную жизнь романтический и радостный оттенок. Никогда память о славном прошлом Исландии не пылала ярче. Никогда надежды на возрождение Исландии не были светлее. И сам народный праздник, вкупе с королевским визитом и посещением военных кораблей различных наций, принадлежит к числу наиболее выдающихся дней Исландии.

Сама природа нарядила эти годы необычайно большим числом знаменательных событий. Ей было недостаточно позволить сменять друг друга хорошим и тяжелым годам, зимним морозам и летнему теплу, и она украсила каждую главу истории огненными буквицами. В 1872 году вся Исландия содрогнулась от конвульсий потаенных сил земли. В следующем году (1873) весь север запылал от костра в Свейнагьяу2. В 1875 году горы Дингьюфьёдль осыпали весь восток таким количеством пепла, что его остатки долетели до самого Стокгольма, а в 1878 году поднялась колонна огня из Кракатиндюра, у подножия старой Геклы.

Таким в общих чертах выглядел исторический фон этого повествования.

…Прошло три года с тех событий, о которых рассказывалось в последний раз.

Но за три года случается многое… Старики становятся еще старше, а некоторые умирают, к числу людей прибавляются дети, а девушки достигают брачного возраста…

Все это произошло и в Даласвейте, к которому принадлежали Хваммюр и Хейдархваммюр — это и многое, многое другое из перечисленного выше. Все изменения этих лет произошли и там, оставив после себя следы, многие из которых были столь глубокими, что старые люди, привыкшие к старому порядку, едва узнавали собственную округу.

Но не только старые люди были сбиты с толку всеми этими новшествами.

Эйидль из Хваммюра, конечно, все еще оставался хреппским старостой, но теперь власть старосты стала лишь бледной тенью себя прежней.

Теперь появился хреппский комитет и его председатель, опиравшиеся на длинный правовой кодекс.

Комитет освободил Эйидля от всего самого худшего из связанного с должностью хреппского старосты, а именно: от дел бедноты и межхреппской рутины. Но при этом он также избавил его от повода в любое время разъезжать по округе.

Теперь появилось также предписание о горном долге3 и предписание об уничтожении лисиц и прочих хищников на пустошах, которые первый комитет сислы4 составил с большим тщанием и мастерством. Они были розданы в печатном виде в каждый дом вместе с перечнем овечьих меток, которые теперь никому не нужно было знать наизусть, да никто их наизусть и не знал, кроме Оулавюра из Хейдархваммюра. Старый метод уничтожения лисиц выходил из обращения. Большинству теперь не хватало мужества лежать у логова до последнего, и немногие готовы были разводить собак, пригодных для того, чтобы загонять лисиц. Они считались слишком свирепыми и опасными для содержания в домах. Поэтому в предписании об уничтожении лисиц было теперь указано, что их следует травить на пустошах и в норах. С этой целью хреппскому комитету был выделен на хранение лисий яд, предоставленный государственными властями. Горный долг также был одной из тех вещей, которые раньше лежали на хреппском старосте. Теперь надзор за всем этим перешел в руки хреппского комитета и был доверен его главе, председателю.

Эйидлю, конечно, был приятен отдых, однако он слегка тосковал по хлопотам.

Боргхильдюр и близко не была так рада этим нововведениям, как ожидали знавшие ее люди. Ей казалось, что власть и могущество ее супруга уменьшились настолько, что с этим стало нельзя мириться. Раньше он был первым человеком общины во всем. Теперь же он стал всего лишь полицейским. Не была она довольна и этой многоглавой властью, которую создало избирательное право. При ней никто не выделялся среди других, при ней не ценилось происходить из хорошего рода, быть хорошо воспитанным и состоятельным. Ей казалось предпочтительным то, как было раньше.

Впрочем, вскоре немного исправило ситуацию то, что во вновь избранном хреппском комитете — первом, в который прошли выборы — председателем стал ее брат, Пьетюр из Кроппюра.

Перемена, произошедшая в Хваммюре, была огромной, хотя те, кто пребывал там постоянно, едва ее заметили.

Одним из крупных изменений было то, что Борга достигла брачного возраста. Ей было уже почти восемнадцать лет, и одну зиму она уже провела в отъезде на учебе.

Женские школы были тогда редки, а школ домоводства и вовсе не существовало. Поэтому молодым девушкам некуда было обратиться за знаниями, кроме как в дома знатных людей в окрестностях или в торговых местечках. Жены знатных людей в торговых местечках — те, кого, как правило, называли «мадам» — часто брали к себе молодых и подающих надежды сельских девушек, с тем чтобы обучить их готовке, домоводству, вышивке, игре на гитаре и многому другому, давая им в это время бесплатно выполнять легкую работу у себя дома.

Борга училась в такой школе в Вогабудире, у лавочника Торгейра Оулафссона, который был наиболее гостеприимным человеком в тех местах. Там она познакомилась с домашним укладом знати и научилась иметь дело с образованными людьми, которые были там частыми гостями. Жена Торгейра была датчанкой, происходила из зажиточной семьи и отменно владела всеми женскими искусствами. Борга была смышленой и прилежной и делала большие успехи.

После этого обучения, хоть этим оно и ограничилось, в округе обычно считалось, что Борга значительно выделялась среди других девушек ее возраста, так как все они все еще воспитывались дома. А местные парни едва смели выражать ей знаки внимания, сколь бы ни были ею очарованы. Им казалось, что она так сильно их превосходит. Их отцы не были ровней Эйидлю в богатстве и уважении, а сами они отчего дома никогда не покидали.

Сама Борга ничего не знала об этом своем величии, и ничто не было ей менее свойственно, чем зазнайство и высокомерие. Она даже не была уверена, хороша ли она собой. Она слышала, как все об этом говорили, но думала, что они ей льстят. Однако ей хотелось, чтобы это было правдой.

Она была словно вновь распустившаяся роза: хрупкая и чувствительная, хоть и рано развившаяся. Веселье и обаяние, присущие ей с детских лет, обернулись зрелой доброжелательностью и женской нежностью. Несколько лет назад она была смешлива, полна детского озорства и добродушных проделок; теперь она была улыбчива, ее лицо постоянно лучилось солнцем, а всякая склонность к детским проказам пропала. Прежде она любила резвиться, бегать и прыгать, когда у нее было хорошее настроение, шаловливо смеяться и хлопать в ладоши. Теперь это была сама скромность в ее наиболее прекрасном и совершенном обличье, учтивая, как принцесса, свет всего дома и всеобщий предмет восхищения. Девушки красивее и лучше никто в округе не знал.

Она до некоторой степени унаследовала сложение и внешность от своей матери. Однако природа из предусмотрительности и чувства прекрасного словно уменьшила все пропорции. Энергичность в ее лице была не столь явной, как у ее матери, также как и гордость, а надменности не было и вовсе. Поведение ее было куда женственнее и спокойнее, чем когда-либо у Боргхильдюр. Борга была рослой, стройной, как стебелек дягиля, и красиво сложенной, с лебединой грудью и светлой кожей. Волосы у нее были темно-каштановые и густые и все время несколько спадали на виски. Глаза были темно-синие, ясные и умные. У нее был красивый цвет лица и не слишком пухлые щеки. Рот был маленький, а вот губы — несколько толще, чем у матери. Подбородок был довольно широкий, хотя это ее не портило; это было фамильной чертой в роду Боргхильдюр. С другой стороны, брови и лоб скорее указывали на сходство с родом Эйидля. Так внешность и природа обоих родителей слились в одном создании, которое будто унаследовало у каждого из них наиболее желательные черты.

Боргхильдюр относилась к дочери с большой нежностью и потакала ей во всем. Знакомые даже дивились, как она с ней носится, потому что всем было известно, как мало склонна была Боргхильдюр к нежности. Это обычно относили на счет того, что она считала Боргу своим единственным ребенком. Торстейдн все эти годы дома не появлялся, и примирения между ним и его матерью так и не произошло.

Часто случалось, что Борга выполняла работу по дому для своей матери, думая о другом или витая где-то далеко, и все у нее получалось великолепно. Это было для домашних заметным изменением, поскольку, как не могли они представить себе хозяйки хуже, чем Боргхильдюр, так не могли они и вообразить хозяйки лучше Борги. Они слушались ее из любви и уважения, а не из страха; они считали ее в доску своей; она среди них выросла, была их любимицей, и они до сих пор называли ее Боргой, как делали это, пока она была маленькой, и никогда — полным именем. И это было ей приятнее всего.

А после того, как Борга вернулась домой из торгового местечка, она, можно сказать, занялась всеми домашними работами. Ее мать к ним едва притрагивалась.

Так вышло, что за последние годы характер Боргхильдюр сильно изменился. Она стала еще раздражительнее, чем прежде, и при этом еще эксцентричнее и подозрительнее, так что ладить с ней оказалось в состоянии еще меньше людей. Часто она сидела одна в раздумьях, а иногда произносила вслух сама себе одиночные фразы, которые никто не понимал. Было очевидно, что она вела в душе некую тяжелую борьбу.

При этом дом она запускала все больше и больше. То, что всегда было ее жизнью и радостью — хозяйство, — больше не посещало ее мыслей. Теперь она была безразлична ко всему, что происходило в доме, и вверила его Борге.

В прежние дни дома редко бывал Эйидль. Теперь все поменялось. Теперь уже Боргхильдюр постоянно разъезжала по округе.

Ее первая поездка была в Хейдархваммюр, забрать покойную Йоуханну, о чем уже рассказывалось ранее. После этого она принялась устраивать похожие поездки по округе. И наконец дошло до того, что она уже и дня не проводила дома.

Прежде она занималась в доме всем и вся. Теперь она хваталась в округе за все подряд.

Чтобы найти больше поводов уехать из дома, она снова принялась заниматься своим повивальным искусством, к которому не притрагивалась много лет, а также гомеопатией.

Обращались к ней часто. Но куда чаще она направлялась, незваная, туда, где ей было известно о больных или роженицах. И она всегда брала себе сопровождающего из работников Эйидля, как бы ни обстояли дела с работой дома.

Заодно она навещала хозяек, вмешивалась в личные дела супругов, где, как она знала, не было согласия, прилагала всяческие усилия, чтобы устроить неженатым людям браки, а женатым — разводы, тщательно осматривала всех новорожденных, трогала их и ощупывала их черепа, чтобы определить, на кого они похожи, и подвергала строгой инквизиции всех родственников внебрачных детей.

Однако она щедро одаряла и помогала тем, кто выглядел достойным в ее глазах и кому приходилось нелегко.

Впрочем, в этих краях были два хутора, которых Боргхильдюр всегда сторонилась, когда разъезжала по округе. Одним из них был Хейдархваммюр. Туда она не совершала других визитов, кроме того, о котором уже рассказывалось. Другим хутором был Кроппюр, где жил ее брат Пьетюр. Там она не появлялась никогда.

Поначалу многие восприняли затею Боргхильдюр как заслуживающее восхищения проявление благородства, не могли ею нахвалиться и называли ее «великой хозяйкой». Но с ходом времени многим ее визиты начали становиться неприятны.

Потом люди стали много болтать об этих разъездах и о том, что к ним привело.

Хозяйки долгое время всячески их защищали, говоря, что они были вызваны искренней христианской любовью и священным рвением, а в особенности — стремлением воспрепятствовать «проклятой распущенности».

И действительно, Боргхильдюр весьма заботилась о приличиях. Тем не менее, было много тех, кто отвечал на эти объяснения молчанием и усмешкой.

Некоторые, как будто, склонялись к тому мнению, что Боргхильдюр временами едва владеет собой. Впрочем, называть ее помешанной или душевнобольной считали чрезмерным, так как ничего из того, что она делала, прямо на сумасшествие не указывало.

Наконец кто-то высказал толкование, будто Боргхильдюр разыскивала по всей округе… детей, которых зачал ее Эйидль.

Это толкование разнеслось повсюду, и над ним хохотали вовсю.

Маловероятно, чтобы у Боргхильдюр была во всех ее поездках одна и та же цель. Но какова бы ни была эта цель, она преследовала ее с невиданной энергией и прилагала массу усилий.

Боргхильдюр не особо состарилась за эти последние годы, но с каждым годом становилась все тучнее. Кожа ее лица потемнела и обветрела от долгого пребывания на воздухе, а под глазами появились глубокие и четкие круги, указывавшие на то, какими были черты лица до того, как ожирение и различные заботы его изменили. Рот стал словно крошечная, прямая черточка между носом и подбородком, стиснутый мощью стальной воли. Брови были нахмурены, а глаза сверкали. Бородавка на щеке продолжила расти, а торчавшие из нее волоски удлинились. Руки сделались мягче, с тех пор как она оставила домашние работы, а кольца почти утонули в жиру — вот как выглядела внешне «великая хозяйка».

…Эйидля очень огорчали эти занятия его жены. Тем не менее, спорить он не стал и предоставил решать ей. Так же поступила и Борга.

Они оба знали, каким будет результат, если они примутся вмешиваться в планы хозяйки.

А вот с Эйидлем эти последние годы обошлись сурово. Его волосы и борода сильно поседели, и он начал преждевременно дряхлеть.

С тех пор как хреппской суеты стало меньше, он стал больше времени проводить дома и усердно заниматься хозяйством. Дома ему стало покойнее, чем прежде, потому что, даже если Боргхильдюр бывала там, она едва его замечала.

Самым главным из случившегося на хуторах на пустоши было то, что Хадла из Хейдархваммюра окончательно уверилась в успешном превращении Сеттой из Бодлагардара своего Финнюра в лиса.

Прежде она только и видела его, что озабоченным или встревоженным, иногда плачущим. Теперь она встречала его куда чаще прежнего, и теперь он, как правило, был радостен в обращении, а иногда весь лучился весельем. Также он теперь ничего не говорил о том, чтобы ему было запрещено приходить в Хейдархваммюр или разговаривать с Хадлой. Теперь он заходил туда часто и охотно принимал угощение.

Не было никаких сомнений, что теперь он чувствовал себя лучше, чем раньше. Однако… теперь он вызывал у Хадлы настоящее омерзение.

Она знала по опыту, что дознаваться о его мыслях было бесполезно. Он всегда уклонялся от ответа и не давал ни единой зацепки. В этом он сделался столь искусен, что даже выражение его лица или взгляд не выдавали, что крылось за ними.

Теперь у него всегда имелась наготове какая-то холодная ухмылка, какое-то тошнотворное стремление сыронизировать, которое было для него неестественно и мало ему шло. Он словно подражал в этом кому-то другому, Хадла не знала, кому, и приучил себя к словам и манерам, которые были чужды его подлинной натуре.

Эту маску Финнюр надевал каждый день, скрывая под ней нечто такое, что в любого должно было вселить страх… Прежде он был склонен к искренности и, казалось, больше всего жаждал симпатии и участия. Теперь он был одна сплошная неискренность и использовал любые способы, чтобы спрятать самого себя.

Когда он стал таким, понятно, что Сетта сочла безопасным позволить ему приходить в Хейдархваммюр. Да и сама она часто туда являлась.

Хадла пока еще так и не сходила в Бодлагардар, несмотря на многократные приглашения — и не собиралась туда ходить.

Оулавюр также давно уже перестал так часто захаживать в Бодлагардар. Он тоже испытывал неприязнь к бодлагардарским сожителям, и неприязнь эта неуклонно росла. Теперь он вовсе там не появлялся, если только у него не было настоятельного повода.

Он разузнал тайком столь многое, показавшееся ему странным, и начал испытывать сильную досаду и раздражение от подозрений в воровстве, которые были связаны с хуторами и постоянно укреплялись.

Конечно же, Оулавюр всегда был не прочь обогатиться: заключить хорошую сделку и извлечь как можно больше выгоды из своих овец — но обогатиться лишь таким способом, который обычно считался честным. К воровству он испытывал отвращение. И хотя ему когда-то приходило в голову добиться выгоды этим путем, заговорить об этом с Хадлой он не решился.

К тому же теперь его положение было таково, что он перестал думать об обогащении и думал лишь о том, как поддерживать в порядке свои богатства.

Во второй и третий год, что он прожил в Хейдархваммюре, его имущество несколько разрослось. Теперь у него было заготовлено достаточно сена, и он мог как следует кормить свою скотину. Но на четвертый год его дела пошли хуже.

Ему начало не хватать выносливости, а слабость стала нарастать. Детей было уже двое; второму ребенку шел первый год, и он все время болел, так что на него нужно было много тратить.

К этому прибавились подозрения и обвинения в воровстве, прямые и косвенные, куда бы он ни пришел, и даже на кого бы он ни взглянул. Потому он стал реже ходить на другие хутора, и потому по мере сил избегал обращаться за помощью к другим.

Но как раз из-за этого насчет него расцвели подозрения, и в целом людская подозрительность стала куда больше направлена на Хейдархваммюр, чем на Бодлагардар. Сетта и Финнюр всем казались знакомыми; Финнюр был безобидный и порядочный малый; Сетта, конечно, была та еще пройдоха, ненадежная как на словах, так и в поведении, но никому не было известно, чтобы она была воровата… А этот Оулавюр — вот он-то в глазах большинства выглядел самым настоящим вором. Этот боязливый взгляд и это простодушное, глуповатое выражение лица наверняка скрывали что-то дурное. А уж о Хадле столько всего говорили с тех пор, как она поселилась в Хейдархваммюре, что от нее можно было ожидать чего угодно.

Впрочем, Оулавюр знал, что по меньшей мере один человек имел иное мнение. Это был Эйидль из Хваммюра. Оулавюр сразу же рассказывал ему обо всем, что узнавал о бодлагардарском сброде. Но Эйидль держал свое мнение при себе и не бросался действовать очертя голову.

Хадла воспринимала это подозрение в воровстве несколько легче, чем Оулавюр, да оно было ей и менее заметно. По округе она ходила нечасто, в отличие от прежних времен. Она желала лишь того, чтобы воровство обнаружилось и выяснилось, кто виновен.

Она видела по Оулавюру, что ему начало надоедать с этим мириться, и сама ощущала то же самое.

Однако больше всего ее тревожил Финнюр. Она всегда относилась к нему тепло, с тех пор как впервые с ним познакомилась. Теперь ее огорчало видеть, как он портится год от года, и быть не в состоянии что-либо сделать. И это притом, что она, как будто, знала, что в глубине души он оставался тем же, кем и был, хоть скорлупа и сделалась тверже, а скрытность — более отработанной. Поэтому она искала случая выведать, что с ним происходило на самом деле.

И однажды такой случай представился сам собой. Она смотрела за овцами на выгоне между хуторами и случайно наткнулась на Финнюра. Он сидел там на кочке, закрыв лицо руками.

На этот раз она подошла так быстро, что он замешкался с притворством и пришел в смущение.

Когда Хадла принялась его расспрашивать, то выяснила, что в Бодлагардаре творилось что-то необычное, так как Финнюр два дня туда не заходил и все это время ничего не ел.

Однако ей так и не удалось заставить его пойти с собой в Хейдархваммюр.

При дальнейших расспросах он прибег к способу, которым всегда пользовался, когда не был готов к ответу. Он помалкивал — помалкивал и делал вид, что ничего не слышит и ничего не понимает.

Наконец Хадла прекратила его расспрашивать.

Тогда Финнюр после долгой паузы поднялся и посмотрел на нее взглядом столь безумно холодным и мрачным, что ей стало страшно. При этом он произнес хриплым, глухим голосом:

— Хадла… если я внезапно исчезну и меня нигде не найдут, то это — дело человеческих рук.

Потом он грубо рассмеялся, словно для того, чтобы обратить это в шутку, и убежал от нее, не попрощавшись.

Хадла осталась стоять, совершенно ошеломленная. Ее первой мыслью было, что этот человек не в своем уме.

И эта мысль долго вертелась в ее мозгу, когда она размышляла об этом происшествии.

Одним из событий по осени, за неделю до сбора овец, было то, что в Брекке устраивали большое пиршество. Тамошние супруги, Сигвальди и Маргрьет, собирались выдать замуж свою дочь.

В округе был обычай зажиточным бондам не выдавать своих дочерей замуж тайком. По такому случаю все соревновались друг с другом в том, чтобы закатить самый роскошный и пышный пир.

И никак нельзя было обойтись без того, чтобы пригласить, по сути дела, всех людей округи, полностью опустошив хутора и оставив там лишь немощных да общинных иждивенцев, а вдобавок еще и ухватив кое-кого из соседних округ.

Так должны были поступить и бреккские супруги, если не хотели, чтобы пир принес им бесчестье. Сигвальди поначалу что-то бурчал про то, что у них нет средств на всю эту роскошь. Но Маргрьет и слышать ничего не желала. И разумеется, Маргрьет и выпало решать.

Большая часть лета ушла на подготовку — конечно же, в свободное время. Тем не менее, почти ничего не было готово, когда подошел великий день.

Маргрьет как-то раз поймала свою дорогую Боргхильдюр, когда та была в разъездах, и попросила ее оказать ей честь и побыть на пиру служительницей5.

Боргхильдюр немного помолчала, пристально глядя на невесту, которая при этом присутствовала — глядя на нее пытливыми глазами повитухи, столь пристально, что бедная девушка залилась краской и готова была вот-вот заплакать. И когда Боргхильдюр убедилась, что та невинна, непорочна и во всех отношениях достойна ее поддержки, она дала свое согласие.

После этого Маргрьет было нечего тревожиться насчет пира. Боргхильдюр устроила его на свое усмотрение за счет бреккской четы.

Все это время она не думала ни о чем другом, кроме пира. Она все время была одной ногой в Брекке, а другой — у себя дома. Никто не был допущен к приготовлениям, кроме нее одной. Она занималась всем и вся и руководила всем с невиданной энергией — более того, с энергией столь необузданной, что Маргрьет она начала казаться чрезмерной.

Одной из первых вещей, которые она велела выполнить, было отправить людей и лошадей в торговое местечко за массой шоколада, кофе, сахара, изюма и разных других лакомств, на которые Сигвальди, как она полагала, летом поскупился6.

На обоих хуторах целую неделю пекли и жарили. На обоих хуторах во всех помещениях стояло ароматное благоухание пряностей, бывшее там редким гостем.

Тем временем Сигвальди носился по всей округе, приглашая людей на пир. Ему нужно было заехать на каждый хутор, на берегу моря и у гор, кроме одного. Это был Хейдархваммюр.

Маргрьет намекнула, что ей не хочется приглашать воров на свадебный пир своей дочери, а Боргхильдюр сказала, что ее едва ли можно за это упрекать. То же самое, разумеется, пришлось сказать и Сигвальди.

Наконец ту часть угощений, которую готовили в Хваммюре, перевезли через кряж на множестве лошадей. Это был хворост и кексы, торты, печенье и масляные, песочные и ванильные пироги — в общем, то, для приготовления чего в Брекке недоставало приспособлений и умения.

Эйидль был богаче большинства других бондов, так как имел огромный котел с четырьмя ручками вместо проушин, предназначенный для мытья шерсти и варки китового мяса. Этот котел Боргхильдюр велела отмыть и начистить с большим тщанием, а потом отвезти в Брекку. Она собиралась использовать его для подогрева кофе, так как бреккские котлы были куда менее вместительными, и шоколад в них не влез бы.

Все молоко от хваммюрских коров за три дойки отвезли в Брекку, в придачу к тому, что могло предоставить само бреккское хозяйство. Тем не менее, за кадушками сливок пришлось посылать людей по округе.

На хуторах по соседству была собрана всевозможная утварь, так как в Брекке и Хваммюре вместе взятых, разумеется, не хватило бы кофейников, чашек с блюдцами, сахарниц и сливочников, блюд для пирогов, чайных ложечек и бокалов для пунша на подобный случай… Гротовый парус от выброшенного на берег судна отвезли на хутор и соорудили из него во дворе громадный шатер. Гостиная и амбар также были предназначены для гостей, а бадстову особо выделили под женщин, чтобы они могли снять там с себя верхнюю одежду и принарядиться.

Ожидалось, что на пир явится вплоть до трех сотен человек.

Невеста, ради которой устроили все эти хлопоты, единственный ребенок Сигвальди и Маргрьет, была лишь ненамного старше Борги и конфирмовалась с нею вместе.

Ее вырастили в точном соответствии с четвертой заповедью, и кроме четвертой заповеди она ничего как следует не знала7.

Ее звали Стейнюнн. Это была девушка среднего роста, здоровая, полнолицая и румяная, но вид она имела исключительно простоватый, была бесхарактерна и безвольна, всегда была готова слушаться свою мать и всегда боялась проявить непослушание.

Она воспитывалась в строжайшей дисциплине — еще строже, чем у Борги, хотя ее-то мать считалась весьма строгой. Всю ее жизнь ей грозили ведьмами, косматыми великанами, привидениями, бесами, гневом Божьим и преисподней — всеми ужасами на небесах, на земле и под землей, способными поселиться в душе ребенка с богатым воображением. Один страх возникал тотчас же, как только другой блекнул перед развивающимся разумом, и теперь уже можно было не опасаться, что она перерастет религиозные жупелы. К этому прибавилась ее мать с розгой, постоянно поровшая ее и бившая, постоянно отчитывавшая и бранившая. Разумеется, она делала это из материнской любви, чтобы избавить ее от еще худшей кары — например, Грилы8 или дьявола! Днем и ночью заставляла она чувствительную детскую душу дрожать от тревоги и страха перед духовным и физическим насилием. Все, что приходило на ум ей самой, было грехом, непослушанием, глупостью и тому подобными пакостями. Она должна была думать о том, о чем ей было сказано думать, любить то, что ей было сказано любить, изучать одно лишь то, что ей было сказано изучать, как бы это ни было ей скучно. Так в ней затаптывался всякий намек на личную самостоятельность, как только он пускал ростки. И теперь, в брачном возрасте, в ней осталось немногое из того, что не несло бы на себе отпечаток невольничества. Она едва смела на кого-либо взглянуть, потому что никогда нельзя было угадать, как это понравится ее матери. Она всегда была робкой, подозрительной и боязливой по отношению ко всем, как будто мир был создан для того, чтобы подтолкнуть ее к непослушанию. Веселость и шутки были запретным плодом, которого она не смела коснуться, и она ни разу даже украдкой не бросила на мужчину заинтересованного взгляда. Поэтому никто всерьез не сомневался в ее непорочности, даже ее мать или Боргхильдюр. Все женское начало словно было из нее выколочено.

Но такой и хотела ее видеть мать — такими она хотела видеть всех людей. Немного было таких, кто ее любил, уважал и подчинялся ей, хотя она полагала, что действительно это заслужила. Эта ее дочь, уж по крайней мере, должна была это делать. Это был ее долг по заповедям Божьим и человеческим. К тому же так было лучше для нее самой, потому что тогда ей должно было быть хорошо, и дни ее на земле продлились бы — согласно четвертой заповеди.

Так была воспитана сама Маргрьет — и множество других женщин. Ударами розог их наконец загнали на супружеское ложе — и благословили! В браке многократно попранные наклонности наконец смогли развиться, сплошь искривленные и изувеченные. Горечь юных лет делала каждый плод терпким. Раболепие обернулось деспотизмом, а послушание — себялюбием и вспыльчивостью. Наконец они смогли отплатить миру за воспитание той же монетой, железной рукой правя своими мужьями, детьми и работниками.

Будущий супруг звался Аусмюндюром и был сыном своего отца — и никем больше. Отца же его называли Свейдном Тюфяком, пока он не обзавелся состоянием, когда звать его так вслух перестали. Аусмюндюр был воспитан сходным образом со Стейнюнн, хотя из него и не удалось сделать такое же послушное и уступчивое посмешище, да и забот там было побольше, так как детей у бонда Свейдна было шестеро. Но воспитание значительно облегчалось тем, что Аусмюндюр был «тюфяком», как и его отец.

В годы юности будущие молодожены едва виделись и никогда не испытывали друг к другу интереса. В этом и не было нужды, так как об их браке позаботились родители.

Отец втолковал сыну, с чем Стейнюнн покинет отчий дом и что достанется ей позднее. Сигвальди из Брекки из всех бондов в округе уступал в зажиточности только Эйидлю из Хваммюра. Но отличие было в том, что богатство Эйидля нужно было делить между двумя детьми, а бреккское хозяйство такая печальная судьба не ожидала. Поэтому и просватана была Стейнюнн, а не Борга.

Что до бреккской четы, то там смотрели лишь на то, каковы шансы, что хозяйство у Аусмюндюра пойдет. Отец важно распространялся о хозяйских способностях жениха, и супруги из Брекки не опасались, что их Стейнюнн профукает свое имущество. Когда об этом упомянули Стейнюнн, та сказала «да», потому что не посмела сказать «нет». И дело было в шляпе.

Подобные браки можно отследить до самого золотого века исландцев. Так прославленные предки заботились о своих дочерях. Поучительных примеров в древних сагах полно, также как и многого другого, служившего образцом для подражания. А раз подобные примеры обнаружились и в Библии, то это наверняка было угодно и Господу.

Тем не менее, в округе было множество таких, кто потешался в своем кругу над этим возвышенным мероприятием. Мысленно они все время видели перед собой этот долговязый человеческий тюфяк, позволивший своему отцу посвататься к девушке вместо себя, а также будущую невесту, постоянно цеплявшуюся за материнскую юбку. Они замечали все происходящее и посмеивались над этим. Постепенно будущим супругам было дозволено навещать друг друга. Родители находились поодаль и искоса следили за тем, как те приспосабливались друг к другу. Им намекнули, каждому в свою очередь, что теперь им можно целоваться и обниматься, раз уж они помолвлены. Только этого вряд ли было достаточно — столь застенчивы они были друг с другом.

Впрочем, в голос об этом не болтали, так как никто не желал из-за этого остаться без пиршества.

Ради этого образцового брака и нужно было теперь устроить этот превосходный пир. Бреккская чета оплачивала его в одиночку. Это было своего рода прибавкой к приданому невесты.

Однако на деле стало видно, что больше всего хлопот из-за пира было у Боргхильдюр. Большой котел для мытья шерсти и варки китового мяса сочли совершенно неподходящим для подогрева кофе, когда его с большим трудом перевезли через кряж. Потому его положили вверх дном у стены дома.

Грозила рухнуть сама дружба между хозяйками, когда Боргхильдюр потребовала, чтобы хутор в Брекке вымели и начистили сверху донизу. Это Маргрьет сочла прямым и неприкрытым провозглашением ее неряшливости. Однако Боргхильдюр настояла на своем… Одно из самых больших затруднений вызвал потолок кухни. Его не мыли, с тех пор как ее построили, а это было более одного поколения назад. А Сигвальди утверждал, что хаунгикьёт9 получается вкуснее, если на кухонном потолке достаточно сажи.

Ни один человек в Брекке за ночь глаз не сомкнул из-за хлопот и предвкушения. Сигвальди всю ночь просидел, делая насечки на доньях позаимствованных на других хуторах глиняных посудин, чтобы можно было их отличить, а также на сосудах для пунша и чайных ложечках… Маргрьет крепко хлопнула себя по бедру, когда осмотрела наутро свой чулан. Там стояли ящики свежеиспеченного хвороста, и от них исходил аромат. На полке высились стопки оладий, посыпанных сахаром и свернутых вместе, а рядом с ними — наполненное до краев корыто из-под молока с рубленым белым сахаром. Такого количества яств и сладостей Маргрьет видеть никогда не доводилось.

Главный стол в шатре был застелен белоснежной скатертью, недавно купленной в торговом местечке. Там вся общественность должна была сидеть за пирушкой. Для лиц с обоих концов шкалы почета было отведено место снаружи: для черни — в амбаре, а для знати — в гостиной. Вдобавок гостиную предполагалось использовать для того, чтобы танцевать в ней по ходу пиршества.

Борге из Хваммюра досталась почетная обязанность наряжать невесту, как в церковной усадьбе, так и когда та придет домой. Когда с этим будет покончено, она должна была поступить в распоряжение своей матери в качестве помощницы служительницы.

Днем, выбранным для этого великого празднества, было воскресенье. Это было сделано для того, чтобы как можно меньше времени пропустить из сенокоса, который у большинства был тогда в разгаре.

Таинственные погодные силы благословили день хорошей погодой. Правда, в первой половине дня новобрачных немного окропило дождиком. Это предвещало, что брак будет богатым — во всяком случае, поначалу.

…Около трех часов дня огромные толпы поехали из пасторской усадьбы в Брекку. Там было много ретивых людей и лошадей, и потому началось состязание, кто окажется первым. Сами молодожены ехали позади в головной группе, так как им не пристало скакать во весь опор в столь торжественный день, да и бреккское хозяйство верховыми лошадьми не славилось. Мимо них проносился один удалой наездник за другим. К тому же многие отправились из церкви навеселе — хотя и ошибкой было бы сказать, что в голову им ударило слово Божье.

Солнце редко освещало более разношерстную толпу, чем та, что собралась в тот день в Брекке. Не столь важно, сколь непохожи друг на друга были сами люди, да и отличие было не бо́льшим, чем можно было ожидать с учетом происхождения и разницы в возрасте. Но что они на себя нацепили! Здесь достаточно будет ограничиться упоминанием о том, что там присутствовали образчики всех костюмов, которые выросли в саду моды за последние два столетия. Старое и новое было тщательно перемешано, даже в одном и том же человеке. Там попадались наряды, пролежавшие большую часть своей жизни в сундуках и ящиках комодов и переходившие по наследству из поколения в поколение, наряды, носившие признаки исключительного мастерства вышивки и работы по серебру, платки и украшения, некогда присутствовавшие на мировом рынке, но теперь уже давно оттуда сгинувшие. Никому не хватило бы терпения описать все это, но для внимательного взгляда там было более чем достаточно такого, что можно было разглядывать и восторгаться все то время, пока продолжалось пиршество. Вот как богато было исландское село на редкие наряды и красивые реликвии, которые вынимают на свет белый лишь по самым торжественным случаям.

Костюмы мужчин были больше похожи друг на друга, чем женские. Отличия в основном были в головных уборах. Они были всех видов. Просто мода на селе в Исландии никогда не была настолько могущественна, чтобы подчинить себе головные уборы мужчин.

Сразу по прибытии люди разбрелись по туну, но наиболее многолюдно было возле дома. Они все еще здоровались и перебрасывались несколькими словами с чрезвычайно торжественным видом. Праздничное веселье еще не началось, да и невеста еще не принарядилась по приезде домой, а садиться за столы прежде нее было невежливо… Некоторые еще занимались за оградой своей упряжью, спутывали своих лошадей или мыли руки в ручье. Большинство же толпилось во дворе.

Тут на кряже показались три человека. Они гнали двух свободных лошадей и еще одну с багажом и быстро приближались к хутору.

Было очевидно, что они издалека, так как ехали по тропе, ведшей к Хваммюру и Хейдархваммюру, а оттуда гостей больше не ожидалось. Сначала людям пришел на ум английский турист, разъезжавший с сопровождающими по стране. Были и другие догадки. Но наконец кто-то высказал объяснение, что это сислюмадюр10. Он, должно быть, забирал своего сына с корабля, а теперь ехал домой. Третьим, разумеется, был их сопровождающий.

Это объяснение погрузило собрание в еще более торжественную тишину. «Сислюмадюр!» — бормотал кто-то себе под нос, будто чувствуя, что вся радость омрачится, если пир посетит такое высокопоставленное лицо. «Сислюмадюр..!»

Свободные лошади присоединились к лошадиной мешанине за оградой туна, и сопровождающий принялся за ними гоняться, чтобы их отделить. А сислюмадюр с сыном направились к воротам. Там стоял поблизости кто-то из гостей пиршества, открывший перед ними ворота. Потом они поехали по тропинке к дому и остановились неподалеку от толчеи во дворе. Сислюмадюр вежливо поздоровался с народом, и по морю головных уборов пошли волны. Вслед за этим он спросил, там ли Эйидль из Хваммюра.

Глава 2

— Эйидль, Эйидль! — закричали люди, озираясь в поисках хреппского старосты. Многие сорвались с места, каждый в свою сторону, чтобы его разыскать.

В доме возникли затруднения, когда туда донеслось известие, что явился сислюмадюр и просит дать ему напиться… Для начала нужно было определиться, что ему предложить, а потом — как ему это поднести.

Маргрьет наполнила кувшин сывороткой с водой и подставила под него белоснежное блюдце, но вынуждена была снова его опорожнить, так как Боргхильдюр заявила, что и речи быть не может предлагать этим посетителям пить что-либо, кроме парного молока.

Все служанки — а их в этот раз в Брекке было много — уклонились от того, чтобы нести отцу с сыном питье. И Боргхильдюр не стала их бранить, так как предполагала, что они только осрамятся.

Тут появилась Борга, закончившая наряжать невесту. Она и взяла на себя эту миссию. После того, как ее мать убедилась, что все вымыто и начищено как следует, она отправилась с кувшином молока на подносе и стоявшими рядом двумя стаканами.

Сислюмадюр и его сын неподвижно сидели на своих лошадях, и непохоже было, чтобы они собирались остаться надолго.

Сислюмадюр был пожилой человек с серьезным, но добродушным выражением лица. Он был среднего роста, но плотный и крепко сбитый, с бледным лицом и тронутыми сединой усами и бородой. Весь его вид выражал достоинство и благосклонность, и все говорили, что, хотя при первом знакомстве он бывал несколько суховат, но являлся всеобщим любимцем и большим весельчаком.

Эта община, конечно, располагалась в его сисле, только далеко от его местожительства, и являлась крайней с этой стороны сислы. Сислюмадюра там видели редко, только когда проходил тинг. В иное время его визит можно было причислить к редким событиям.

Его сына Адальстейдна раньше видели немногие. Как-то раз, много лет назад, он отправился с отцом на тинг, но кроме места проведения тинга никуда не заезжал. Да и тогда он был мальчишкой, на которого никто не обратил внимания. Теперь же он сделался взрослым мужчиной, готовившимся сдать государственный экзамен по медицине.

Он был старшим из множества детей сислюмадюра. Обучался он в Копенгагенском университете. Это лето он собирался провести дома, готовясь к экзамену, а по весне отплыть.

Внешностью Адальстейдн был больше похож на свою мать, чем на отца: был красив лицом, светловолос, с маленькими светлыми усиками, голубыми глазами и добродушным, спокойным выражением лица. У него были впалые щеки и усталый вид, как будто бы его вымотало морское путешествие, но в остальном он выглядел крепким. Все его поведение было лишено высокомерия, однако все же носило оттенок принадлежности к высшему обществу.

…Эйидль обнаружился без шапки далеко на туне, с бутылкой бреннивина в одной руке и рюмкой в другой. Там он гонялся за теми из гостей, кто туда забредал, приветствовал их от имени хозяев и подносил им первую рюмочку. Тем же были заняты в других местах среди гостей бонд Сигвальди и Свейдн, отец жениха.

Когда Эйидля достигло известие, что явился сислюмадюр и хочет с ним встретиться, он тотчас вручил бутылку и рюмку другому человеку, которому мог доверить эту задачу, и велел наливать не скупясь, обтер руки от бреннивина о подкладку пиджака, а затем поспешил к сислюмадюру.

По дороге к дому он наткнулся на Сигвальди, схватил того за плечо и сказал ему нести одну из бутылок мадеры, которые Торгейр из Вогабудира прислал в подарок новобрачным, на случай, если окажется, как он и подозревал, что сислюмадюра не удастся заставить побыть с ними на пиру.

Эйидль и его дочь Борга с питьем вышли во двор к сислюмадюру с сыном одновременно. Сислюмадюр сперва занялся молоком, налил себе полный стакан и осушил его одним глотком, затем снова налил в него и выпил до половины. Потом он приступил к беседе с Эйидлем, держа стакан в руке.

Эйидль и сислюмадюр говорили тихо, не желая, чтобы сказанное слышали другие. Сислюмадюр склонился к загривку лошади, а Эйидль стоял рядом с ним, и волосы его ерошил ветерок. Людская масса молча отодвинулась чуть подальше. Оттуда каждый тянул шею, чтобы иметь возможность рассмотреть этих редких гостей.

Борга стояла неподалеку от лошади Адальстейдна и ждала, когда ей вернут стакан. Однако было непохоже, что сислюмадюр в скором времени его отдаст, так как он был настолько погружен в перешептывание с Эйидлем, что забыл про питье. Адальстейдн дожидался, пока его отец закончит разговор. Обоим ожидание начало казаться долгим.

Адальстейдн делал вид, что его внимание всецело занято отцом и стоявшими поодаль гостями, но на Боргу искоса поглядывал. Она стояла там, стройная и милая, с подносом в руках, и, насколько он понимал, ей должно было уже это наскучить. Потому он заговорил с ней:

— Свадьбу играют… — промолвила она, немного запинаясь.

Борга прикусила губу, борясь со смехом, а ее щеки залились краской.

Адальстейдн тоже рассмеялся. Это вырвалось у него по глупости. Он мог бы и заметить, что эта девушка не была наряжена в подвенечное платье, да и маловероятно, чтобы невесту заставили подносить гостям напитки в день ее свадьбы, где полно услужливых душ.

Но после этого происшествия они стали друг другу чуть менее чужими.

— Где я мог вас раньше видеть? — спросил Адальстейдн после небольшой паузы.

— У лавочника Торгейра, — отозвалась Борга, не смутившись и глядя ему в лицо. — Вы приезжали туда прошлой осенью, когда отплывали.

— Да, точно, теперь вспоминаю, — промолвил Адальстейдн. Ему стало легче, когда он увидел, что она не робеет и не сердится на него.

— Красивое имя, народное. На самом деле вас следовало бы назвать Вальборг, потому что это имя еще более исландское. Ну что ж. Не так уж я древность и боготворю… Вы сказали, что живете на соседнем хуторе. Что же это за хутор?

— Это тот хутор, что стоит под перевалом, когда спускаешься с пустоши?

— Да, совершенно верно. Мы туда заезжали спросить дорогу к Хваммюру. Но нам сказали, что там никого не будет дома, и все люди наверняка здесь. Какой-то заспанный тип проводил нас за перевал и указал нам дорогу сюда. Потом мы и впрямь увидели Хваммюр с одного из холмов. Над хутором высится горный пик, а перед ним — озеро. Не так ли? Там красиво. Стало быть, там вы живете.

Адальстейдн быстро взглянул на Эйидля, а потом снова на Боргу, и продолжил беседу. Об Эйидле из Хваммюра он часто слышал, ведь тот был старым другом его отца.

Сислюмадюр продолжал перешептываться с Эйидлем с возрастающим интересом и возрастающей настойчивостью в поведении. Борга обреченно стояла и дожидалась стакана.

…Пока это происходило, Сигвальди в великом смятении носился среди гостей с бутылкой мадеры в руке и спрашивал каждого встречного, нет ли у того с собой… штопора.

…Наконец сислюмадюр с Эйидлем закончили шептаться. Сислюмадюр выпрямился в седле и допил стакан, но… еще раз его наполнил, так что уйти Борге не удалось.

Тут Эйидль пригласил его от имени бреккской четы оказать им честь, оставшись на пиру.

Сислюмадюр учтиво поблагодарил за приглашение, но сказал, что спешит и не имел ни малейшего понятия, что там проходит свадебный пир. Он заявил поэтому, что они поедут дальше.

Тут Эйидль принялся озираться вокруг, не видать ли Сигвальди.

Что до Сигвальди, то ему повстречались новые препятствия. Когда он вытащил пробку из бутылки, раздобыл две рюмки и вышел с ними во двор, то наткнулся на Боргхильдюр.

Боргхильдюр схватила его за плечо и спросила, действительно ли он собирается сунуться к сислюмадюру с бутылкой в лапах и рюмками в ручищах. Она приказала ему оставить эту затею. Ему придется поставить бутылку и рюмки на поднос и велеть кому-нибудь «цивильному» все это им отнести.

Об этом Сигвальди совершенно не подумал. И он возблагодарил небо за то, что Боргхильдюр, а не его Маргрьет обратила внимание на это упущение.

Он поспешил в дом, чтобы привести все в порядок.

А Боргхильдюр встала во дворе, уперла руки в боки и уставилась на Адальстейдна и свою Боргу, которые все еще беседовали.

Адальстейдна она никогда раньше не видела. И никогда ни один молодой человек не представлялся ей столь привлекательным.

А ее-то Борга! Никогда она не казалась ей такой прелестной. Теперь и другие, а не только она одна, должны были заметить, как та выделялась среди всех девушек на пиршестве, совсем как золото среди меди.

Наконец сислюмадюр допил из стакана и поставил его к Борге на поднос, пожал на прощание руку Эйидлю, попрощался с остальными и пустился в путь.

Адальстейдн попрощался с Боргой рукопожатием и поблагодарил ее за питье, так как его отец об этом забыл. При этом он взглянул на руку, на то, какая она была мягкая и изящная — и пока еще без кольца.

Потом он развернул свою лошадь и поскакал за своим отцом.

Из дверей дома в Брекке как раз выплывал поднос с бутылкой мадеры и двумя рюмками.

Борга была рада, что они уехали. Для нее было самым настоящим мучением дожидаться окончания их мешкотни все это время перед всеми гостями.

А Боргхильдюр ходила, словно опьянев от блаженных размышлений о новом триумфе для своего рода.

Под вечер, когда пирующие в первый раз встали из-за столов, а в гостиной растащили мебель, чтобы в ней можно было танцевать, Борга повстречала в толчее Пьетюра из Кроппюра, своего дядю по матери.

Борга с Пьетюром поддерживали родство, хотя между ее матерью и им отношения были натянутые, и Пьетюру Борга нравилась. Тем не менее, все их общение состояло из сплошных шуток и подколок.

— Ты скрипку-то свою принес, Пьетюр? — весело спросила Борга.

— Какого дьявола здесь делать скрипке? С тем же успехом ее можно было бы на рьеттир11 захватить.

— Пьетюр! Какая же ты неслыханная сволочь, Пьетюр!

— Врешь ты все… и что скрипку не принес, ты наверняка врешь. Не поверю, пока не проверю.

— Я по тебе вижу, что ты ее принес, — сказала Борга и запрыгала от радости.

— Скрипка дома лежит, Борга, — произнес Пьетюр несколько серьезнее, чем прежде. — Дома она… и останется дома.

— Ты вот меня сволочью назвала… когда я кем и был, кроме сволочи?

— Я правду и говорю. Меня никто не просил приносить сюда скрипку.

— Подожди, — сказала Борга так тихо, что было едва слышно, и стрелой умчалась прочь.

Пока Пьетюр с Боргой об этом пререкались, вокруг них собрался народ помоложе, и парни, и девушки. И когда Борга убежала, они насели на Пьетюра, чтобы тот принес скрипку.

Ведь, хотя игра на скрипке встречалась в тех краях редко, большинство знало, какое превосходство этот инструмент имел над гармонью, которая уже начала становиться обыденной.

Пьетюр из Кроппюра был там единственным, кто играл на скрипке. Он играл на ней на множестве свадебных пиров, так что у большинства была возможность его послушать. Однако уже минуло несколько лет с тех пор, как он играл на этом инструменте прилюдно.

В этот раз была куплена новая гармонь, и играть на ней на пиру должен был Торлаукюр, сын Оулавюра Валялы12. Торлаукюр находился поблизости, но никто не обратил внимания, что просьбами о скрипке к его мастерству было проявлено недоверие.

Юные девушки настаивали больше всех. Они хотели прийти на помощь Борге, но не заметили, как она ушла. Они собрались в веселый и смешливый кружок вокруг Пьетюра, ведя себя с ним как с закадычным приятелем.

— Пожалуйста, ради меня, пожалуйста, ради меня! — упрашивали они наперебой.

Пьетюр стоял как скала, нависая над толпой девушек. Он заглядывал в одно лицо за другим. Все они были румяные и по-детски невинные, все веселые и по-доброму шутливые, хоть красотой и различались. И во всех этих ясных глазах сиял один и тот же умысел: заставить его уступить.

Он улыбался, молчал и качал головой, так как знал, что его не будет слышно в этом щебете. Впрочем, он пытался возражать то одно, то другое: что на скрипке не было струн и она в совсем плохом состоянии, заплесневела, как и все остальное у него в бадстове; что смычок без волоса, а у него нет канифоли; что у него начали деревенеть пальцы, он не притрагивался к инструменту много лет, был «не в форме» и так далее.

Но ничего не помогало. Разгорелась такая возня, что Пьетюра стало швырять туда-сюда в девчачьей толчее, и ему никак не удавалось ответить. Девушки грозили свести его с ума. Они облепили его и цеплялись к нему как приставучие дети, треща наперебой:

— Милый Пьетюр, хороший Пьетюр, сделай это ради нас! Мы тебя поцелуем все вместе, зацелуем тебя целиком.

Внезапно воцарилась мертвая тишина. Вернулась Борга, ведшая за собой… невесту.

Она не собиралась позволить Пьетюру снова сказать, что его не просила принести скрипку та, кого это напрямую касалось.

Уговорить невесту на этот подвиг оказалось трудно, и она сделала это не раньше, чем посоветовалась со своей матерью. Однако теперь она подошла к Пьетюру в фальдюре и развевающейся фате и чрезвычайно застенчиво сказала:

А рядом с ней стояла Борга, говорившая взглядом: «Шах, Пьетюр!»

А Пьетюр почесал в затылке, и было сразу видно, что ему неохота это делать.

Сразу после этого его видели берущим в руки свое седло и уздечку и молча выходящим за ограду, где стоял его конь.

Господь наградил преподобного Торстейдна, незабвенного пробста, который однажды владел пасторской усадьбой, четырьмя красивыми дочерьми, однако дал ему лишь одного сына.

И сын этот был тогда таким, что бедный пробст имел все основания простонать, что Господь дал его в гневе.

Боргхильдюр была старшей из сестер и самой выдающейся из них всех. Но почему она вышла замуж последней и почему ей достался всего лишь хреппский староста, а другим сестрам — чиновники, — об этом в округе в те дни много говорили. Одни винили в этом бородавку на щеке, другие — ее нрав, а третьи не брались винить в этом что бы то ни было, лишь говорили, что это, само собой, было ей предначертано — также как и Эйидлю.

А Пьетюр был младшим из всех детей. Он родился лишь в том году, когда Боргхильдюр конфирмовалась.

Все в роду были вспыльчивы, и Пьетюр был определенно не лучшим.

Горячность проявилась в нем рано, но несколько иным образом, чем у его сестер и их отца. Он был ироничен — крайне ироничен. Ему ничто не доставляло такого же большого удовольствия, как делать то, чего ему нельзя было делать.

Фамильная гордость словно вывернулась наизнанку. Пробст больше всего хотел быть королем, а дочери — маленькими королевами. Пьетюр же превыше всего желал быть… свиньей.

Он никогда не мог понять это благороднейшее и тончайшее христианское различие между честью и бесчестьем, проповедуемое его отцом, и понятие «греха» представлялось ему каким-то странно неясным и искаженным. Ему казалось грехом столь многое из поступков его отца, что не ему было упрекать в грехе его или других. А его сестры были ничуть не лучше него самого, так что их нисколько не касалось, каким он был или что делал.

С тех пор, как он повзрослел, между ним и семьей продолжалась беспрестанная ожесточенная борьба. Пьетюр поступал назло своим сестрам, делал то, что ему больше всего запрещали, устраивал постоянные бунты против внушений своего отца и ни разу не поддался и не закричал, даже когда его били или пороли.

Закончив вколачивать в него катехизис, начали вколачивать латынь. Потому что Пьетюру надлежало стать чиновником несмотря ни на что.

При этом никто не заметил, что Пьетюр время от времени воровал ключ от церкви и прокрадывался туда, чтобы погреметь на раздолбанном органе, который там стоял. Когда его слышали, он бывал бит, выпорот и высечен за непослушание, а ключ от церкви от него прятали.

А вот уступить ему, позволить этой его наклонности расцвести и развернуться — это родственникам на ум не приходило. Это не согласовалось с их планами относительно его будущего.

И в то время как сестры полагали, что получили чрезвычайно хорошее воспитание и в том числе благодаря воспитанию сильно выделяются среди других людей, все было совершенно наоборот в том, что касалось Пьетюра. Он не видел никакого смысла в этом воспитании, которое состояло из одной лишь строгости и стремления повелевать. Он испытывал глубочайшее презрение к гордости происхождением, а должности и расположения знати вовсе не желал, также как и благодарить Бога за то, что отличался от других людей.

По мере взросления он относился к родичам все холоднее. Злоба и горечь поселились в нем, сделав его холодным и необщительным, а потому и речи не шло о том, чтобы ему захотелось сделать им что-либо приятное.

Когда он пошел в латинскую школу, там начались те же проблемы, что и дома. Учителя не могли совладать с Пьетюром. Впрочем, на его недостаточную одаренность они не жаловались. Он казался им ленивым, своевольным и проказливым. Он многократно нарушал школьные правила и смеялся над каждым полученным замечанием. Пребывание в школе закончилось тем, что Пьетюр остался на второй год в четвертом классе. Тогда он отказался дальше этим заниматься и бросил школу. Учителя были крайне рады.

Тогда рухнули все воздушные замки насчет чиновничьей славы Пьетюра. Он уже стал слишком большим, чтобы отец мог его выпороть. Поэтому старый пробст не нашел другого способа успокоить свой темперамент, как закрыться в комнате и расплакаться.

Потом Пьетюра отправили в Рейкьявик во второй раз, и теперь он должен был обучаться кузнечному делу.

Молотить по железу он кое-как научился. Но одновременно с этим он научился играть на скрипке.

Не прошло и года, как Пьетюр сбежал из кузницы и нанялся на иностранное океанское судно.

Много лет Пьетюр провел в плаваниях, и никто из его родичей тогда не знал, куда он подевался.

Но однажды, когда этого меньше всего ждали, Пьетюр пришел пешком в отчий дом со скрипичным футляром под мышкой.

Он тогда уже стал взрослым мужчиной, высоким и рослым, но имел несколько моряцкие замашки и поведение и любил щегольски одеваться.

Отец поначалу принял его сдержанно, и Пьетюр сделал вид, как будто этого не заметил. Но когда пробст увидел, что у Пьетюра полные карманы денег и что ему весьма интересно было наладить пение в церкви, нрав его начал смягчаться, и было похоже, что дело кончится полным примирением.

Пьетюр некоторое время пробыл там, не занимаясь почти ничем другим, кроме игры на скрипке и наладкой развалюхи-органа в церкви.

Деньги он раздавал и одалживал весьма щедро и не вел столь же скрупулезных счетов, как его отец. Это пробсту не слишком нравилось, однако обходилось без неприятностей.

До тех пор, пока не случилась беда, и Пьетюр не влюбился в неимущую девушку из округи, про которую пробст сказал, что из достоинств у нее только и есть, что весьма красивый певческий голос.

А больше всего рассердило пробста то, что, хотя среди всех ее родственников искали днем с огнем, там не нашлось даже хреппского старосты.

Из-за этого мезальянса между отцом и сыном случился ожесточенный спор.

Когда пробст увидел, что по-плохому он ничего не добился, он стал пытаться втолковать своему Пьетюру по-хорошему, каким безрассудством это было.

Это едва не привело к прямо противоположному результату, так как Пьетюр едва не переубедил своего отца.

Впрочем, пробст вовремя одумался. Это было невыносимым унижением — позволить вот так заставить себя изменить свое мнение.

И снова отец с сыном жарко поспорили на эту тему. Пробст просил и умолял Пьетюра остановиться и не навлекать на род такого позора, грозил ему бедами и несчастьями, гневом Господним и вещами того похуже.

Боргхильдюр, уже много лет бывшая замужем за Эйидлем, подключилась тогда к вопросу и собралась довершить то, от чего ее отец отступился.

Пьетюр только и делал, что потешался над ней и дразнил ее — более того, он имел наглость напомнить ей, что она сама принесла роду не шибко много чести своим замужеством. Не то чтобы он порицал ее за ее брак, потому что, Бог знает, Эйидль намного превосходил ее во всех хороших качествах.

Несколькими днями спустя Пьетюр явился к отцу и попросил того обвенчать их с его невестой.

По весне он раздобыл себе хутор, переехал туда со своей любимой и завел с ней хозяйство.

Это, как сказал пробст, только усугубило позор. И Боргхильдюр была того же мнения.

Но Пьетюр заявил, что, по его мнению, все эти церковные «клаузулы и формулы» не играют роли. Когда мужчина сватается к девушке, и та отвечает положительно, то она — его жена, кто бы что ни говорил.

По прошествии известного времени пробста вызвали на крещение.

…Неподалеку от хутора Брекка проходила между кряжем и горами поперечная долина. Ее вершина оканчивалась у перевала близ Бодлагардара. Из середины долины нужно было лишь перебраться через низкий, крутой горный гребень, чтобы попасть на пустошь, неподалеку от Бодлагардара.

А у выхода из долины от кряжа отходил своеобразный холмистый отрог, называемый Кроппюром13. В уголке за ним стоял хутор, носивший то же название.

Хутор было довольно жалкий и убогий, но имел обширные земли на горе, лежавшие параллельно тому участку, который принадлежал Бодлагардару, и мало используемые хозяевами Кроппюра.

Хозяйство у Пьетюра шло ни шатко, ни валко, а число детей росло. Их было двое, когда, пресытившись жизнью, умер его отец.

Потом на пасторат заступил немолодой священник. Он тоже был пробстом и сумел оставить чин за собой. Одним из его первых дел на новой должности было обвенчать Пьетюра с его экономкой.

Боргхильдюр тогда осталась у Пьетюра единственной родственницей в округе, и теплоты между ними не было.

Хозяйство Эйидля и Боргхильдюр процветало год от года, а Пьетюр все глубже и глубже погрязал в нищете и убожестве. Эйидль каждый год ожидал, что тот перейдет на общинное пособие.

Насколько заметной была в округе Боргхильдюр благодаря богатству и высокомерию, настолько же незаметен был Пьетюр. Поначалу о нем словно никто не вспоминал, если только не затевалось какое-нибудь веселье, где потребовался бы он со своей скрипкой. А по мере того, как воспоминания о старом пробсте поблекли, вошло в обычай связывать его с его выдающейся сестрой и называть его Пьетюр Брат Боргхильдюр.

Боргхильдюр это причиняло тяжкие страдания.

На людских собраниях она делала вид, что не замечает Пьетюра. Он знал, как обстояло дело, и совершенно не принимал это близко к сердцу. Он злил ее тем, что всегда держал голову высоко.

Это сердило Боргхильдюр, и она уже надумала, что, когда Пьетюр явится к Эйидлю и попросит о вспомоществовании от общины, то… она тогда ему воспротивится.

Эйидль с Пьетюром были приятелями, и Эйидль время от времени бывал в Кроппюре. А вот Пьетюр без необходимости в Хваммюр не ходил. В те редкие разы, когда он там появлялся, Боргхильдюр не показывалась на глаза.

Так прошло несколько лет, а Пьетюр к общине за помощью так и не обратился. Когда его жена умерла, детей было уже пятеро. Один из них умер вскоре после матери; остальные четверо были еще живы, и ни один не достиг совершеннолетия.

…Пьетюр был мужчина высокого роста, хорошо сложенный, широкоплечий, с узкой талией и большими, узловатыми руками. У него были крупные и выразительные черты лица, высокий лоб и большие надбровные дуги. Нос был прямой, губы тонкие, а подбородок несколько широковатый. Бороду он не отращивал, но брился не чаще раза в неделю, так что, как правило, ходил с густой щетиной. Лицо было худощавое, с резкими и меланхоличными чертами, а кожа на нем — пепельного цвета, как будто он постоянно находился в кузнечном чаду. Глаза были довольно маленькие, серые и острые. На лице постоянно сквозила презрительная и насмешливая ухмылка, которая у многих вызывала отвращение. Он был неразговорчив, однако кое-кому казалось, что они ощущают пронизывающий холод в его словах, и немногие пожелали бы вступить с ним в перебранку. Все его поведение выражало глубочайшее презрение к притворству и высокомерию. Он нисколько не скрывал, что был нищим, и ничуть не гордился родством со знатью. Как и прежде, он ясно давал понять, что ни от кого не зависит и никому не позволит себя притеснять.

Как можно догадаться, они с Боргхильдюр не ладили. Тем не менее, они были похожи друг на друга больше, чем казалось на первый взгляд. Основным различием было то, что у Боргхильдюр высокомерие озаряло весь окружающий мир, а у Пьетюра оно ходило в маскировке.

Боргхильдюр хотела быть «великой хозяйкой», Пьетюр же «превыше всего желал быть свиньей», как сказал его отец. Он не спорил, если его называли оборванцем. Более важным ему казалось, чтобы у оборванца нашлось сколько-то сил, если за него возьмутся.

Знатные люди общины, пастор и наиболее богатые бонды, были теми, кто чаще всех сталкивался с Пьетюром. Ему были отвратительны все, кто пытался выделиться из общей массы и полагал себя созданным для того, чтобы распоряжаться и властвовать, и он редко упускал возможность двинуть им в бок локтем. Этим людям Пьетюр был не по душе. Им казалось, будто некая свинцово-серая бездна ужасных бунтарских взглядов, даже безбожия, проглядывала за его словами и ухмылками. Перед этим странным, нелюдимым человеком словно дрожь прошибала государство, церковь и все то, что обычно считалось священным и законным.

Впрочем, куда больше было поголовье тех, кому Пьетюр нравился. Это была беднота, молодежь и дети. За них Пьетюр всегда готов был замолвить слово, и для них у него всегда имелась наготове улыбка и шутка. К детям он был исключительно добр и играл со всеми детьми, которые ему попадались.

Людские собрания тогда случались часто, и там много говорилось о политике и окружных делах. Эти собрания Пьетюр посещал точно так же, как и другие, и принимал участие в том, что там происходило. Правда, его участие было весьма своеобразным. Оно в основном заключалось в том, чтобы поднимать на смех заносчивость и чванство. Когда мудрые и ученые мужи, с неподдельным удовольствием ощущавшие, как далеко они превосходят всех простых людей, выступали на собраниях с заслуживающим восхищения глубокомысленным видом и принимались наставлять людей на путь истинный, Пьетюр отпускал лишь несколько замечаний. Однако замечания эти прорывали огромные дыры в сверкающем гобелене и в конце концов швыряли его в мусор, как смехотворную чушь. Мудрые и ученые мужи скрежетали зубами от злости и с презрением смотрели на «этого оборванца». Но они были перед ним беспомощны, так как Пьетюр знал бо́льшую часть из того, что знали они, много где побывал и много видел такого, о чем они не имели понятия.

Это привело к тому, что Пьетюр начал пользоваться огромной поддержкой бондов помельче, и когда нужно было выбирать первый хреппский комитет в общине, он получил наибольшее число голосов и сделался его председателем.

Тут уж Боргхильдюр стала меньше стыдиться родства с ним.

…Кроппюр был самым настоящим хутором дураков. Там не было ни одного полностью вменяемого человека, кроме Пьетюра.

Многие качали головами из-за того, что такому способному человеку выпало сосуществовать с такими болванами, как те, что жили в его доме.

«Работниками» были трое человек со стороны, мало отличавшиеся друг от друга. Это была одна работница, один работник за еду и одна общинная иждивенка. Работница была заодно и экономкой; это была старая и наивная женщина. Работник за еду был жалким мужичонкой, медлительным и полуслепым, а иждивенка — его дочерью в конфирмационном возрасте, обделенной и духовно, и телесно. В их числе не было никаких изменений с тех пор, как умерла жена Пьетюра.

Единственным объяснением этому, которое пришло людям на ум, было то, что Пьетюру было тяжело платить хорошим работникам, и он предпочел взять тех, кому платить не нужно и кто не был бы таким бременем.

А в Кроппюре все пребывало в разрухе и небрежении, и хутор давно уже обзавелся дурной славой за неопрятность.

Пьетюр и его дети уже привыкли к стоявшей на хуторе вони, и никто не видел признаков, чтобы ему там плохо жилось.

Дел со своими домашними он имел мало, разве что задавал им работу и заботился для них о предметах первой необходимости. В остальном он занимался своими делами, а они — своими.

Он удлинил бадстову на два столбовых пролета, и в этой новой пристройке спал вместе со своими детьми. Там он держался особняком от остальных, когда находился днем дома.

Он взял на себя роль матери, когда та умерла, и заботился о детях с особой тщательностью. Каждый час, проведенный дома, он посвящал им. Он держал их на коленях, по одному или по двое за раз, даже если у него были гости, сам их мыл и причесывал, сам укладывал их по вечерам и одевал по утрам, рассказывал им в сумерках сказки или играл на скрипке, позволяя им подпевать. А когда у него не было времени, поблизости чаще всего оказывался старший ребенок, девочка, заботившаяся о младших детях.

Когда Пьетюр уходил из дома, всем домашним чаще всего было неизвестно, куда он направлялся. Сообщал он об этом редко. Иногда он весь день проводил за поисками овец, иногда — на собраниях, иногда — по различным делам в округе, иногда — на горе, рыбачил в Хваммсквистле. Зачастую он уходил из дома по вечерам не раньше, чем дети засыпали, и приходил только под утро.

Ходила молва, что Пьетюр был непостоянен в тяжелой работе, но временами проявлял огромное усердие, и многие не могли понять, как ему удавалось несмотря на это вести хозяйство. В последние годы он, как будто, подправил свое положение, сократил долги и нарастил поголовье своих овец. И теперь он начал лето за летом брать поденщика, чтобы помогал ему с сенокосом.

А поденщиком этим был Финнюр из Бодлагардара.

Когда подошел вечер, веселье достигло апогея.

В шатре продолжалась пирушка. Но теперь большинство сделались нерасположены к кофе и шоколаду, после того как туда начал заглядывать пунш. И за здоровье новобрачных пили с большой энергией.

Из гостиной вышвырнули не только наиболее знатных людей, но также стулья, столы, сундуки и все на свете — все, кроме керосиновой лампы, которая раскачивалась и коптила в углу, да стула, на который опирался ногой Пьетюр.

Пьетюр провел по струнам, и гостиная загудела в танце.

Борга присоединилась к танцу, так как с работой по обслуживанию стало полегче. Она умела танцевать лучше других девушек, так как зиму провела в торговом местечке, где танцы практиковались часто. Другим девушкам пришлось упражняться дома и обучать друг дружку, а сама невеста ни разу в жизни не сделала ни одного танцевального па.

Пьетюр забился в уголок и играл на инструменте по памяти. У него был мрачный вид, и он определенно был не в том настроении, чтобы с ним стоило шутить. Борга внимательно на него поглядывала.

Но вот, когда танец был в самом разгаре, в гостиную вошел мальчик. Он старался протиснуться вдоль стены, сторонясь тычков от танцующих, и не останавливался, пока не добрался до угла к Пьетюру. Там он попытался сказать что-то, чего не было слышно из-за шума.

Пьетюр перестал играть и наклонился к мальчику, чтобы послушать, что тот говорил.

— С тобой хотят встретиться в сарае, — сказал мальчик.

У мальчика на мгновение отнялся язык. Он совершенно не запомнил, кто его послал. Впрочем, после непродолжительного размышления его осенило:

— Эйидль из Хваммюра, и тутошний Сигвальди, и еще какие-то.

— Что такое? — спросила запыхавшаяся от танца Борга, остановившись возле них. — Чего играть перестал? Устал уже?

Посреди комнаты стояли в объятиях парни и девушки и ожидали, чтобы танец продолжился.

— Подержи мою скрипку! — сказал Пьетюр с серьезным видом и вручил ее ей.

— В сарае у Сигвальди собрались за жизнь поговорить, — тихо сказал Пьетюр Борге, и ирония проглянула сквозь серьезность. — Само собой, речь идет про конституцию, или про датчан, или про овечью чесотку, — прибавил он, даже не улыбнувшись, после чего вышел из гостиной.

— Торлаукюр! Где Торлаукюр с гармонью? — раздались многоголосые крики. — Торлаукюр, трубадур! — распевали некоторые, так как это было правильно с точки зрения аллитерации и рифмы, да вдобавок еще и носило старомодный оттенок. Другие с энтузиазмом звали: — Лауки, Лауки!

Но любезный сын Валялы, на которого тот не мог нарадоваться, обиделся на проявленное к Пьетюру почитание, и заставил немного себя поуговаривать. Однако, поскольку он знал, что получит гармонь — которая была новой и стоила пять крон — в уплату за игру, то в конце концов поплелся к стулу, который до этого занимал Пьетюр.

Полнеба еще было освещено, когда Пьетюр вышел на улицу, однако уже смеркалось, и облака окрасились в темный цвет. Поэтому ему было плохо видно, кто собрался в сарае. Тем не менее, он различил лица нескольких бондов, считавшихся зрелыми и осмотрительными, в том числе Эйидля и Сигвальди.

В крыше сарая была большая отдушина, стоявшая открытой. Оттуда исходил сладкий аромат преющего сена пополам с могучей волной влажного жара. Сарай был доверху наполнен сеном с туна. Когда Пьетюр запрыгнул внутрь через отдушину, он словно угодил на мягкую перину. Там, вытянув ноги, сидели на сене собравшиеся. Некоторые разлеглись на спине или опирались на локоть, а кое-кто сидел на балке, наполовину погруженной в сено.

— А вот и Пьетюр явился, — сказали многие одновременно, как будто для них очень важно было его присутствие.

Пьетюр уселся на балку с краю и облокотился на колени.

— Смотрите, чтобы никто не подслушивал, — промолвил Эйидль.

У людей был серьезный и торжественный вид, как будто бы они слушали «Книгу Йоуна». Что-то было в этом начале таинственное.

Два человека высунулись из отдушины и осмотрелись. Они ничего не увидели, только валявшихся на стене собак, которые дожидались своих хозяев и ворчали при этом друг на друга забавы ради.

Другие двое обследовали сарай и заползли в темные закоулки под крышей, но никого не обнаружили.

Эйидль вытер лоб и собрался с духом. Потом он промолвил:

— Есть невеселое известие, насчет которого я хочу сейчас с вами посоветоваться. Дело в том, что теперь придется всерьез взяться за поиски краденого на хуторах на горе.

Эйидль замолчал, и в сарае воцарилась мертвая тишина.

Но тут в тишине прозвучал короткий, горький смешок, доносившийся оттуда, где сидел Пьетюр — столь едкий, что он пронизал людей до мозга костей.

— Это не повод для смеха, — сурово и спокойно произнес Эйидль. — Пропажи овец на пустоши настолько вышли за рамки, что так это больше оставлять нельзя. Взрослые овцы, все лето гулявшие на пастбищах вокруг хуторов, исчезают перед самым сбором, и никто не видит больше от них ни туши, ни волоска. Тут дело нечисто. И это вовсе не лисица бедокурит.

Эйидль взял небольшую паузу, но от остальных ничего не было слышно. Потом он продолжил:

— Я обсуждал это с сислюмадюром, и он сегодня заезжал сюда, чтобы снова об этом поговорить. Он не только согласен, что это неизбежно, но и прямо потребовал, чтобы я все устроил.

Снова наступила полная тишина. Эйидль вопросительно огляделся вокруг. Остальные смотрели то на него, то на Пьетюра. Они были главными вожаками общины, один — хреппский староста, другой — председатель хреппского комитета, и редко бывали во всем друг с другом согласны на собраниях. Потому считалось неуместным влезать вперед них в таком затруднительном деле.

Пьетюр сидел наклонившись и теребил соломинку, которую держал в пальцах. По его лицу и поведению нельзя было ничего понять.

— Что вы на это скажете, люди добрые? — промолвил он. — Ты что скажешь, Пьетюр? Или ты, Сигвальди?

— Само собой, — протянул Сигвальди. За день он пришел в такое настроение, что был теперь готов ко всему.

Но людям словно мало было мнения Сигвальди. Все глаза устремились на Пьетюра.

Наконец Пьетюр нарушил молчание, причем таким образом, что большинство были потрясены; в его голосе звучала какая-то удивительно холодная пустота, более ледяная, чем людям было привычно, даже от Пьетюра.

— Блей же, Моури, где бы ты ни был! — промолвил он14.

Все знали сказку, из которой это было взято, и всем показалось, что в этих словах содержится косвенный намек на воровство — как будто бы предполагалось, что Моури заблеет в каждом из них.

— Это дело серьезное, — раздраженно произнес Эйидль.

— Да, боюсь, что так, — серьезно промолвил Пьетюр. — Но… нам придется ходить в одних чулках.

— Потому что иначе воры нас услышат, и тогда они наверняка убегут.

— Ты одни только издевки да насмешки над этим строишь — как обычно!

— Вы так полагаете? А вот я вполне серьезен. Вы знаете, что воры всегда ухитряются исчезать, когда по пустоши кто-то едет, и это наверняка происходит из-за того, что люди ведут себя недостаточно осмотрительно. Воры пугливее овец, даже пугливее оленей, ведь те хотя бы иногда людям на глаза попадаются. Но было бы позорно отправиться на поиски и ни одного вора не найти.

— На пустоши наверняка нет никаких других воров, кроме тех, кого мы все видели и знаем, — промолвил Эйидль, начиная сердиться.

— Так это и понятно! Арендаторы хреппского старосты — вот о ком здесь идет речь. Еще бы он их не знал!.. Ну да ладно. Я, само собой, никуда не денусь и отправлюсь с вами. Но вы предоставьте мне Оулавюра; думаю, с ним я буду в состоянии справиться. У тебя, Эйидль, есть подход к женщинам, так что тебе лучше разобраться с Хадлой. А Торбьёрдну, вероятно, можно будет доверить Салку. Не так ли?

— Я вообще-то думал заняться другим хутором, — неохотно произнес Эйидль.

— Ха-ха-ха! Ну, с этим похуже. Тогда я в это не полезу. Сетта в колдовстве соображает. Не хочется, чтобы у меня земля под ногами провалилась, или чтобы меня в дикого кота превратили.

Эйидль начал опасаться, что Пьетюру удастся поднять на смех эту затею с поисками краденого и выставить ее полной чепухой. Поэтому его стала охватывать злость.

— Все шутки шутить изволишь, — промолвил он.

— Нет, напротив, — сказал Пьетюр весьма серьезно. — Я как раз таки поражен этим новейшим проявлением смелости и отваги праотцев, что ныне возрождается в нашей стране. Военный поход..! Да, ей-богу, это и есть в каком-то смысле военный поход. Мы все должны спрятать оружие под одеждой и исполниться воинственности. Кто знает, а вдруг хуторянам вздумается защищать наворованное. У меня вот тесло есть…

Тут все засмеялись, и Пьетюр замолк на полуслове.

Эйидль счел, что поиски краденого — дело гиблое, и решил пока повременить с подобным мероприятием. Ведь на самом деле эти поиски были очень ему не по нраву. Тем не менее, его злило, что им был положен конец вот таким образом.

Труднее всего будет втолковать сислюмадюру причины этого результата.

Когда люди отсмеялись, языки у них стали понемногу развязываться.

Большинство были скорее за то, чтобы устроить поиски. Многие за последние годы недосчитывались овец с горных пастбищ, да в таких количествах, что диву давались. Они горько попрекали Эйидля за то, что он все ничего не предпринимает, чтобы выяснить, честны ли жители пустоши или нет. Теперь им казалось постыдным отступать, когда дошло до дела.

Другие отсоветовали браться за поиски. Они и впрямь признавали, что исчезновения овец на пустоши далеко превосходили то, что можно было списать на обычные причины. Но с другой стороны они считали поиски краденого таким глубоким оскорблением для невиновных людей, что спешить с такой затеей было нельзя. Лучше было тайком разведать, кто повинен в исчезновении овец, а потом и искать у них, но не у остальных.

Они некоторое время рядили об этом так и эдак. Наконец было решено устроить поиски и совместить их со сбором овец, потому что тогда люди так или иначе соберутся на хуторах. Но до того времени этот план нужно было держать в тайне.

Пьетюр слушал и в беседу не вступал. Он, как и прежде, сидел, опершись локтями о колени, и смотрел себе под ноги. Стало уже так темно, что его лицо было едва видно. Но когда вынесли это решение, он встал и произнес:

— Ну что ж, ребята, я теперь только и жду, чтобы посмотреть, как вы искать станете! Людей я вам одолжу — во всяком случае, ненадолго, — потому что, как вы знаете, вы в эти дни будете принадлежать мне, покуда я заведую горным долгом… А уж я-то буду искать как берсерк… нет, как пес, хотел я сказать. Только, надеюсь, вы не забудете про крупных воров из-за мелких!

— На лавовых полях есть расселины, которые расширяются и углубляются при каждом землетрясении, в болотах есть омуты, в ущельях — ледовые мосты, а у ручьев — подмытые берега. Но вообще вам с этими ворами нужно иметь дел как можно меньше, потому что они-то уж наверняка вас живьем проглотят, как и все остальное… как и овец. По хуторам шарить — оно безопасней!.. А вот я бы начал поиски в другом месте, если бы мне было дозволено решать. Я бы начал с больших хуторов, с главных усадеб, с сислюмадюров, священников и крупных бондов… Было бы интересно узнать, как появились разные вещи, которые там имеются, и откуда они взялись. И я бы предпочел знать, что мой баран оказался у горемык с горы, чем потом обнаружить его дома у пастора. Но хорошо, ребята. Разыщите мелких воришек и передайте их в руки крупным ворам, чтобы их торжественно осудили и строго охраняли во славу Богу и миру в науку… за то, что они по глупости своей оказались всего лишь мелкими воришками!

Некоторое время все сидели молча. В свое время они слышали от Пьетюра разное, но он редко бывал столь язвителен.

Сходка в сарае на этом завершилась сама собой.

…В шатре на дворе пылало и разгоралось веселье.

На столе расставили свечи, и туда стали вносить одну полную кипящей воды супницу за другой. Кто-то из служителей — а это были виднейшие люди округи — выливал в каждую посудину по полбутылки рома и размешивал черпаком. Потом они подносили к испарениям горящую лучину, и над каждой посудиной начинало носиться голубое пламя, словно дух над водами. После этого пунш был готов… Знать пила его из стеклянных бокалов, а простолюдины — из кофейных чашек.

Старое размежевание сословий и рангов стерлось. И те, кто находился в гостиной, и те, кому был выделен амбар, теперь собрались в шатре. И все веселились от души. Пунш одних принизил, а других вознес, и чашками и бокалами все чокались с большой сердечностью.

В глубине шатра рядом с пастором сидела Боргхильдюр, и они были столь ласковы друг с другом, что едва не доходило до объятий. По другую сторону от пастора сидела Сетта из Бодлагардара, сиявшая и искрившаяся весельем и постоянно хихикавшая. Дальше на скамье пили вдвоем хозяйка Маргрьет и Финнюр из Бодлагардара. Еще дальше возле скамьи стояли с чашками пунша Оулавюр Валяла и Торбьёрдн из Хваммюра — Торбьёрдн длинный и сутулый, Оулавюр короткий и толстый, так что вместе они напоминали латинские буквы «fi» — и рассказывали друг другу небылицы.

Туда явились те, кто до этого был в сарае, и там они снова повстречали Пьетюра.

Он раз за разом наполнял свою чашку и чокался направо и налево с каждым, кто перед ним оказывался.

Никому, как будто, не доводилось видеть его таким странно разгоряченным, как в этот вечер. Чрезмерная веселость была его натуре чужда; ему были более свойственны издевки и подколки. Теперь же он весь пылал энергией и весельем. От него словно разлетались искры, в каждом разжигавшие живость и игривость.

Лицо у него было краснее и темнее обычного, а глаза блестели, как у больного лихорадкой. Они, однако, были не тупыми и остекленевшими, как глаза пьяницы, но острыми и пронизывающими и находились в постоянном движении. Какое-то странное беспокойство гнало его по шатру от одного к другому. Он нигде не задерживался надолго, и за ним по пятам словно постоянно гналось что-то, от чего он убегал… Даже если бы он замыслил спалить в шатре всех гостей, то и тогда едва ли мог вести себя более беспокойно и странно.

Вскоре после того, как участники сходки в сарае пришли в шатер, Пьетюр исчез оттуда и зашел в гостиную.

Гармонь в руках сына Валялы начала уже сдавать, и ему потребовались булавки и лак, чтобы ее наладить.

А молодежь тем временем и не думала прекращать танцевать. Они танцевали, распевая песни сами.

Когда показался Пьетюр, раздался громкий вопль радости, а Борга кинулась к нему со скрипкой.

Пьетюр взял ее, подстроил струну, а потом выкрикнул громким голосом:

— А теперь танцуйте, как будто вас пообещал одарить дьявол. Я сыграю только одну песню, а потом пойду домой.

В тот же миг по гостиной разнеслись звуки, нежные и мягкие, словно весенние песни дроздов. Парни и девушки кинулись друг к другу в объятия и вихрем сорвались с места. Гостиная заходила ходуном.

Само собой, танцевальное искусство в Даласвейте с тех пор ушло вперед, но бесспорно и то, что тем, кто им занимается, оно приносит больше радости, чем тогда.

Не каждый сделанный по этому полу шаг был ловок. По нему топали тяжелыми сапогами бок о бок с легкими башмаками из тюленьей кожи. Большинству ног было привычнее шагать по лавовому полю и каменистым осыпям, нежели танцевать. Рядом с ними маленькие, проворные женские ножки семенили столь легко, что шаги были едва слышны. Потому шум танца не был ровным, громким гулом в такт с мелодией, но скорее бурливым журчанием, как у бегущего потока.

Окно гостиной было открыто, и лампу овевали дуновения ночного ветерка. От этого она еще больше чадила, и свет становился все багровее и тусклее. В гостиной стоял полумрак, и воздух был полон знойной духоты, так что все растворялось в кружащейся дымке.

В мелодии Пьетюра вскоре стала слышаться некая взвинченность. Струны пели и завывали, попеременно то скребя по барабанным перепонкам, то шепча на ухо. Иногда они шаловливо и буйно смеялись, иногда стонали, как будто кто-то испускал дух.

Мелодию никто не знал. Тем не менее, некоторым казалось, что они время от времени узнают в ней отдельные куски, которые были словно надерганы отовсюду. Но стыки тонули в потоке дрожащих звуков, и над всем этим царило некое колдовское неистовство с мрачным подтекстом, уносившее людские помыслы за собой.

Среди танцующих грозило вот-вот случиться несчастье. Это была сплошная сутолока, безостановочно кружившаяся вокруг своей оси. Пары натыкались и толкали друг друга. Девушки еще теснее прижимались к парням и неслись все дальше, сами того не сознавая, в этой беспокойной толчее. Тычки локтями были часты, а каблуки сапог временами наступали на ноги в башмаках из тюленьей кожи, так что плоть едва не слезала с костей, но на такую мелочь никто не обращал внимания. Постанывая и пыхтя, круговорот как-то продолжал вращаться по гостиной, связанный и влекомый чарами мелодии.

Внезапно Пьетюр перестал играть и отер носовым платком пот.

Толпа словно задохнулась, и танец потихоньку замер. Люди остановились, где были, раскрасневшись и обливаясь потом и втягивая поток воздуха из открытого окна.

— Ну как, неплохая полька вышла? — промолвил Пьетюр, снова подстраивая струну,

Послышались отдельные смешки, но для большинства это было похоже на оплеуху. Они не понимали, что происходит. «Поиски краденого, поиски краденого», — в некотором изумлении бормотали они себе под нос.

— Да, «Поиски краденого», — продолжал Пьетюр со злобной иронией. — Разве вы не слышите, как люди подкрадываются — в одних чулках? Но воры бегут. И начинается потасовка… лязг оружия, выстрелы и выкрики. Потом — судебное разбирательство и приговор. И под конец Моури блеет, где бы он ни был..!

Кое-кто засмеялся, но смех не стал всеобщим, так как никто не понимал, что имеет в виду Пьетюр. И сейчас людям хотелось танцевать, а не разгадывать загадки.

— Сыграй ее еще раз, сыграй ее еще раз, как бы она ни называлась! — завопили многие в один голос, крепче прижимая к себе тех, кого провидение избрало в этот миг им в спутники.

Струны взвыли, и танец начался снова. Пьетюр играл с еще большей буйностью, чем в первый раз, и еще бо́льшими изменениями в изложении мелодии. В звучании была некая удивительная мощь, перед которой никто не мог устоять.

Все, кто там был, пустились в пляс, и сама гостиная едва не принялась танцевать вместе с ними.

Так, наверное, танцевала со своими посетителями хрунская церковь, перед тем как уйти под землю15.

Однако гостиная в Брекке под землю не ушла. Если к тому и шло, то случилось событие, которое ее спасло.

Когда танец был в самом разгаре, квинта16 на скрипке порвалась и хлестнула Пьетюра по лицу.

Танцующая толпа разметалась по гостиной, словно ищущая равновесие волна. А Пьетюр засунул инструмент под мышку и протолкался к выходу.

Сразу после этого его искали, но нигде не нашли.

Глава 3

Тогда еще теплился один из старых и добрых обычаев пировать не наполовину, а на полную катушку, быть щедрым к явившимся гостям, никого не обходить и никому не давать уклониться от угощения. Ничто не было для хозяина более постыдным, чем если кто-нибудь останется трезв. Считалось скорее добродетелью, нежели пороком, если гостям быстро и крепко ударяло в голову и не было нехватки в пьяном веселье.

Свадебные служители в Брекке исполнили свои обязанности на славу. Недостатка в «спиртном и его последствиях»17 там не имелось.

Хутор выглядел так, будто там побывала шайка разбойников. Все двери были сорваны с петель, а столбы под стропилами местами повалены, так как повсюду дрались, где по-доброму, а где по-злому.

Место, где стоял шатер, теперь было усеяно осколками чашек и бокалов. Серебряные ложечки, одолженные по всей округе, понесли наибольшие потери. Какие-то нашлись погнутыми на полу, а какие-то не нашлись и вовсе.

Там и сям вокруг хутора виднелись следы того, что «хорошего оказалось чересчур много». Теперь там устроили небольшое пиршество собаки.

Немного сохранилось рассказов о том, что происходило под прикрытием стен хутора в ночной тиши. Кое-кто слышал доносившиеся оттуда шепот и звуки поцелуев. На пир пожаловал искуситель, хоть никто его прямо и не приглашал, однако никто не знал, каких успехов он добился.

На всех отходивших от Брекки дорогах к утру хоть что-нибудь да произошло. Кое-где лошади паслись с чепраками под животами. В другом месте двое мужчин целовались и никак не могли прекратить, и так далее. Несчастных случаев, впрочем, не было.

Торбьёрдн из Хваммюра ушел с пира с фонарем под глазом, потому что именно этим кончились его небылицы. Что до Оулавюра Валялы, то он уснул как раз в тот момент, когда развязывал путы на своем коне. Конь побрел прочь с веревкой на одной ноге, а Торлаукюр остался сидеть со своим отцом с гармонью под мышкой, дожидаясь, пока тот проснется.

Но хуже всех после пира пришлось Свейдну Тюфяку, отцу жениха. К похмелью прибавились душевные страдания и головоломные раздумья о том, как много бреккских богатств испарилось за ночь.

…Боргхильдюр из Хваммюра ходила всю неделю словно в сладостном сне. Она не могла думать ни о чем, кроме сына сислюмадюра. У нее никак не шел из головы тот знаменательный миг, когда она увидела их друг возле друга, его и свою дочь.

На этой неделе она никуда из дома не уезжала, даже навестить свою подругу в Брекке. Она предоставила той самой разбираться с остатками от пиршества, воспоминаниями о нем и пустоте после отбытия ее дочери. Она совершенно о ней забыла.

Теперь каждая посещавшая Боргхильдюр мысль полностью ее захватывала, так что другие мысли едва могли к ней пробиться. Весь ее буйный нрав словно устремлялся в одно русло с силой, которую ничто не способно было остановить. Сама она подчинялась своим мыслям как слепому инстинкту, была ими заворожена и воображала себе самые странные вещи, печалясь из-за них или радуясь как большое дитя.

На этот раз это был сын сислюмадюра — или, вернее будет сказать, возрождение рода пробста через приличествующую такому роду женитьбу.

Она подолгу сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой как во сне, и размышляла об этом. Если кто-то к ней обращался, она либо не отвечала, либо отвечала невпопад, а иногда вообще не слышала, что с ней разговаривают.

Но если ей удавалось поговорить с кем-нибудь о сислюмадюре или его роде, она бывала неутомима.

Хуже всего было то, что там не было никого более сведущего, чем она сама. Сислюмадюр жил так далеко, что редко становился предметом обсуждений у сплетниц округи. Эйидль временами заезжал к нему, но всегда делал это в качестве хреппского старосты, и на самом деле о его положении он знал немногим больше других. Боргхильдюр хотела бы как-нибудь сама отправиться в эту поездку по хреппским делам. Она-то, само собой, приметила бы больше вещей, которые полезно было знать о сислюмадюре, чем это сделал Эйидль. Эти мужики вечно как слепые.

Эйидлю ее расспросы о сислюмадюре надоели, он считал, что это ее не касается, и уклонялся от ответов. Их помыслам и интересам было по пути не больше, чем в остальное время.

Потому Боргхильдюр пришлось обдумывать это в одиночку.

Самым главным затруднением было найти какой-нибудь способ познакомить их, Боргу и Адальстейдна, лично. Если бы это удалось, она была уверена в победе. Но отыскать этот способ было не так-то просто. Иногда ей приходило в голову пристроить Боргу на зиму к сислюмадюру на обучение рукоделию. Впрочем, от этой идеи она отказалась, так как неизвестно было, какое значение придаст этому переезду общественность. Потом ей также пришло на ум предпринять поездку по дальним округам, захватив с собой Боргу и одного или двух сопровождающих, чтобы все могли увидеть, что она не какая-нибудь беднячка, а там остаться у сислюмадюра на одну-две ночи и посмотреть, как пойдет. Эту поездку она много раз проигрывала перед собой мысленно и бывала в ней преисполнена собственного достоинства, однако в реальности она так и не осуществилась. Лето подходило к концу, погода начала портиться, а реки вздуваться, так что пускаться в дальние поездки было не время. Поэтому все пока закончилось размышлениями и умозаключениями.

Также она жаждала узнать, как к этому относится Борга, и как-то раз, когда они с дочерью остались наедине, она промолвила:

— Какой еще сислюмадюров сынок? — проворчала Борга и покраснела.

— Адальстейдн, конечно. Ты видела других сислюмадюровых сыновей, кроме него?

— Где я его видела? — смущенно спросила Борга.

— Не валяй дурочку, дитя. Неужто не помнишь мужчину, с которым ты разговаривала во дворе в Брекке, когда выносила им с отцом напиться?

Борга угрюмо отвернулась и погрузилась в то, чем занималась. Ее мать пристально и понимающе уставилась на нее и усмехнулась. Она сочла, что в дальнейших расспросах нужды не было.

Борга не обратила внимания на это незначительное происшествие во дворе Брекки и ни разу до этого о нем не думала. Теперь же она внезапно обнаружила, что образ этого молодого человека на удивление ясно стоит перед ее мысленным взором. Ее рассердило, что ей напомнили об этом событии таким образом, но еще больше рассердило, что она попалась на удочку и все ее самые потаенные чувства раскрылись. Ее доселе ни разу не дразнили за общение с мужчиной. Залившаяся краской и смущенная, она сердито ушла от матери.

…Эйидль сильно упирал на то, чтобы решения, принятые в бреккском сарае, тщательно хранились в тайне. Однако не прошло и недели, как он начал подозревать, что Торбьёрдн о них проведал.

Это казалось ему хуже всего, так как это было все равно что донести все планы Сетте из Бодлагардара.

В начале недели Торбьёрдн был удивительно молчалив и встревожен, как будто чего-то опасался и нигде не находил себе покоя. С ходом недели, однако, веселость вернулась к нему.

Тогда он принялся снова и снова заводить с Эйидлем разговор о том, как плачевно обстоят дела с исчезновением овец на пустоши, и что это все неспроста. Он постоянно ходил вокруг да около, но его намеки сводились к тому, что не помешало бы как следует поискать вокруг… Хейдархваммюра.

Эйидль знал Торбьёрдна настолько хорошо, что понимал его с полуслова. Разумеется, у него не было никаких причин полагать, что искомое найдется в Хейдархваммюре. Но раз нельзя было предотвратить того, чтобы искали у Сетты, для него было бы утешением, если бы этим доставили стыд и досаду и Хадле.

Однажды на неделе Сетта из Бодлагардара пришла в Хейдархваммюр и была еще угодливей обычного. Она, как это нередко случалось, заявилась как раз, когда Оулавюра не было дома, и его возвращение домой ожидалось не ранее, чем на следующий день.

— Ну вот, у нас поиски краденого устроить собрались, голубушка моя, — промолвила она, усевшись в бадстове. — Как тебе это нравится? Думаю, разумнее всего нам начинать прятать наворованное нами добро. Его ведь наверняка не так уж и мало! Хи-хи-хи-хи!

Хадла не откликнулась. Она уже привыкла к Сеттиной болтовне, да к тому же не знала, стоит ли воспринимать ее как шутку или серьезно.

— Поиски краденого, — проговорила она. — И кто же собирается этим заняться?

— Да староста же… проклятый хреппский староста. Он про нас, бедняков, арендаторов своих, не забывает, хи-хи-хи! И добро творить не устает.

— О-о, Господь с тобой! Я много чего знаю. Мне уже не два годика, и я не нуждаюсь в том, чтобы мне обо всем докладывали.

— Ага, как же! Настолько искренним он, благодетель, никогда не был. Но я все равно об этом проведала. На свадебных пирушках этих чертовых много о чем судачат, хи-хи-хи-хи! Грех было бы сказать, что они проходят впустую! Беда, какие тонкие оказались стены в бреккском сарае!

Хадла поняла по намекам Сетты, что у нее были об этом какие-то сведения. И когда она расспросила подробнее, выяснилось, что Сетта знала все о сходке в сарае и о том, что там болтали и что решили. Ей не удалось лишь заставить ее сказать, кто ей это сообщил.

— Да не сойти мне с этого места, — сказала Сетта, захихикав в злобном веселье, — если хреппский староста не запомнит надолго тот день, когда явится в Бодлагардар. О, я давно уже думаю ему отомстить, брюзге проклятому. Брань на него не действует. Придется этому черту собственной шкурой поплатиться. Эх, хотела бы я, чтобы и вы его отсюда так просто не отпустили. Я была бы только рада поджечь эти несчастные хижины, пока он будет там шнырять, и не выпускать его наружу, покуда смогу. Ему полезно будет малость попривыкнуть к чаду и жару… кто знает, куда он угодит, когда откинет копыта, хи-хи-хи-хи!.. Теперь ты увидишь, голубушка, правду ли я тебе говорила. Все на пустошах обязаны быть ворами. Все, кто переезжает на пустошь, наверняка переезжают для того, чтобы воровать… Я никогда не говорю ничего кроме правды… Я уже к обвинениям в воровстве так привыкла, что давно перестала из-за них переживать. Самое обидное, когда ничего из этого не заслуживаешь. Того и гляди, начну сожалеть, что не таскала время от времени по овечке, потому что тогда меня, само собой, назвали бы честной. А ты не сожалеешь, голубушка? Нет, ты ведь такой хороший человек, не то что я; ты о таком и не думаешь. Только никто кроме Бога не знает, как тяжко это — быть обвиненной понапрасну.

Сетта так разволновалась, рассуждая о своей невиновности, что залилась слезами.

После этого она принялась рассказывать Хадле о разных событиях с пира и не ушла, пока не наступил вечер.

…Последующей ночью Хадла не могла уснуть из-за мыслей о том, что сказала Сетта.

Она никогда и не думала, что подозрение в воровстве может сделаться настолько сильным. Собственно, она никогда не могла предположить, что за ним стоит нечто серьезное — что это не просто вздор, то и дело порождаемый недоброжелательством и злобой. И вот, теперь поиски краденого устроят дома у нее самой.

Поиски краденого!.. Даже если бы она ожидала, что хутор возьмут в осаду и сожгут ее внутри, то и это было бы ей легче снести по сравнению с таким позором. Что все эти люди будут думать о ней после? Было почти невероятно, чтобы подозрение в воровстве рассеялось, если ничего не обнаружится. Нет, тогда-то оно и начнет расти. Люди не подумают, что она невиновна, а наоборот, сочтут, что она спрятала все столь хитроумно, что ничего не нашлось… После этого ее всю жизнь будут считать воровкой. Когда бы ни понадобилось ей отомстить, поисками краденого швырнут в нее как камнем. Они были удостоверением того, сколь многие подозревали ее в воровстве. И когда подрастут ее дети, им будет оказан тот же прием: «Вам стыдно должно быть. У вашей мамы краденое искали».

А бедный Оулавюр! Он все это снес ради нее. Разве не естественно будет ему напомнить ей в этой беде, что это она настояла на переезде на этот хутор на пустоши? Он наверняка будет ее в этом винить, даже если воздержится от замечаний.

С этими мыслями она лежала без сна в ночном сумраке, рядом с больным ребенком, который то и дело вскрикивал во сне. Она не плакала; теперь она так привыкла к плачу, что уже была не столь склонна к нему, как прежде. Однако ей казалось, будто грудная клетка так сжимает сердце, что оно вот-вот перестанет биться.

Нужно было признать, что-то в сказанном Сеттой было. Едва ли было намного тяжелее иметь воровство на совести, нежели носить с собой повсюду славу воровки, будучи при этом невиновной.

Потом она принялась воображать себе, как будут происходить эти поиски.

Салка будет вне себя от гнева, если поймет, что происходит. А тогда она наверняка набросится на всякого, кто ей попадется, и крепко его покусает.

Но этому нельзя было позволить случиться. Они все должны сносить обиду так, как подобает невиновным.

На следующий день она завела с Салкой беседу.

— Салка, — очень ласково промолвила она. — Ты должна быть спокойной и хорошей, если сюда кто-нибудь придет и тебе покажется, что они хотят сделать нам что-то плохое. Ты не должна злиться и делать им что-либо плохое, помни об этом. Они не могут нам ничего сделать. Они думают, что мы воры — что мы берем то, что нам не принадлежит, и прячем от других людей. Но Бог на небесах подтвердит нашу невиновность — если мы будем терпеливы и не испортим свое положение плохими поступками.

Салка удивленно слушала ее, пока она говорила. А когда она полностью уяснила, что имела в виду Хадла, то торжественно это пообещала. И Хадла не сомневалась, что она сдержит слово.

…Когда Оулавюр пришел домой и Хадла ему об этом рассказала, он повел себя совсем не так, как она ожидала.

— К этому должно было прийти, — с полнейшим спокойствием произнес он. — Меня поражает, какие они были терпеливые. Взрослые, хорошие овцы, бродившие здесь по пустошам все лето, исчезали перед самым сбором, и их и след простывал. Я-то вроде как поглядывал, что с ними сталось, хоть никого и не застукал. И ничего бы я так не хотел, чем чтобы это раскрылось.

— Только одно кажется мне странным, — прибавил Оулавюр после небольшого размышления. — Боюсь я, что краденым занимаются не одни только люди из Бодлагардара.

— Да… Торбьёрдн, разумеется, — вставила Хадла.

— Его я считаю заодно с ними. Но было бы лучше, если бы в этом не оказались замешаны и другие.

— Этого я не знаю… это-то и плохо, черт подери. Только есть кто-то, кто живет не в Бодлагардаре… а может, и не в нашей округе.

Глава 4

Вокруг запахло осенью: осенью — в воздухе, осенью — на земле.

С луговых цветов осыпались лепестки, а стебли начали вянуть.

Карликовая береза пожелтела, а ягоды брусники превратились в большие кроваво-красные капли, так как замерзли и оттаяли вновь.

Облака теперь стали низкими. Они тянулись большими грядами, словно тяжело нагруженные корабли. Они натыкались брюхами на горные пики и выдирали себе внутренности. И те были белыми. Повсюду были их белые следы, повсюду в ущельях и расселинах оставался снег.

Много выше, высоко под небосводом, сияли облачные сугробы, гонимые совсем иными ветрами, чем те, что дули внизу, у земли. Они медленно-медленно плыли в вышине, направляясь либо в Норвегию, либо в Гренландию, а Исландию оставляя прямо под собой. Они пока еще не определились, где станут искать себе покой.

Снизу, с побережий, доносился тяжкий гул. Эгир сделался ворчлив и сердит. Огромные, тяжелые валы, явившиеся с севера, с вершины океана18, где неистовствуют и ярятся самые могучие тролли и чудовища исландских сказок, теперь двигались на юг и наталкивались на сушу. Они были величественны и грозны, когда их оставляли в покое, но когда их подгонял шторм, в них просыпалось великанское естество.

Почва была влажная и мягкая после дождей со снегом, которые шли всю неделю. Дороги и тропинки были залиты глиняно-желтой водой, и лошади сборщиков овец увязали на каждом шагу, едва не застревая окончательно.

Существовал старинный обычай начинать сбор овец в воскресенье на 22-й неделе лета. В округе имелся и другой старый обычай: собираться во второй половине воскресенья на хуторах на пустоши, проводить там ночь, а сбор начинать на рассвете утром понедельника.

Но на этот раз словно никто не смог заставить себя явиться на хутора первым.

Люди собрались на кряже, чуть ниже перевала Бодлагардаскард, и дожидались там Эйидля из Хваммюра.

Потому что всем было известно, что предполагалось предпринять за горной цепью.

Люди были молчаливы и довольно невеселы. Огромную роль в этом сыграла погода. Люди впервые с лета закутались в зимние одежды. Большинство были в кожаных чулках, многократно обернутых вокруг шей шерстяных шарфах и больших рукавицах на руках, неуклюжи в движениях и немного встревожены тем, что теперь им придется столкнуться на пустоши с непогодой и не спать в постели две-три ночи.

Впрочем, поиски краденого сыграли в этом еще бо́льшую роль. Все ощущали, пусть и смутно, что дело это нехорошее и неприятное — хватать людей и обрекать прямо на погибель, даже если на тех и была какая-либо вина. Было почти приемлемо лишаться нескольких овечек в год, но обходиться без этого. Однако теперь поиски подгонялись таким множеством громких слов и пересудов по округе, что обойтись без них было нельзя.

В числе собравшихся был Пьетюр из Кроппюра и люди из Брекки. Был там и Оулавюр Валяла, и его сын Торлаукюр. Они оба были вольными работниками короля19 и поденщиками у других во время сбора овец.

Оулавюр Валяла был маленьким, крепким человечком, краснолицым и бородатым, с большими и мощными ногами. Зимой его основной работой было ходить по окрестностям и валять ногами шерсть, а летом он время от времени нанимался на поденную работу. Он был женат, но лишился супруги уже много лет назад. Торлаукюр был его единственным сыном, и Оулавюр всегда брал его с собой. Он очень любил Торлаукюра, хоть и не был им доволен; Оулавюр полагал, что тот был чересчур похож на свою мать.

Оулавюр был человек чрезвычайно могучий, но считался излишне хвастливым, а его россказни — не самыми правдоподобными.

…Люди расселись на небольшом косогорчике, пока ожидали, и в скором времени беседа немного оживилась.

Речь, разумеется, зашла о поисках краденого.

— Никто из нас, уж конечно, прежде краденое не разыскивал, — сказал кто-то из собравшихся.

— Неправда, Оулавюр Валяла, — сказал Пьетюр из Кроппюра, насмешливо поглядывая на остальных.

Цель этих слов Пьетюра поняли все, кроме Оулавюра Валялы. Тот потянулся и сдвинул брови. Его внезапно посетило вдохновение.

— Да, ребятки, в поисках краденого я участвовал, — произнес он с важным видом.

— Я так и думал, — тихо сказал Пьетюр, словно бы самому себе.

А Торлаукюр удивленно и восхищенно воззрился на отца. Многое знал он о его славе и почете, но об этом раньше никогда не слышал.

— Я был там, когда устраивали поиски у Хьяульмара из Боулы20, — промолвил Оулавюр с напускной скромностью. Он не хотел, чтобы показалось, будто он считает это почетным.

Среди сборщиков овец послышались смешки, и Оулавюр принялся подозрительно озираться. От него не укрылось, что никто в его рассказ не поверил.

— Вон оно как, — с весьма серьезным видом произнес Пьетюр. — Те поиски прославились на всю страну. Должно быть, занятно было там присутствовать.

— Я тогда мальчишкой в Блёндюхлиде был, едва после конфирмации, — промолвил Оулавюр.

— Еще лучше! — пробормотали некоторые. Большинству было известно, что Оулавюр вырос вовсе не в Блёндюхлиде и, вероятно, никогда там не бывал — во всяком случае, в том возрасте.

— Нас было двадцать с хреппским старостой во главе, — прибавил Оулавюр.

— Куча народу потребовалась, — проговорил Пьетюр.

Оулавюр замялся. Подтверждалось старое изречение: чтобы сделать ложь правдоподобной, нужны семь других. Но у Оулавюра этих «семи» наготове не было.

— Старосту? — очень серьезно произнес Пьетюр. — Это, уж конечно, был Сигги из Сильврастадира21.

Тут уж люди не смогли больше сдерживать смех.

— А что тут такого? Чего смеетесь? — спросил Пьетюр. — Нам радоваться нужно, что среди нас есть привычный к поискам человек, который может научить нас, остальных, как нам себя вести. Рассказывай дальше, Оулавюр.

Но теперь возможности уклониться у него не было. Его понукали и подхлестывали продолжать рассказ, и ему пришлось поведать об оказанном Хьяульмаром приеме, о пожаре в Боуле и о том, что сказал об этом амтмадюр22 Бьярдни — хотя знал он об этом не больше других. Тем временем над ним потешались вовсю.

Его злость была особо направлена против Пьетюра. Это он завел его на эту скользкую дорожку и делал все возможное, чтобы гнать его от одной лжи к другой. Он намеревался это Пьетюру припомнить и отомстить, если сумеет.

Наконец он так утомился от этой забавы, что поднялся и собрался уходить.

А с ним вернулась и серьезность. Она яснее всего читалась на лице хреппского старосты и тут же охватывала остальных, когда они на него смотрели.

Вот и пришел этот час — час столкнуться с бессильным гневом слабого перед превосходящими силами правосудия.

Люди молча пошли к своим лошадям. Сразу после этого все поехали вниз, к Бодлагардару. Время уже подходило к вечеру.

Долгих проволочек Эйидль устраивать не стал. Разобравшись со своим конем, он направился в Бодлагардаре прямо к дому, вызвал Сетту и потребовал именем правосудия позволить обыскать хутор.

Сетта была необычайно учтива и необычайно весела, однако в глазах ее сверкали ненависть и злоба.

— По-моему, это само собой разумеется, — промолвила она, дружелюбно захихикав. — Только ты, я надеюсь, пока еще не опасаешься, будто мы воруем?.. хи-хи! Надеюсь, ты убедишься в этом столь основательно, что больше этого опасаться не будешь. А вообще это небеспочвенно, потому как мы с Финнюром так часто голодные сидим. Хваммюрского-то стада у нас нет… хи-хи-хи!.. Так будьте столь добры, дорогой староста, пройдитесь по всем хижинам. Заодно посмотрите, какие они прочные! Редко нам выпадала такая честь, чтобы вы к нам заглянули… слишком редко!.. Я сейчас плошку зажгу, вам посветить, потому как окна кое-где маловаты, как вы, возможно, припоминаете. А иначе вполне может оказаться, что вы ударитесь обо что-нибудь ногой — например, о краденое, — упадете и ушибетесь! Но ради Бога, будьте осторожны! Не поручусь, что какая-нибудь хижина на вас не обвалится!

Эйидль выбрал себе свидетелей для поисков, Пьетюра из Кроппюра и Сигвальди из Брекки. Потом он попросил Оулавюра Валялу особо помочь ему в поисках.

Оулавюр был так этому рад, что забыл о неприятностях, в которые угодил ранее, и вознамерился отважно выступить бок о бок с хреппским старостой. Он дал своему Торлаукюру знак неотступно следовать за ним.

Пьетюр из Кроппюра был резок и ироничен. Он не скрывал, что был теперь расположен к этим поискам ничуть не больше, чем ранее в бреккском сарае. Тем не менее, он пошел следом, поощряя их искать тщательно.

Кое-кто еще из любопытства последовал за ними.

Сетта зажгла свет в плошке и освещала им дорогу. Поэтому она все время шла впереди, а Финнюр крался сзади.

Сначала осмотрели кладовую. Это была низкая и скверная землянка с посеревшими от плесени стенами, полная холодного, кислого воздуха и дыма с кухни. Там стояли разные посудины для еды, большие и маленькие, на скамьях, на полках и под ними.

— Тут без воров обходится редко, — расхохоталась Сетта, — потому как тут проживают мыши… Да мои мышки, гадкие воришки, хи-хи-хи. Им, бедняжкам, тоже нужно чем-то жить. Пожалуйста, обыщите каждую кадку. Вон там, в ведре — кровь, а в лохани — потроха, потому что я моему Финнюру вчера велела отрезать головы двум годовалым овечкам. Головы еще тут; я вам их попозже покажу. Меткой хоуларских епископов их не помечали23… А там, в чану — отцеженный скир. У меня летом в загоне никакой животины не было, так что он не от моих овец. Но тут присутствует человек, который мне его предоставил в обмен на небольшую работенку, что я для него сделала. Это не кто иной, как сам председатель хреппского комитета.

— Да, скир мой, — произнес Пьетюр, — и я могу поклясться, что его убыло, а не прибыло, с тех пор как я его отдал.

— А там, в посудине — крошечный кусочек маслица, которое я потихоньку собираю. То, что сверху — это от благодетельницы моей, Боргхильдюр… а вон там — сотня тресковых голов, которые мой Финнюр на своем горбу из Сандвика приволок… а потом два дня провалялся после такого напряжения. Там — горстка зерна в стофунтовом мешке и по осьмушке24 крупы и бобов да несколько кусочков хаукардля25. Ну вот, вроде все съедобное перечислила. Угощайтесь, будьте добры, если захотите закусить. На еду я никогда не скупилась. Можете это все слопать; Господь мне все равно что-нибудь пошлет.

При виде хаукардля рот у Оулавюра Валялы наполнился слюной. Тухлый хаукардль и крепкий бреннивин на корнях дягиля был лучшим из того, что он пробовал.

— Все это может быть ворованным, — сказал Пьетюр, насмешливо глядя на Эйидля, — кроме моего скира.

Эйидль ничего не ответил. Он заглядывал в кладовке повсюду и все примечал. Особо привлекло его внимание то, как мало всего было у Сетты в кладовке. Это, конечно, должно было показать ее бедность и честность.

Сигвальди последовал примеру старосты в том, что был немногословен. Но он старательно заглядывал под скамьи, в закоулки и даже под посудины. Он был глубоко убежден, что где-то в полу имелся люк, а под ним — подземелье, в котором хранилось наворованное.

Пьетюр внимательно наблюдал за его поисками и насмешливо скалил зубы. У Сигвальди была больная грудь, и от дыма в кладовке ему было нехорошо. Пьетюр тайком заметил ему, что этот дым подозрителен. Его наверняка напустили для того, чтобы вести поиски было тяжелее. На кухне или под ней должны были что-то скрывать, что неплохо было бы найти.

Кухня была вся заполнена дымом столь густым, что едва можно было что-либо различить. Где-то далеко в этом чаду маячил огонь в очаге. А плошка в руках Сетты виднелась лишь как в тумане.

Сигвальди сильно закашлялся, когда вошел на кухню.

Первым, что предстало перед обыскивающими, был ящик из-под мельницы с небольшим количеством муки и сажи. Там, где было видно балки, сажа свисала плотными хлопьями и колыхалась в потоках воздуха. Рядом висели заскорузлые шкуры.

— Вот какая у меня кухня, дорогой староста, — весело промолвила Сетта. — В этом чаду мне приходится стоять день-деньской, если я огонь разожгу. Неужто не у меня одной глаза покраснели?.. хи-хи-хи! Еще бы здесь не было дыма. Вы гляньте, какая тут плоская и низкая крыша, почти как в лисьей норе. Зимой она под тяжестью снега обвалилась, но мой Финнюр ее кое-как приляпал обратно. Да и трубы нет, потому как на хуторе никакой управы нет на овец, которые вечно тут по туну шастают… Пожалуйста, дорогой староста. Обыщите мою кухню хорошенько. В нее хреппский староста ни разу еще не заходил, с тех пор как я в Бодлагардаре поселилась.

— Могу предположить, что здесь что-то спрятано, — промолвил Пьетюр на ухо Сигвальди. — Здесь нам надо поискать как следует.

Сигвальди не мог ничего ответить. Он задержал дыхание и боролся с кашлем. Дым грозил его удушить.

— Что-то у меня глаза слезятся, — произнес Оулавюр Валяла, задохнувшись от чада.

Эйидль молча поплелся за Сеттой по кухне, шаря перед собой руками и ногами. Он не питал ни малейшей надежды что-либо найти на хуторе, однако полагал, что лучше уж искать в присутствии свидетелей и что нечего жаловаться, раз уж этим занялся.

— Надо отсюда выбираться, — послышалось чье-то полузадушенное бормотание от самого пола. Сразу после этого Сигвальди опрометью кинулся к входной двери, побелев и закашлявшись, как будто готов был вот-вот лопнуть.

— Это никакие не поиски, — промолвил Пьетюр. Он заметил, что Эйидль пригнулся к полу, где дыма было поменьше, чтобы перевести дух. — Нужно искать как следует, искать под крышей и обследовать пол. Те вещи, которые мы ищем, нам под ноги не положат.

Оулавюр Валяла принялся топать ногами по полу, чтобы проверить, нет ли под ним пустоты.

— Вы там поосторожнее, — произнесла Сетта. — Боюсь, эта дрянная хижина слишком жесткого обращения не выдержит. Такая уж она хилая.

В тот же миг Оулавюру Валяле прямо в лицо угодил ком сажи, забив ему нос и рот. Он не видел, откуда тот взялся, но полагал вполне вероятным, что он свалился с крыши.

— Уже закончили искать? — осведомился Пьетюр ядовитым голосом. — Ни за что не поверю, что у Хьяульмара из Боулы не искали энергичнее.

Оулавюр Валяла ничего не ответил, только все отплевывался.

Эйидль молча направился к двери, и остальные за ним.

Когда Оулавюр Валяла вышел на свет божий, все, кто остался ждать снаружи, принялись смеяться от души. Даже Сигвальди, все еще корчившийся от кашля, настолько пробудился к жизни, что не смог сдержать смеха. Лицо Оулавюра было черным-черно, а посреди черноты белели глаза. Его сын Торлаукюр тут же принялся счищать с него сажу.

— Ну вот, осталось логово, бадстова, — промолвила Сетта, так и ерзавшая от веселья.

— Да, бадстова, — произнес Пьетюр. — Ее оставлять в стороне никак нельзя.

Эйидль в бадстову не спешил и некоторое время пребывал в нерешительности. Тем не менее, он поддался.

Бадстова в Бодлагардаре была выстроена получше, чем в Хейдархваммюре, но была старше, теснее и сумрачнее. На стропила были настелены доски, так что дерна и хвороста нигде не было видно. Однако настил прогнулся под тяжестью крыши, а в стропилах появились трещины, так что было похоже, что бадстова в скором времени обвалится. У дощатых стен по обе стороны стояло по кровати, однако сколько-нибудь заметное количество белья имелось только на одной из них.

— Пожалуйста, дорогой староста, — промолвила Сетта. — Вот и вход в бадстову. Башмаков в своих визитах туда ты за последние годы не сносил… Думаю, ты туда и не заходил, с тех пор как вы с покойным пробстом дали себе труд попытаться подтолкнуть нас с Финнюром пожениться… Вы ведь, конечно, больше уже не думаете, что мы спим вместе, хи-хи-хи? Да, уж конечно, не пробст, ведь он на небеса отправился или… во всяком случае, туда, где ему видна истина… Но ты ищи хорошенько, дорогой, к примеру, под кроватями, чтобы не пришлось утруждать себя еще раз.

Эйидль в бадстове надолго не задержался. Он огляделся там, больше для того, чтобы осмотреть хижину, нежели в надежде, что там было что-то спрятано.

Потом были обследованы надворные постройки. Они в Бодлагардаре не были ни многочисленными, ни большими, так что обыск в них прошел быстро. Сетта все время служила провожатой и зажигала плошку, когда в этом была необходимость. Кашель у Сигвальди уже прошел, так что он смог принять участие в поисках. Оулавюр Валяла и его сын преданно следовали за хреппским старостой, а Пьетюр слегка подзуживал обыскивающих своими колкостями.

У одного строения стоял стог сена. Эйидль молча обошел его вокруг и тщательно осмотрел. Он полагал, что будет заметно, если стог в последнее время разрывали. Но никаких следов этого не было видно. Пьетюр обмолвился, что надо бы разбросать стог и поискать в нем. Оулавюр Валяла придерживался того же мнения и вызвался приступить, но Эйидль не усмотрел в этом нужды.

Наконец они подошли к хижине, которая числилась за хутором, хотя заходить в нее нужно было с внешней стороны.

— А это вот — моя конюшня, но сейчас она используется вместо кладовой, — промолвила Сетта. — Здесь сейчас головы и туши тех двух овечек, которых зарезал мой Финнюр, а также их шкуры. Сейчас плошку зажгу и вам посвечу.

Выглядело так, будто никому неохота было туда входить. Обыскав хутор сверху донизу и ничего не найдя, люди сделались ленивыми и утратили всякий интерес — все, кроме Эйидля и Оулавюра Валялы. Пьетюр своими насмешками подстрекал людей зайти и посмотреть на головы. Сам он задержался в дверях, чтобы завязать шнурок на башмаке.

Сразу за дверью Сетта остановилась и высоко подняла плошку. Вид у нее был более злобный, чем прежде, и на этот раз первой она не пошла, но пропустила всех вперед себя.

В их числе был Финнюр, мертвенно бледный и дрожащий, как будто бы его вели на виселицу. Он словно повиновался взгляду Сетты.

Хижина не была ни большой, ни прочной — в ней едва уместились бы две лошади. Коньковый брус лежал на земляных стенах, а под его концы были подложены каменные плиты. Стропила концами упирались в стены, а затяжек и вовсе не было. Брус посередине прогнулся, и там под него была вогнана подпорка, стоявшая посреди хижины. Стропила были треснутые, а на них был уложен под дерн хворост. Крыша во многих местах просвечивала.

У одной из боковых стен валялись вверх дном салазки для корыта. На них были расстелены две шкуры, а сверху на них лежали две овечьих туши. У дальнего торца были ясли, в которых лежали головы и ноги от двух овец.

Эйидль, как обычно, внимательно прошелся по хижине и огляделся. Потом он взял в руки овечьи головы и тщательно осмотрел метки. Другие обыскивающие тянулись друг у друга из-за спин, чтобы увидеть метки. Не было никаких сомнений, что метка Сетты совершенно четко стояла на обеих головах.

Но когда компания развернулась и собралась выходить, Финнюр как будто случайно наткнулся на подпорку. Та выскочила из-под конькового бруса, немного покачалась, а потом повалилась на стену. Брус тут же начал прогибаться. Сетта в ужасе взвизгнула и уронила плошку. В тот же миг она задом выскользнула за дверь.

— Хижина рушится! — закричал Эйидль. Те, кто был внутри, в смятении кинулись к двери. Эйидль находился от нее дальше всех и тут же понял, что выбраться ему не дано. Поэтому он замер у торцовой стены и стал выжидать. Не успел он и слова сказать, как брус переломился, и крыша рухнула.

Эйидль смело встретил ту часть крыши, что попала на него, а торцевая стена предоставила ему некоторую защиту. Тем не менее, он почувствовал, что не выстоит под тяжестью, которая на него навалилась. Но тут крыша разломилась и упала по обе стороны от него.

Эйидль стоял по пояс в разломе, с расцарапанными в кровь руками и лицом, словно после суровой порки. Повсюду вокруг него поднимались столбы пыли. Из разлома доносились крики и стоны. Ему пришлось приложить все силы, чтобы выбраться.

Тут он заметил в разломе рядом с собой сильное шевеление. Дерн заходил ходуном, из дыры выглянуло вымазанное сажей бородатое лицо и заорало:

В тот же момент из входной двери выполз, растянувшись во весь рост, Пьетюр из Кроппюра.

Сборщики овец в один миг подскочили и принялись разбрасывать крышу, чтобы спасти тех, кто оказался под ней. Все выбрались живыми и по большей части невредимыми. Оулавюр Валяла взял своего сына за руку и повел к ручью, чтобы смыть с него землю и посмотреть, не ушибся ли он.

Сетта едва сдерживала веселье, хоть и всячески старалась выглядеть серьезной. Все прошло, как и задумывалось. Сначала этот позорный обыск, из которого не вышло ничего, кроме издевательства и насмешки над хреппским старостой и его людьми. А потом «наказание» — она никого не убила, никого серьезно не покалечила, и, тем не менее, получилось так, что те, кто встал у нее на пути, надолго об этом запомнят.

Она уже представляла, как эта история разлетится вместе со сборщиками овец по всей округе, преувеличенная и приукрашенная, и будет месяцами и даже годами служить людям предметом для смеха. И по лицам тех, кто стоял в стороне, она отлично видела, что их позабавило то, как закончились эти поиски.

— Вот незадача-то, — промолвила она, распираемая от борьбы со смехом. — А я вам говорила, дорогие мои, чтобы вы были осторожнее с этой чертовой хижиной. Тот невиновен, кто предостерег. Жалко вот туши мои овечьи, теперь они все в земле выпачкались… Что уж и говорить про этого увальня Финнюра! Да уж, слава Богу, что никто не пострадал!.. Может, тебе водички дать, дорогой староста, чтобы землю с лица смыть?

Эйидль трясся от гнева. Он направился прямо к Сетте и произнес суровым тоном:

— Не повезло тебе, что не сумела в этот раз меня прикончить. Отныне я тебя выгораживать не стану. Теперь я знаю, что ты — воровка проклятая!

Сетта онемела от этих слов, а Эйидль повысил голос:

— Проклятая воровка, слышишь! Я о тебе, мразь, знаю больше, чем ты думаешь. Сейчас я искать у тебя начал, да только не закончил.

Все это было так внезапно и неожиданно, что у Сетты на время отнялся язык. Когда она собралась осыпать Эйидля бранью, тот был уже далеко.

Пока день в небесах затухал, Эйидль в одиночестве расхаживал туда-сюда по туну в Бодлагардаре в слабой надежде на то, что ему удастся наткнуться на что-нибудь, способное послужить ему доказательством, а заодно и чтобы успокоиться.

Особенно часто он забредал за ограду, с той стороны, что была обращена к горе. Он пытался определить, где проходили хейдархваммюрские супруги в тот вечер, когда шли из церкви; где они могли сойти с тропы, какое направление через пустошь могли избрать и в каком месте могли наткнуться на ограду, где Салка видела «свет в земле». Он раньше часто об этом размышлял, а теперь намеревался назавтра привести с собой хейдархваммюрских супругов и Салку, чтобы попытаться отыскать это место.

Наконец он устроился под защитой стога. Он пока не хотел идти на ночлег в Хейдархваммюр из-за того, что собирался предпринять там завтра. Но из-за людской молвы он не мог обойтись без того, чтобы не поискать и там тоже, раз уж в Бодлагардаре ничего не нашлось… А провести ночь в хижинах Сетты он ни за что не желал.

Остальные сборщики овец устроились кто где, одни в доме, другие в сараях, а многие отправились ночевать в Хейдархваммюр.

Торбьёрдн не поехал из Хваммюра вместе с Эйидлем и его людьми, и не появлялся в Бодлагардаре, пока поиски не закончились. В бодлагардарской бадстове воцарилось веселье, когда ему поведали всю историю о поисках. Однако за смехом словно таилось жало. Когда Эйидль из Хваммюра кому-то угрожал, то обычно приводил угрозу в исполнение.

…Как только начало светать, Эйидль проснулся и поднялся. Погода была ясная, а почва побелела от инея, так что тех, кто спал на улице, била сильная дрожь.

Он взял своего коня и поехал в одиночку в Хейдархваммюр. Свидетелей поисков от предыдущего вечера он оставил, намереваясь назвать себе свидетелей и помощников из тех, кто ночевал в Хейдархваммюре.

…Оулавюр и Хадла за ночь не прилегли. Они предоставили гостям кровати в бадстове, а сами занимались тем, что сушили их одежду и вещи и готовили им разную еду. Вдобавок Оулавюр собирался на сбор овец.

Поэтому они оба были на ногах, когда у горы показался хреппский староста, и оба стояли перед домом, когда он въехал во двор.

Тут вдоль горы промчался другой человек, по той же дороге, которой приехал староста. Он скакал во весь опор, и расстояние между ними быстро сокращалось.

Во дворе Эйидль спешился и поприветствовал супругов. Он выглядел необычно подавленным и мрачным. Коня он привязал во дворе и собирался о чем-то заговорить, когда во двор влетел другой человек.

Это был Торлаукюр, сын Оулавюра Валялы. Он всю дорогу проскакал галопом, и конь обливался потом. Сам он был так возбужден, что едва мог слово вымолвить.

— Тебя просят приехать… приехать сейчас же… в Бодлагардар, — задыхаясь, выговорил он.

— Кто? — спросил Эйидль, подозрительно уставившись на парня.

Эйидль не стал больше ничего спрашивать. Силы молодости словно взыграли в нем вновь. Во мгновение ока он уже сидел верхом и мчал во весь опор к горе. Торлаукюр далеко отстал.

Хадла стояла у стены дома и наблюдала за ними, пока они не пропали из виду. Это случилось так неожиданно, что она пока еще не разобралась, что это предвещало.

Но мало-помалу ее лицо прояснилось. Она сцепила руки, и радостный вздох сорвался с ее губ:

Глава 5

А в Бодлагардаре, после того как Эйидль оттуда уехал, происходило вот что.

Оулавюр Валяла, его сын Торлаукюр и третий человек сидели с восточной стороны ограды туна. Они перекусили взятой из дому едой, выпили по несколько капель и стали ждать, пока над перевалом не взойдет солнце и не отогреет их замерзшие конечности, прежде чем пуститься собирать овец.

Рядом с ними за оградой проходил оканчивавшийся на пустоши лавовый гребень. Он треснул вдоль своей оси, и по обе стороны от него лежали наклонно плиты застывшей лавы, растрескавшиеся и осевшие. Все трещины были заполнены растительностью, а гребень весь порос травой и вереском, а кое-где погрузился в землю. Этот гребень ничем не отличался от многих других, окружавших Бодлагардар.

Вскоре после того, как они уселись, к дому вышел Пьетюр из Кроппюра и окликнул своего пса. Пес не отозвался, и Пьетюр звал все громче и громче, идя все дальше по туну. Крики отдавались от горных склонов, но пес не отзывался.

Это было для горных сборов столь обыденно, что Оулавюр и прочие не обратили на это никакого внимания. Однако им показалось странным, что в перерывах между окликами Пьетюра слышались какие-то странные звуки. Это не могли быть эхо от горных склонов. Они стали прислушиваться. Эти звуки походили на собачий лай где-то вдали. И все же им казалось, что они раздавались у них прямо над ухом, только исходили глубоко из-под земли. Когда они затаили дыхание и прислушались получше, им показалось, что все лавовое поле вокруг разразилось лаем.

Они поднялись, чтобы попробовать разобраться, в чем дело. Пьетюр стоял на бугре посреди туна и продолжал звать.

Оулавюр и его спутники пошли туда, где, как им казалось, звук был четче всего, и это оказалось на лавовом гребне. Там они обнаружили узенькую расселину возле самой ограды туна. Она была не намного шире крупной лисьей норы, почти задушена травой и уводила прямо в землю. Из нее и доносился собачий лай.

При ближайшем рассмотрении расселина оказалась больше, и ее частично прикрывали камни ограды.

Товарищи озадаченно переглянулись, но никто из них ничего не сказал.

Оулавюр Валяла скользнул в трещину и вскоре ощутил почву под ногами. Там внизу были три собаки, которые лаяли и буйствовали наперебой друг с другом, но выбраться не могли. Одна из них принадлежала Пьетюру из Кроппюра. Оулавюр подсадил их до края трещины. Потом он немного подождал, чтобы глаза привыкли к темноте. А немного оглядевшись, он позвал товарищей и сказал им залезть и посмотреть.

Под лавовым гребнем была пещера, высотой в человеческий рост посередине и весьма просторная. При слабом свете, проникавшем через трещины в лаве, было видно, как она выглядела.

Там, внизу, находились солидные запасы мяса и потрохов, шкур, голов и ног от жирных овец и вместилища для них. Что-то было уже засолено в бочках, а что-то еще не успели. Там было под рукой все необходимое, в том числе разделочный нож, мясной топор и осветительные приспособления. Ни в чем не было недостатка в этой крохотной, хорошо снаряженной мясницкой каморке — спрятанной под землей.

Оглядевшись вокруг, они направились к выходу. Под дырой была поставлена перевернутая бочка, чтобы на нее забираться; собаки опрокинули ее и потому не могли вылезти. Это нехитрое средство сообщения между земным и подземным миром Оулавюр поставил на место, чтобы им было легче выбраться.

Когда в трещине показался Оулавюр, на ее краю стоял Пьетюр из Кроппюра.

— Вот то, что мы вчера искали, — гордо заявил Оулавюр, подтягиваясь на руках из трещины.

Пьетюр промолчал и отступил назад на несколько шагов.

Оулавюру, когда он взглянул на лицо Пьетюра, показалось весьма странным, что он увидел там совсем не то, что ожидал. Это не была ни радость, ни удивление, скорее что-то, больше всего походившее на ужас.

— Нашли там что-нибудь стоящее? — спросил Пьетюр с чрезвычайным спокойствием, сжав обескровленные губы.

— О да, — важно произнес Оулавюр. — Похоже, тут у Бодлагардара небольшой выселок.

Пьетюр улегся на краю трещины и заглянул в темноту. Поднявшись, он весьма дружелюбно промолвил:

— Мелочевку там всякую хранят, сожители-то бодлагардарские.

— Те, кто называет это мелочевкой… — проговорил Оулавюр, но остановился на полуслове, потому что Пьетюр его перебил.

— Там не может быть много, а они голодранцы. Не слишком ли строго их в каторжников превращать за то, что ни для кого погоды не делает? … Может, пускай себе пользуются с миром, раз уж так вышло, что мы это нашли? Разве не следует нам держаться заодно?

Он напряженно и вкрадчиво посмотрел на каждого по очереди, ожидая ответа. Его взгляд словно вонзался в них с непреодолимой силой.

Оулавюр Валяла стоял молча и разглядывал Пьетюра. Могло оказаться, что тот говорил правду, и нехорошо было бы отправить Сетту с Финнюром на погибель. Но предложения Пьетюра показались ему странными.

А потом он припомнил заодно, как Пьетюр накануне поднял его на смех и как он высмеивал и дразнил занимавшихся поисками. А откуда взялся тот ком сажи?.. Нет, такому человеку он подобную тайну доверять не хотел.

Это и решило дело… Оулавюр Валяла насупился и произнес твердо и открыто:

— Вы можете становиться пособниками воров, если хотите, только я им не буду… Торлаукюр, сбегай-ка к дому и скажи остальным сборщикам прийти сюда.

Пьетюр посмотрел полными ненависти глазами на Оулавюра и окинул его взором, словно ему хотелось подбросить его в воздух и засунуть головой вперед в трещину. Потом он повернулся на пятках и громко и холодно расхохотался, так что в горах зазвенело. Товарищей пробрала дрожь, так как им показалось, что смех носил оттенок безумия.

Торлаукюр помчался со всех ног через тун, крича и призывая сборщиков.

Через мгновение Пьетюр сделался таким, как будто ничего не произошло. Оулавюр и его спутники уверились в том, что его поведение мигом ранее было всего лишь игрой. Это было на него похоже — принять образ искусителя. Его было никому не понять.

Пьетюр направился по туну к дому, встретив бежавших оттуда сборщиков. Он окликнул их и напомнил, что они должны быть у летнего пастбища, когда солнце достигнет полудня. Там они пока расстались, так как Пьетюр тут же выехал на пустошь с теми из сборщиков, кто пожелал последовать за ним. Среди них был Торбьёрдн из Хваммюра.

Сборщики кинулись ко входу в пещеру, но Оулавюр Валяла помешал им сразу спуститься туда. Он сказал, что будет лучше сохранять спокойствие, пока не явится Эйидль. С этим все согласились.

Было спешно устроено совещание и решено тут же послать за Эйидлем, который лишь недавно направился в Хейдархваммюр. Оулавюр Валяла предложил резвого и достаточно быстрого верхового коня. Для поездки был избран его сын Торлаукюр.

Тем временем Сигвальди из Брекки и Оулавюр Валяла сделались распорядителями над тайником… Сборщики с нетерпением ожидали развития этих редкостных событий.

Возвращение старого Эйидля сразу стало заметно. Никому не доводилось видеть его столь энергичным. На этот раз он говорил как власть предержащий.

Он строго запретил уходить оттуда кому-либо, прежде чем не станет ясно, что в его помощи потребности не будет, как бы ни обстояли дела с горным долгом. Те, кто ослушается, могут рассчитывать на штраф и массу хлопот.

Никому из присутствующих и в голову не пришло ослушаться. Некоторые даже сочли, что это могло бы вызвать подозрение в соучастии в воровстве.

Эйидль назначил двух человек себе в сопровождающие, обследовать тайник. Им пришлось пробираться через то же отверстие, которым ранее воспользовались Оулавюр с товарищами. Когда отверстие рассмотрели получше, выяснилось, что оно было расширено человеческими руками, вырублено в прилегавших к нему плитах лавы. Также ограда туна была местами передвинута кнаружи, чтобы прикрыть вход.

По указаниям Оулавюра они нашли лампу, а когда зажгли свет, то впервые смогли толком осмотреться в пещере.

Пещера была больше, чем казалось поначалу, но выпрямиться в полный рост в ней можно было лишь на небольшом участке. Оттуда крыша по обе стороны наклонно уходила в лаву. Пещера была наполнена ледяным, спертым, сырым воздухом, а за наворованным добром виднелись застарелые сугробы смерзшегося снега. Снег проникал через маленькие трещины в лаве и так и не успевал растаять.

Накрывавшая пещеру лавовая плита была черная и глянцевитая, словно вся покрытая сморщенной стеклянной глазурью. С нее кое-где свисали полупрозрачные сосульки. Лампа отражалась в тысяче крохотных зеркал, озаряя пещеру призрачным свечением. Повсюду словно виднелись искры от полуостывших углей.

Под этим своеобразным подземным сводом любой шум превращался в глухой, свистящий шепот, отдававшийся со всех сторон. Каждое слово делалось смутным и неясным, как будто доносилось до ушей на какой-то странной смеси из языков.

Несмотря на свой интерес к этой знаменательной находке, Эйидль некоторое время мог лишь стоять и оглядывать пещеру. Больше всего он дивился тому, как это странное и редкое творение природы удавалось скрывать на его земле до сего дня. Люди проходили по этим местам с того времени, как была заселена страна, и никогда не замечали этого тайника, да и он, с тех пор как был ребенком, часто здесь бывал, как при дневном свете, так и в темноте, и с ним все вышло так же, как и с остальными. Тем не менее, те, кому тайник был необходим для дурных дел, его отыскали. Таковы уж были таинственные пути вселенной.

Впрочем, Эйидль не дал пещере захватить себя надолго. Сейчас он стоял перед краденым, которое разыскивал. Оно было прямо под его ногами, прямо у него под носом — повсюду вокруг него. Везде лежали овечьи туши, внутренности, головы и ноги, кровь и куски жира. Скот здесь резали не по-бедняцки, а на широкую ногу. Первой мыслью Эйидля было, что нечего и удивляться жалобам на пропажи овец прошлой осенью, если тогдашний разбой был сравним с теперешним.

В одном месте лежали грудой шкуры — белые, черные, бурые, серые и пятнистые. Там присутствовали образцы всех обычных овечьих окрасов.

Головы осмотреть было важнее всего. Они были совершенно целые, с шерстью, рогами и четкими метками на ушах и рогах и клеймами своих владельцев.

Когда стали рассматривать метки, выяснилось, что овец брали только у самых зажиточных бондов. Эйидлю из Хваммюра принадлежало там две головы, Сигвальди из Брекки — другие две, и так далее. Но ни на одной голове не было метки ни одного из бедняков округи.

Всего там были мясо и потроха от одиннадцати овец.

Было сразу видно, что всех этих животных зарезали несколько дней назад. Из этого люди заключили, что воры ничего не знали о совещании в бреккском сарае. Также им показалось очевидным, что здесь наверняка были замешаны и другие, а не только Финнюр и Сетта.

Когда первый осмотр был закончен, Эйидль велел двум человекам сторожить тайник днем и ночью, пока из него все не вывезут.

Потом он вместе с группой людей направился к дому в Бодлагардаре.

Финнюр был на улице и безразлично слонялся взад и вперед. Эйидль подошел к нему, положил руку ему на плечо и сказал, что отныне он арестован и проследует с ними в Хваммюр.

Финнюр ничего не ответил и не оказал никакого сопротивления. На его лице не видно было признаков страха или удивления. Больше всего было похоже, будто он ничего не слышал и не понимал.

Потом пришла пора сообщить то же самое Сетте. Никто не ожидал, что она проявит такое же послушание, как и Финнюр.

Эйидль вошел в дом первым, а остальные — за ним. Сетта сидела у очага на кухне и имела злобный вид.

— Не думал я вчера вечером, что между встречами пройдет так мало времени, как вышло на деле, — спокойно и веско произнес Эйидль. — Но теперь, милочка, тебе придется поехать со мной в Хваммюр, если не по-хорошему, то по-плохому.

— Оставь меня в покое, брюзга проклятый! Иначе я… — завопила Сетта, вскакивая и выхватывая из огня раскаленную добела кочергу.

— Ткни в меня кочергой, если посмеешь! Это твоего положения не улучшит, — промолвил Эйидль, потихоньку придвигаясь к ней.

Но Сетта была настроена совершенно серьезно.

— И ткну прямо в твою греб… тушу, — заорала Сетта, заскрежетав зубами от ненависти. В тот же миг она кинулась на Эйидля с кочергой.

Эйидль подался назад, но людская толчея его не пустила. Раскаленная кочерга прочеркнула воздух прямо перед его лицом.

— Сетта, Сетта… осторожно, Бога ради! — в ужасе закричали из толпы за спиной Эйидля. Финнюр вошел в дом вслед за остальными.

— Финнюр… трус проклятый..! — заорала она, но не смогла закончить фразу.

Оулавюр Валяла протянул руку мимо Эйидля и ударил оправленной в медь рукояткой кнута ей по руке. Все силы покинули ее, и кочерга упала на пол. Там она опалила и обожгла все вокруг себя. В тот же миг Эйидль ухватил Сетту за обе руки и потащил за собой вон из дома.

Сетта завывала, ругалась и вырывалась, как только могла.

— Ты с ней поаккуратнее, — сказали разом многие. Им показалось, что Эйидль был слишком жесток.

Когда они вышли во двор, Сетта сменила тон. Она перестала оказывать сопротивление, только громко и злобно смеялась и пыталась строить насмешки и издевательства над всем этим.

— Вы не бойтесь, ребятки дорогие. Староста мне вреда не причинит, он женщин лапать умеет… По-моему, не так уж плохо отправиться в Хваммюр… Там, по крайней мере, есть один хороший человек: Боргхильдюр, благодетельница моя… А вот, говорят, староста дома не такой дерзкий, как здесь, на хуторах у нас, бедняков… Хи-хи-хи!

Она попыталась рассмеяться назло Эйидлю, хотя на самом деле плакала от растерянности, злобы и ненависти.

Эйидль сделал вид, что его не касается то, что говорила Сетта и как она себя вела. Он пригрозил велеть ее связать, если она станет проявлять непослушание. Потом он принялся отдавать указания к отъезду из Бодлагардара.

Сборщики овец молчаливо и удивленно наблюдали за происходящим, и не исключено было, что судьбу Сетты они приняли близко к сердцу, хоть она и была скверным человеком. Один из них выразил это на деле тем, что тайком сунул ей свою припасенную для сборов бутылку. Ничего лучшего он предложить не мог.

Сетта с благодарностью приняла бутылку и от души пригубила. Бреннивин жгучим потоком разлился по каждой жилке и нерву, приободрив доселе пребывавший в растерянности дух и пробудив надежды, которые уже было начали блекнуть.

На исходе утра выехали в Хваммюр. Эйидль вместе с четвертым человеком сопровождал арестантов.

Финнюр сидел на своей лошади молча и совершенно тихо.

Сетта была похожа на смеющегося и плачущего попеременно шута. Она сидела на попоне с взлохмаченными волосами и пришедшей в беспорядок после потасовки одеждой. Она постоянно болтала, хотя никто ей не отвечал. Глаза у нее были влажные и слегка остекленевшие, а на лице беспрестанно сменяли друг друга вызывающий злобный смех и отчаяние.

Так Сетта покинула Бодлагардар, служивший ей прибежищем несколько лет. Там, в морозном зимнем сумраке, мало-помалу проявлялся и развивался ее характер, давший в конце концов обильные всходы. Теперь хутору предстояло прийти в запустение.

…А у Пьетюра из Кроппюра в этот раз было непривычно мало спутников на сборах овец.

В Хваммюре воцарилась суматоха, когда Эйидль приехал туда с арестантами.

Разумеется, заниматься ими выпало в основном Борге, так как ее мать предоставила хлопотать по хозяйству ей. А арестантам нужна была и еда, и постель.

Эйидль же занялся другим. Первым делом он снарядил человека к сислюмадюру. Он должен был сообщить тому новость и попросить его тотчас же приехать, если сможет.

Вслед за этим необходимо было перевезти краденое из тайника в поселения, чтобы тамошние запасы попали к законным владельцам, если это было возможно, или же, по крайней мере, пошли кому-нибудь на пользу.

Также ему нужно было вывезти с хутора вещи Финнюра и Сетты и сберечь их у себя. Позднее по осени он намеревался распорядиться снести хутор.

…От этих хлопот Боргхильдюр словно очнулась от ежедневных размышлений. Сперва она выслушала известия с большим интересом. Потом собралась с духом и начала злобно осыпать бранью это безбожие, однако остановилась на полуслове, немного помолчала и презрительно рассмеялась. Потом она промолвила:

— Я это всегда говорила!.. Ох уж эти твои чертовы лачуги, Эйидль!.. Этого следовало ожидать… да и нашлась пока наверняка лишь малая часть.

О том, что могло быть еще не найдено, она теперь и принялась думать.

Сетта хотела фамильярно к ней обратиться, как делала это всегда, и поприветствовать ее поцелуем.

Боргхильдюр взглянула на нее с отвращением и оттолкнула от себя. Теперь у нее не было охоты до ее поцелуев.

Сетта некоторое время изумленно смотрела на нее. Она видела разверзнувшуюся между ними бездну, но ей и в голову не пришло ползти через нее к ногам «великой хозяйки». Она выпрямилась на своем краю и горько усмехнулась — столь горько, что Боргхильдюр стало не по себе.

…Сетта ни в какую не давалась устроить ее в бадстове вместе с другими домашними. Она заявила, что это жилище для нее слишком хорошо, и она к такой роскоши непривычная. К тому же другим людям от нее один только стыд да огорчение… Нет, она предпочитала находиться в хлеву, с милыми коровками. Там, сказала она, ей самое место, и там ей будет лучше всего. Коровы поступают не взирая на лица, и ее они презирать не станут. От этой затеи ее было не отговорить.

А вот Финнюр удовольствовался тем, чтобы спать с остальными работниками в передней части бадстовы.

Сетте уступили и устроили ее в хлеву. Там было одно пустое стойло, крайнее в ряду. Эйидль велел занавесить его со всех сторон парусиной, так что оно стало похоже на отгороженную каморку. Потом туда отнесли постельное белье и прочее необходимое для того, чтобы устроить Сетту пристойно.

Эйидль подозревал, что Сетта выжидает случая улизнуть. Потому он распорядился строго за ней присматривать и велел, чтобы каждую ночь на хуторе дежурил с лампой мужчина.

По округе известие толком разнеслось не раньше, чем сбор овец закончился и сборщики вернулись к себе домой.

Те, кто оставался дома и кого эта история застигла врасплох, от удивления лишились дара речи и жадно заглатывали новости. О подобном случае им никогда еще не доводилось слышать. Богатому на предания Даласвейту были незнакомы подобные происшествия, с тех пор как вышли из употребления бряцанье оружием и поджоги.

На памяти еще живых людей ни разу не был разоблачен ни один вор.

И, тем не менее, всякому было понятно, что пока в этом деле стала известна лишь самая малость. Это было только начало.

Когда прошло время, люди начали расспрашивать про конкретные детали. Их было много, как много было и вопросов, ответить на которые было нелегко.

Но всегда и везде возникал один вопрос, требовавший ответа. Он словно витал в воздухе:

Многим казалось само собой разумеющимся, что теперь нужно было избавиться от всяческих подозрений, раз уж начали поиски. А замысел был в том, чтобы искать на обоих хуторах. Почему это не было сделано? Почему поиски были прекращены, пускай даже краденое и обнаружилось в другом месте?

Те, кто желал супругам из Хейдархваммюра зла, не упускали возможности придать этому вопросу огласки. Некоторым даже казалось, что Сетта и Финнюр подвергаются своего рода мученичеству за воровство на пустоши, в котором наверняка повинны и другие. Эти также подливали масла в огонь.

Но ответить на этот вопрос не мог никто, кроме Эйидля из Хваммюра. Он один руководил поисками и слышал вопрос, так же как и другие, но в ответ отмалчивался.

…Однажды, сразу после сбора овец, в Хваммюр прибыли гости. Это были люди с соседних хуторов, по обе стороны от кряжа Хваммсхаульс. Они разбирали своих овец, которые смешались вместе на пастбищах, и использовали для этого большой загон у дома хреппского старосты. Заодно всех пригласили в гостиную выпить кофе.

В гостиной был Эйидль, и Боргхильдюр тоже. Она стояла там у изголовья гостевой кровати и выглядела внушительно. Она поддерживала беседу с гостями. Эйидль и всегда-то был немногословен, а особенно когда поблизости находилась Боргхильдюр. Соревноваться в болтовне с нею он избегал.

Пьетюр присел на сундук у другой стены и облокотился на колени. В тех редких случаях, когда он находился под крышей у своей сестры, он постоянно бывал рассеян и словно чувствовал себя не в своей тарелке. Ничего не изменилось от той великой милости, которую Боргхильдюр ему оказала, явившись в гостиную сама, хоть там и присутствовал он. Напротив, он был еще молчаливее, чем когда-либо прежде.

Темой беседы, разумеется, были поиски краденого в Бодлагардаре.

Не успели опомниться, как на повестке дня оказался давний вопрос: почему не искали в Хейдархваммюре?

Никто, в сущности, не знал, кто его задал. Но теперь там был человек, который мог ответить. Все глаза устремились на Эйидля.

Эйидль, как обычно, не спешил с ответом. Наконец он все же проворчал что-то насчет того, что он как раз собирался начать поиски в Хейдархваммюре, когда до него дошло известие о тайнике в Бодлагардаре. После этого он не мог этим заняться — да и не видел для этого оснований.

— Тьфу! — нахмурилась Боргхильдюр. — Как будто бы это какое-то оправдание. Нет уж, это небрежность и ничто иное — более того, постыдная халатность, которую ни один сислюмадюр не должен терпеть ни от одного хреппского старосты. А может, ты это сделал, скорее чтобы хейдархваммюрский сброд выгородить? Они всегда твоими любимчиками были.

Кое-кто из присутствующих заявили, что самым правильным было бы поискать и в Хейдархваммюре тоже, раз уж искали в Бодлагардаре.

— Уж конечно, смазливую Оулавюрову девку обижать никак нельзя, — сказала Боргхильдюр, ядовито ухмыляясь.

— Еще должно быть можно там поискать, — промолвил один из присутствовавших.

Тут зашел разговор о том, надо ли начинать поиски заново и искать ли в Хейдархваммюре.

Однако согласия на этот счет не было. Большинству казалось, что правильнее всего подождать и посмотреть, что выяснится при следствии. Нехорошо было бы устраивать поиски краденого без необходимости.

Боргхильдюр настаивала, что поиски в Хейдархваммюре проводить, само собой, нужно, и лучше — до того, как приедет сислюмадюр. Тех, кто с ней соглашался, становилось все меньше, и человек, первым затеявший этот разговор, от этого отступился. Но тем больше горячилась Боргхильдюр.

Пьетюр сидел молча и наклонившись вперед. Он был мрачен и слегка ухмылялся, но в беседу не вступал.

Боргхильдюр утратила надежду на успех и оглядывала гостиную в поисках поддержки. Тут она заметила своего брата Пьетюра.

— А ты что на это скажешь, председатель Пьетюр? — бодро спросила она.

— По-моему, поиски в Хейдархваммюре сами собой разумеются, — отозвался Пьетюр, не поднимая глаз.

— Вот! Это мне нравится, — радостно сказала Боргхильдюр. На этот раз Пьетюр ее порадовал. — Само собой, надо искать, само собой. Иначе это был бы скандал… Эйидль, неужто ты такой проклятый трусишка, что не посмеешь обыскать Хейдархваммюр?

— Не вижу для этого оснований, — спокойно промолвил Эйидль. — Воры найдены и наворованное тоже… Поиски краденого — это не игра.

— Это тебе решать. Но сделаешь ты это не от имени правосудия.

— Нет, как раз от имени правосудия… Я возьму бразды правления хреппом в свои руки и осуществлю то, чем пренебрег мой супруг. И я уверена, сислюмадюр меня за это поблагодарит.

Тут уж буйство хозяйки начало гостей утомлять. Насколько они видели, супруги собирались поссориться в их присутствии.

— Кто из вас готов искать вместе со мной? — спросила Боргхильдюр.

Все молчали. Она смотрела в лицо одному за другим, но все опускали глаза.

— Трусы вы все проклятые! — промолвила она и злобно рассмеялась. — Пьетюр, быть тебе позором для своего рода, если тоже не посмеешь выйти против этой хейдархваммюрской пары… Ты тоже не смеешь со мной поехать?

Пьетюр сидел молча и ухмыляясь, как будто его забавляла вся эта болтовня. И теперь, когда к нему обратились вторично, он ответил, словно в шутку:

— Да… хоть сейчас. Более того, я считаю это своим долгом. Это в большой степени моя вина, что не стали искать дальше. Я потребовал, чтобы люди пошли со мной за овцами.

Это Боргхильдюр понравилось. Раз у нее не вышло залучить с собой в эту поездку хреппского старосту, она не могла найти никого лучше председателя хреппского комитета.

— Вот и ладно, — сказала она. — Я пошлю тебе весточку, когда сочту момент подходящим. Ты ведь дома будешь в ближайшие дни?

Гости украдкой усмехались друг другу. Им словно полегчало оттого, что ссора между супругами была предотвращена. А с другой стороны, по выражению лица Пьетюра они догадывались, что из этих новых поисков ничего не выйдет.

А Эйидль тяжело вздохнул, поднимаясь на ноги, и проводил гостей к выходу.

Когда все ушли, Боргхильдюр осталась в гостиной одна. Она встала спиной к стене, положив руку на столб кровати, и стояла неподвижно, будто погрузившись в грезы.

Вот теперь… да, вот теперь-то она расквитается с Хадлой из Хейдархваммюра!

Глава 6

Самым занимательным из всех известий, которые разнеслись по округе в эти дни, было то, что Торбьёрдн Кроукюрский Лис, хваммюрский управляющий, засел в Бодлагардаре.

Во время сбора он просто потерялся, никто не знал, где и как. Его конь пришел в поселение без седла и уздечки.

Пока все вывозили из тайника, его никто не видел. Но сразу после этого он явился в хижины. Там еще оставались кое-какие запасы еды из хозяйства Сетты.

Ходили разные байки о том, каким образом его заметили. Работник с одного хутора в округе, заглянувший на хутор из любопытства, встретил там Торбьёрдна. Торбьёрдн умолял его ради Христа не рассказывать о нем. Чуть позже на хутор заехал бонд из округи, намеревавшийся переждать там ливень. Тогда Торбьёрдн набросился на него с обнаженной косой и грозился его убить, если тот не уберется прочь и не будет помалкивать. Бедняге пришлось брать ноги в руки.

Об этом много болтали и много над этим смеялись. Рассказы по ходу дела становились все краше, пока не начали звучать в том духе, что Торбьёрдн набрел на пустые хижины и забрался туда, обнаружил баранью веревку и повесился на ней, но тут же обернулся привидением. Поэтому теперь он являлся в бодлагардарском хуторе, и справиться с ним было нелегко. Вскоре Боргхильдюр может ждать его визита в хваммюрскую кладовую, так как всем не до конца умершим привидениям необходима человеческая еда. Там Торбьёрдн однажды утром будет сидеть верхом на балке с веревкой на шее и швырять вырванную из крыши землю в сосуды с едой, обозлившись на то, что ему забыли дать поесть.

Эти байки про Торбьёрдна-привидение сделались такими захватывающими, что работницы на некоторых хуторах не могли от страха ходить с кухни в кладовку и обратно.

…Эйидль прослышал про Торбьёрдна и посмеялся над новостью, как и остальные.

В эти дни уезжать из дома ему было неохота, как из-за арестантов, так и из-за ожидаемого приезда сислюмадюра.

Поэтому он отправил с письмом к Торбьёрдну своего работника Свейдна. Он знал, что Свейдн его не боялся. Тем не менее, он наказал Свейдну быть осторожным.

Письмо было того содержания, что этой глупостью Торбьёрдн подвел себя под всеобщее подозрение в соучастии в преступлениях своей сестры и что его приведут прилюдно, если он не явится по-хорошему. Эйидль выразил надежду, что до этого не дойдет; но как бы там ни было, он не мог предпринять ничего более дурацкого, чем укрыться на заброшенном хуторе на пустоши и не осмеливаться прийти домой.

Когда Свейдн явился в Бодлагардар, дверь хутора была заперта изнутри, из чего он заключил, что Торбьёрдн находился в доме. Он не счел разумным прорываться в темный проход, если могло оказаться, что там его поджидал Торбьёрдн с обнаженной косой в руках. На улице справиться с Торбьёрдном было нетрудной задачей; в тесноте же и темноте это могло оказаться сложнее.

Свейдн звал и кричал в каждую щелку в доме, но Торбьёрдн ничего не отвечал. Он пытался раздразнить Торбьёрдна насмешками, выкрикивал все его клички, распевал через окно бадстовы всю сагу с повешением в хваммюрском сарае и передавал горячий привет от Салки из Хейдархваммюра. Но все было без толку. Наконец он свернул письмо Эйидля в трубочку и бросил его в трубу бадстовы.

Следующей ночью Торбьёрдн явился в Хваммюр.

Боргхильдюр приняла сислюмадюра с неслыханным радушием. Она сама сидела с ним за беседой, если у Эйидля не было времени, постоянно распоряжалась накрывать стол на троих и сама трапезничала с ним и своим супругом за компанию. Так ей было легче показать сислюмадюру, как ловко ее дочь справлялась с застольным обслуживанием.

Сислюмадюр явился один, оставив своего писаря заниматься канцелярской работой дома.

Боргхильдюр отчаянно желала присутствовать на допросе воров, но сислюмадюр недвусмысленно дал ей понять, что не намерен допускать к следствию никого, чье присутствие там не было необходимо. Ей было тяжело оттого, что ее таким образом приравняли к ее служанкам. Но разумнее всего было не пререкаться об этом с… сислюмадюром.

Войдя в гостиную, она завела длинную речь про ту честь, какую оказали ей, недостойной беднячке, введя ее к сислюмадюру. Она никогда и не мечтала, что ей было уготовано в жизни подобное… Она давно жаждала его повидать, этого важного начальника, щит и прибежище справедливости, которого все любили и все благословляли… Теперь она была уверена, что он с беспристрастностью и мягкостью рассмотрит то позорное обращение, которому она, абсолютно невиновная, была подвергнута. Он, Богом помазанный защищать право слабого…

Когда сислюмадюру начала надоедать Сеттина болтовня, он резко приказал ей замолкнуть, отвечать лишь на то, о чем ее спросят, и отвечать прямо.

Сетта пожевала губами и замолчала. Угодливость исчезла с ее лица, сменившись холодным и вызывающим упрямством.

Сислюмадюр принялся расспрашивать ее о том, какое участие она принимала в совершавшихся в окрестностях Бодлагардара кражах и что еще ей было о них известно.

Кражах..? Бог знает, ей ничего не было известно ни о каких кражах в окрестностях Бодлагардара. Если они и совершались, то это делалось без какого-либо ее ведома. Она никогда не замечала ничего такого за все то время, пока там жила. А чтобы она в таком еще и участие принимала!.. Да простит Бог тех, кто позволил себе сказать подобное. Создатель знает, как знают и все, кто знает ее, что она вовсе не бесчестный человек.

Сетта не смутилась ни на мгновение, хотя сислюмадюр пристально на нее смотрел, читая в ее словах ложь, лицемерие — и вину.

Ее спросили, не знала ли она в таком случае о тайнике.

Каком тайнике?.. Ни о каком тайнике она понятия не имеет. Она слыхала о каком-то подземном тайнике, который где-то там нашли, она не знает, где… слыхала ненароком толки о нем за эти последние дни. Никто о нем с ней не говорил; нет, они не настолько откровенны. Она пока еще не знала, за что ее и подвергли-то всему этому обращению.

— Как все эти увертки понимать? — несколько резковато спросил сислюмадюр. — Отпираясь, вы не улучшите свое положение ни на йоту. Я знаю, что вы виновны, и правильнее всего вам сейчас же в этом сознаться. Ваше наказание попытаются сделать настолько мягким, насколько возможно. Если же вы проявите непослушание и уклончивость…

Сетта ответила столь же резко и тоже ощетинилась:

— Какого дьявола я должна сознаваться? Не в чем мне сознаваться. Вы, уж конечно, не ждете, что я стану наговаривать на себя, чтобы вы могли потешиться, наблюдая, как с меня спустят шкуру — говорят, так по закону положено, — или сделают со мной что-нибудь другое, ничуть не лучшее… Не знаю я ни про какой глупый тайник, о котором вы меня спрашиваете. Как по мне, он может быть где угодно… Может, сам хреппский староста про него больше всех и знает. Где-то же он должен хранить то, что обдирает с бедняков. Вы сами-то там были, сислюмадюр? Общинных налогов и неуплаченных десятин не нашли? По запаху должны были понять… Нет уж, господин сислюмадюр. Никому не будет никакого проку от обвинения меня в краже. У меня заступник есть, который поважнее будет, чем все хреппские старосты и все сислюмадюры.

Сетта так разошлась, что сислюмадюр не мог вставить вопроса. К тому же он никуда не торопился, и не исключено, что ему было занятно разглядывать Сетту, пока та трепала языком, хоть он и сохранял серьезный вид.

— А почему вы намеревались убить хреппского старосту раскаленной кухонной кочергой? — спросил он, сокращенно записав сказанное Сеттой. — Это отрицать бесполезно, так как многие это видели.

— Убить, ха-ха!.. Убить старосту! Мне такое и в голову не приходило. Я собиралась негодяя проклятого немного подразнить… за то, что вынюхивал у меня на хуторе. Небось не убился бы, если б я ему щетину подпалила! Или нам, беднякам, уже и защищаться нельзя, какой бы позор нам ни причиняли? Я ушла с моего хутора по-хорошему и оставила все мое имущество без разбора. Если Эйидль говорит иное, то он лжет. Но это, уж конечно, не наказуемо — притеснять невиновных людей, если они бедны и некому за них вступиться. Не изволите ли, господин сислюмадюр, взглянуть на мою руку? Этот синяк — от рукоятки кнута Оулавюра Валялы, а вот этот, этот, этот и этот — от лап старосты. Они, эти господа, наверняка думают, что мы, горемыки, ничего не чувствуем.

— Хреппский староста обвиняет вас в том, что вы обвалили строение на обыскивающих, — произнес сислюмадюр с чрезвычайным спокойствием. — Это не так?

Сетта состроила плаксивую гримасу и возвела глаза к небу:

— Это вопиющая ложь. Я собственными глазами наблюдала, как увалень Торлаукюр, сынок Оулавюра Валялы, наткнулся спиной на столб и повалил его.

— В Бодлагардаре ты говорила, что это сделал Финнюр, — вставил Эйидль.

Сетта на миг смутилась, но быстро сориентировалась:

— Это недоразумение. Что-то насчет неуклюжести Финнюра я говорила. Разумеется, я имела в виду то, как плохо он установил подпорку… Как Бог свят, это был Торлаукюр… Я много раз предупреждала старосту и обыскивающих о том, что хижины могут рухнуть. И вот какую благодарность получаю!

Сетта вытерла глаза уголком передника, промокая слезы. Из-за передника она с вызывающей ухмылкой глянула на Эйидля.

Сислюмадюр видел, что сражаться с Сеттой сейчас означало тратить время понапрасну, и приказал увести ее с допроса.

Только Сетта еще и близко не высказала все, что хотела высказать. Повысив голос, она заговорила снова:

— Увы и ах, дорогой сислюмадюр, что я не воспользовалась своим пребыванием в Бодлагардаре для того, чтобы воровать… воровать по-крупному. Тогда я бы сделалась богатой. Но есть и богатые воры, которых почитают и к которым подлизываются, в том числе среди начальников. А вот они-то…

Сетте не удалось закончить свою речь, так как Эйидль взял ее за руку и вытащил из гостиной.

В разбирательстве наступил небольшой перерыв, пока сислюмадюр заканчивал записывать в свою книгу. Эйидль пребывал в раздумьях о том, что сказала Сетта напоследок. Голосом Сетты словно говорил Пьетюр из Кроппюра.

…Вслед за Сеттой на допрос был вызван Финнюр.

Поначалу он не мог и слова вымолвить от слез. И слезы эти не были притворством. Он пытался по мере сил их скрывать, однако его веки были красные и опухшие, а голос слаб от продолжительных рыданий. Но после первого признания ему полегчало настолько, что он смог говорить внятно.

Он сознался в своих проступках без сопротивления и рассказал обо всей их с Сеттой деятельности в Бодлагардаре. С тех пор, как они приехали туда, они постоянно воровали на пустоши овец, и всегда в одно и то же время каждую осень, перед самым сбором. Поначалу их число было небольшим, но оно стало постоянно расти, особенно после того, как на лавовом поле обнаружился тайник.

Сначала с ними сотрудничал и был соучастником брат Сетты, Торбьёрдн. Позднее в сообщество вступил их брат Тоумас. В краже овец он участия никогда напрямую не принимал, но помогал взимать деньги за продукцию и получал за это свою долю. Он постоянно навещал Сетту раз в год, проезжая через поселения, а когда забирал «товар», то ездил горами и перемещался только по ночам.

Под конец к сообществу присоединился пятый, и это был человек, которого остальные считали ценным приобретением.

Эйидль и сислюмадюр едва поверили своим ушам. Такого Эйидль за своим шурином ни за что бы не заподозрил, и он все еще не мог в это поверить, хоть и слышал, как Финнюр это сказал. Сислюмадюр лично Пьетюра почти не знал, но и он в это поверить не мог.

Однако Финнюр твердо придерживался своих показаний. Пьетюр из Кроппюра был их сообщником в течение последних четырех-пяти лет, и после его прихода кражи овец значительно увеличились.

Их товарищество началось с того, что однажды вечером, когда Сетта с Финнюром воровали овцу, их застиг за этим Пьетюр. Он поднимался от Хваммсквистля с удочкой на плече и связкой из нескольких форелей в руке. Сетта и Финнюр немало перепугались и выпустили овцу, которую держали. Но Пьетюр нарушил молчание первым. «Не бойтесь, — сказал он. — Я занят тем же самым».

Тем вечером Пьетюр им помог, как и впоследствии. Он помог им расширить проход в тайник и предложил подвести к расселине ограду, чтобы прикрыть ее получше. Ни разу не состоялось ни одной кражи, чтобы он при этом не присутствовал. Это по его предложению брали овец только у самых зажиточных бондов. Он вел своего рода опись «улова» и занимался всеми делами.

Он был жизнью и душой в их сообществе, человеком, которому они все доверяли и которого считали лучше себя. Он был их самопровозглашенным предводителем.

Он сообщил им известие о сходке в бреккском сарае и посоветовал не огорчаться из-за этого, но запасаться так же, как и прежде.

Чтобы замаскировать свое знакомство с бодлагардарцами, Пьетюр часто брал Сетту с Финнюром к себе на работу, иногда одного из них, а иногда и обоих. Потом разную домашнюю утварь отвозили из Кроппюра в Бодлагардар под тем предлогом, что это было их жалованьем, хотя на самом деле это были предметы для совместного использования в тайнике. Эти перевозки производились днем, у всех на глазах, но домой Пьетюр всегда ездил не раньше ночи, часто везя с собой еще кое-что.

Перед самым началом поисков в Бодлагардаре сговорились сыграть с обыскивающими какую-нибудь шутку, которая сделала бы поиски памятными. Было решено заманить их в конюшню и обвалить ее на них — а там уж как пойдет, пострадает ли кто-либо или нет.

Сислюмадюр сразу же заносил показания Финнюра в книгу, а Эйидль и другой свидетель следствия внимали им молча и с удивлением. Больше всего они дивились тому, как четко Финнюр все описывал и как мало уточнений требовали его показания.

После непродолжительного молчания сислюмадюр спросил Финнюра, было ли ему приятно принимать участие в этой деятельности.

Финнюр немного помолчал, и его глаза наполнились слезами. Потом он собрался с духом и произнес:

— Не знаю, что и ответить. Поначалу я это очень близко к сердцу принимал, но в последние годы мне стало все равно… и насчет этого, и насчет остального. Не знаю, как так вышло, что я в это встрял, потому что, пока не познакомился с Сеттой, я испытывал к воровству отвращение.

Финнюр замолчал, и было видно, что он ведет с собой серьезную борьбу. Он хотел раскрыть блюстителю закона душу, и ему казалось, что это принесет ему облегчение, однако колебался. Когда он заговорил снова, по всему его лицу крупными каплями выступил пот.

— Я словами не могу описать тех мук совести, которые перенес в первые годы. Они так меня донимали, что я не мог их скрывать. По крайней мере один человек их заметил и сделал верную догадку, а может быть, что-то подозревали и другие. Я пытался отрицать, но чувствовал, насколько это бесполезно. Сетта это знала и внимательно наблюдала за мной, где бы я ни был. Потому были определенные места, куда мне было запрещено приходить, и определенные люди, с которыми мне никак нельзя было разговаривать. И в самом деле, много раз я едва все не выложил… Но с ходом лет это постепенно сошло на нет.

— А уехать от Сетты вы не могли? — спросил сислюмадюр.

— Тут вы добрались до самого деликатного момента, — печально проговорил Финнюр. — Я про это думал и размышлял об этом на досуге. Ни о чем я столько не думал. Но когда нужно было перейти к действию, я оказался на это неспособен. Я сам себе объяснить не могу, как так вышло, не то что другим. Я знаю, вы мне не верите, но я говорю правду. Сетта обладает надо мной какой-то странной властью, которую я не могу описать. Я подневолен ей больше, чем способен быть какой-либо раб. Всякий раз, глядя на меня, она читала мои самые сокровенные помыслы. Она видела по мне, если я подумывал ее бросить. Она также видела по мне, если я совершал что-либо неугодное ей, и заставляла меня в этом сознаться. Я ничего не мог от нее скрыть. Она также видела по мне, когда я стал относиться к делу проще, и тогда она начала доверять мне больше. Я обнаружил, что она пыталась допрашивать меня во сне. Не знаю, что у нее из этого вышло, однако ясно то, что она и наяву допрашивала меня, беспомощного, как если бы я спал. Мне казалось, будто ее взгляд высасывает из меня независимость до последней капли. И этот изнуряющий, холодный как лед, подозрительный взгляд был устремлен на меня повсюду, даже если Сетты нигде поблизости не было, и делал меня почти… бессильным.

Сислюмадюр пристально и с удивлением смотрел на Финнюра, пытаясь прочесть по нему, сколько правды было в сказанном им и каким образом это следовало понимать. Лицо Финнюра светилось искренностью, и не приходилось сомневаться в том, что он говорил от чистого сердца. Тем не менее, сислюмадюру казалось невероятным, чтобы какой-либо человек мог быть кому-то столь покорным.

Сислюмадюр стал подробнее расспрашивать Финнюра о том, что происходило между ними с Сеттой. Финнюр без утайки рассказал о том, как она увела его у жены и детей, жила с ним в незаконном сожительстве, впутывала его в одно преступление за другим и наконец превратила его в безвольное орудие, которым могла управлять взглядом.

— А не боитесь ли вы Сетту теперь? — спросил сислюмадюр. — Как получилось, что вы посмели рассказать нам все это.

Финнюр улыбнулся сквозь слезы и ответил с той же искренностью, что и прежде:

— С тех пор, как мы оба угодили людям в руки, я почувствовал, как власть Сетты надо мной рассеивается, словно чары. Правосудие сделает то, что не удалось мне: разлучит нас с Сеттой. Я с радостью приму свою долю наказания. Если я это переживу, то для меня начнется новая жизнь.

Эйидль не спускал с Финнюра глаз, пока тот говорил. Он сам считал себя неплохим знатоком людей, однако сейчас ему казалось, что он Финнюра не узнает. Он знал его много лет и никогда не подозревал, что в нем таилось то, что вышло теперь наружу. Он рассматривал Финнюра как безобидного рохлю и простака, вечно молчащего и вечно боязливого. Теперь его ответы казались ему более внятными и продуманными, чем он ожидал, и в то же время более детскими по характеру и откровенными. Теперь он видел, что тот нуждался лишь в хороших товарищах, чтобы сделаться хорошим и уважаемым человеком. Теперь он предстал перед правосудием как преступник, и все же Эйидль относился к нему теплее, чем когда-либо прежде. И он решил не выпускать его из виду и попытаться позднее оказать ему поддержку, если сможет.

Напоследок Финнюра спросили о том, не замечал ли он когда-либо подобной деятельности в Хейдархваммюре.

Финнюр не замедлил с ответом, как будто ему было приятно оказаться в состоянии ответить на этот вопрос:

— Никогда, никогда… Слава Богу, там живут люди более порядочные, чем в Бодлагардаре.

…Хотя правосудие должно было совершаться втайне, по хваммюрскому хутору с невероятной быстротой разнеслось все то, что рассказал на допросе Финнюр. Уже вечером об этом начали переговариваться вполголоса.

Пьетюр из Кроппюра оказался крупным вором!.. Это стало для каждого громом с ясного неба.

Никто не посмел сообщить такие новости Боргхильдюр, и никто не хотел огорчать ими и Боргу.

Эйидль, как и остальные, не решался сказать жене с дочерью, что произошло на допросе, хоть и знал, что избежать этого не удастся.

Но Боргхильдюр нужно было думать о другом, а не обращать внимание на то, о чем шепчутся работники. Она думала о том, какое будет лицо у сислюмадюра, когда она, выдающаяся женщина, раскроет для него новый воровской тайник — выложит его перед ним на стол. У нее не было никаких сомнений в том, что такой тайник в Хейдархваммюре имелся. Во сне и наяву ее разум разыскивал его, и однажды перед ним открылась глубокая яма под одной из кроватей в бадстове, столь глубокая, что дна ее она не видела. Это, конечно, был всего лишь сон, но сны содержали в себе таинственные откровения.

В тот же вечер, когда Финнюр сознался на допросе, она тайком отправила парнишку к своему брату Пьетюру и попросила того встретиться с ней на кряже следующим утром.

Глава 7

Пьетюр предполагал, что этот замысел его сестры, устроить поиски краденого в Хейдархваммюре, никогда не будет приведен в исполнение, гнев ее со временем пройдет, а возможно, все эти смелые слова были сказаны лишь для того, чтобы досадить Эйидлю и унизить его в присутствии гостей. Поэтому он был несколько удивлен, когда получил послание встретиться с нею на кряже следующим утром. Тем не менее, он решил поехать — в том числе для того, чтобы посмотреть, не удастся ли ее отговорить. Если же это не получится, то он собирался сдержать свое слово и искать вместе с нею — и слабины не давать.

…Хадла прослышала, о чем болтали в хваммюрской гостиной, так что она ожидала Боргхильдюр в любой момент. Она попросила Оулавюра побыть дома, чтобы не оказаться одной, когда придется принимать этот странный визит, и Оулавюр это пообещал. Правда, именно теперь, когда овец загнали на домашние пастбища, сразу после сбора, Оулавюр редко мог бывать дома подолгу. И когда нагрянули Боргхильдюр с Пьетюром, как раз и вышло так, что Оулавюра дома не оказалось, также как и Салки. Хадла была на хуторе одна с обоими детьми.

Маленький Халлдоур уже настолько подрос, что мог по собственному желанию находиться как на улице, так и дома. Однако младшего ребенка, девочку чуть более года от роду, пока еще носили на руках. Она никогда не была полностью здорова, с тех пор как родилась, но по мере того, как она становилась старше, недомогание усугублялось, изменяясь при этом. Все железы на ее шее и голове распухли и болели от прикосновения, а некоторые из них начали нарывать.

Дитя было в эти дни столь слабо, что Хадла не была уверена, выживет ли оно. Днем и ночью ей приходилось сидеть с ним на руках и заботиться о нем, так что ей едва удавалось поспать или заняться обычными домашними делами. Днем и ночью эта маленькая горемыка плакала и морщилась. Опухоль уже так сдавила горло, что ребенок почти ничего не мог проглотить.

Хадла давно привыкла к невзгодам и не жаловалась на то бремя, которое прибавила к ее заботам болезнь ребенка. Она боялась лишь того, что теперь лишится и его тоже. А вот необходимость в такое время принимать нежеланных гостей, как ей казалось, будет ей уже не по силам.

Она сидела на своей кровати с ребенком на руках и подрагивала от холода. Осенняя буря обрушивалась прямо на фронтонное окно и задувала внутрь.

Маленький Халлдоур был на улице, когда на склоне у перевала показалась Боргхильдюр со своими спутниками. Он побежал домой и сказал маме, что едут гости. Хадла узнала гостей, глянув в окно, и велела мальчику остаться в доме рядом с ней.

Боргхильдюр по обыкновению взяла с собой одного из работников своего мужа, так что всего их было трое.

Когда они постучали в дверь Хейдархваммюра, им никто не открыл. Хадла едва могла отойти от ребенка — да, впрочем, и не стремилась.

Боргхильдюр велела постучать снова, вдвое сильнее. Потом она решила войти в дом, и Пьетюр с нею.

Хадла слышала пыхтение и стоны хозяйки, пока та ощупью пробиралась по проходу.

— Должно быть, на хуторе никого нет, — выдохнула Боргхильдюр.

— Это был бы не самый худший вариант, — промолвил Пьетюр за ее спиной, и в его голосе послышалась горькая ирония.

В этот момент хозяйка ввалилась в дверь бадстовы.

— А-а, вот она сидит, красавица!.. К двери вы не спешите, хоть в нее и стучат. Этому вашему знаменитому гостеприимству, наверное, некогда!

Таково было приветствие, и Хадла ничего на него не ответила.

— Я как чувствовала, когда уезжала отсюда в прошлый раз, — промолвила Боргхильдюр, — что мне еще доведется сюда вернуться… Я намерена выполнить небольшую работенку, которой мой супруг на днях пренебрег. Надеюсь, вы не станете препятствовать мне обыскать хутор.

Боргхильдюр выплевывала слова самым ядовитым и вызывающим тоном и ухмылялась при этом. Хадла не дрогнула:

— Будьте так добры. Все двери для вас открыты. Сейчас в доме нет ничего, что я хотела бы от вас скрыть.

— Ха-ха-ха!.. Возможно, оно находится вне дома, как в Бодлагардаре.

— Мы, разумеется, поищем и вне дома тоже, — вставил Пьетюр. Он наполовину всунулся в дверь бадстовы и остановился там.

— Вам, конечно, не будет угодно проводить нас по помещениям, — промолвила Боргхильдюр. Но в тот же миг она глянула на Пьетюра и поняла по его взгляду, что присутствие Хадлы им ни к чему. Потому она поспешила прибавить: — Нет-нет, сидите себе со своим золотушным ребенком. Мы можем и сами справиться. Нам никто не нужен… еще голову нам морочить.

— Ваш тайник мы найдем, будь он вне дома или внутри него.

Затем брат с сестрой удалились из бадстовы. Хадла услышала производимый ими шорох у сеней.

Хижины в Хейдархваммюре не были ни многочисленными, ни большими, так что их обыск не должен был оказаться многочасовой работой. Тем не менее, это заняло массу времени, так как в поисках Боргхильдюр не халтурила. Пьетюр также не упускал случая ее поощрить.

На кухне была разворошена груда хвороста, и поиски были проведены как в ней, так и под ней. Когда там ничего не обнаружилось, Пьетюр надоумил Боргхильдюр приказать работнику поднять плиту, на которой был сложен очаг, и поискать под ней. Потом все так и оставили лежать кучей на полу. Боргхильдюр полагала, что от Хадлы не убудет сложить все заново.

В кладовке посудины с едой были вытащены на середину помещения и там оставлены, и никого не заботило, если что-нибудь при обыске испортится.

Оставался лишь чулан. Там не было ничего, что могло помешать обыску, кроме большого сундука, принадлежавшего Оулавюру.

Некоторое время брат с сестрой совещались, стоит ли искать в сундуке или нет. Боргхильдюр казалось не слишком вероятным, что это было необходимо, однако Пьетюр заявил, что сундук вполне может быть полон краденых овечьих голов.

Тогда Боргхильдюр послала к Хадле и потребовала у нее ключ от сундука. Хадла сказала, что Оулавюр носит его у себя в кармане. Боргхильдюр послала работника снова, сказала, что Хадла лжет, и заявила, что взломает сундук, если ключ не будет принесен. Хадла сказала, что это ей решать. Тогда Боргхильдюр распорядилась взломать сундук, что и было сделано. Смотреть там оказалось не на что, кроме редко надеваемых нарядов супругов, лежавших там в сложенном виде, и было их не настолько много, чтобы нельзя было добраться до дна. Боргхильдюр выглядела немного смущенной, когда закрывала взломанный сундук.

Овчарни Оулавюра были обследованы быстро. Сарая при них не было, только рядом с одной их них стоял стог сена.

Пьетюр стоял, ухмыляясь и засунув руки в карманы, в то время как Боргхильдюр с работником рылись в стогу то там, то сям. Боргхильдюр рассердило то, как ее брат отлынивал от поисков. Однако ей неохота было им распоряжаться, как своим работником, и тем усерднее была она сама.

Но все же и для нее разворошить весь стог оказалось чересчур, и она велела с ним прекращать. А тот стал выглядеть немного получше, хоть его и разворошили.

После этого Боргхильдюр отправилась побродить вокруг хутора и по туну, в том числе для того, чтобы отдышаться.

А поскольку Боргхильдюр знала, что подземные тайники отыскать нелегко, даже если ходишь прямо по ним, Пьетюр подсказал ей велеть работнику взять принадлежавший Оулавюру лом и обследовать с его помощью бугры вокруг хутора, чтобы проверить, нет ли где под ними пустот.

Хваммюрские работники знали, чего следует ожидать, если они не будут повиноваться распоряжениям Боргхильдюр безоговорочно. И работник долбил бугры с особой добросовестностью, хоть ему и трудно было сдержать смех.

Наконец Боргхильдюр, как будто, разочаровалась в поисках и утратила надежду что-либо найти.

— Осталась бадстова, — промолвил Пьетюр. — Разве там не надо поискать? В Бодлагардаре искали.

— Бадстова! — произнесла Боргхильдюр. Ей словно неохота было снова заходить в бадстову к Хадле.

Но тут ей пришел на ум сон… В бадстове-то наверняка и находится тайник, вероятно, под какой-то из кроватей… в точности как ей приснилось.

И, ничего больше не говоря, она направила своих спутников обратно в бадстову.

Хадла все еще сидела на кровати с ребенком на руках. Маленький Халлдоур стоял у края кровати рядом с ней.

Боргхильдюр тут же принялась осыпать Хадлу грубостями и язвительными словами. Хадла сдерживалась и делала вид, что не слышит.

— Уже и язык проглотила, почтенная! — промолвила Боргхильдюр. — Что ж, позволим ей отмалчиваться; ее болтовня нам ничем не поможет. Давайте теперь поищем под кроватями.

Работник опустился на пол и заглянул в темноту под кроватями.

Кровати были встроенные, приколоченные к стенам, и стояли так с тех пор, как бадстова была построена.

Боргхильдюр оказалось затруднительно согнуться так, чтобы заглянуть под кровати.

— Это не поиски никакие, — сказал Пьетюр, стоявший и ухмылявшийся за спиной Боргхильдюр.

— Выдерите лежанки к черту, чтобы можно было искать как следует, — распорядилась Боргхильдюр.

На этот раз распоряжение касалось и Пьетюра тоже. Однако Пьетюр остался праздно стоять, как и прежде.

Работник заколебался, так как сомневался, что Боргхильдюр говорила серьезно. Потом он приступил к гостевой кровати, сдернул постельное белье с нее на пол, отправив туда же лежавшее под перинами заплесневелое сено, а под конец сдвинул и саму кровать. В досках ужасно завизжало, когда из них вытаскивали ржавые гвозди. Однако работник был силен; кровать ходила в его руках ходуном. После некоторой борьбы он отшвырнул ее к двери бадстовы. Потом он распрямился и отер пот тыльной стороной ладони.

Там, где стояла кровать, не было видно ничего, кроме мусора и пыли, которые не удалось вымести. Пол, разумеется, был цел.

Однако на полу были видны словно беловатые розы, выглядевшие так, будто что-то жидкое заплесневело там, а потом высохло.

— А это еще что? — промолвила Боргхильдюр, сдвинув брови при виде этого странного узора. — Теперь видно, какая тут грязища!

Хадла поднялась на ноги и тоже смотрела на это пятно.

Внезапно ей словно вложили оружие в руки — оружие против Боргхильдюр. И она не смогла удержаться, не испытав его.

— Это — застарелая кровь, — сказала она веско и без колебаний, не задумываясь о том, насколько вероятно, что так оно и было.

— Кровь, — повторила Боргхильдюр изумленно.

— Да, кровь, — промолвила Хадла несколько резче. — В этой кровати человек истек кровью насмерть — из-за вас. Здесь ничего с тех пор не двигали, и эта высохшая лужа крови дожидалась вас.

Боргхильдюр примолкла, и ее пробрала дрожь. Неужели это и был тайник, на который намекал сон?

Хадла смертельно побледнела от волнения. Боргхильдюр отшатнулась от ее взгляда.

— Это уже второй раз, когда вы грубо врываетесь в мою лачугу, чтобы причинить мне досаду и поношение. Вас не остановило то, что у меня на руках ребенок при смерти. Ваши обвинения в воровстве вы вскоре рады будете проглотить… А здесь лежит то, что вам было предначертано найти. Тот, кто вас сюда привел, насмехаться над собой не позволит… Это кровавое пятно вопияло к небесам, а теперь явилось перед вами, как вызов на суд. Вам надлежит предстать перед великим судией.

Боргхильдюр стояла онемевшая и остолбеневшая. Как обычно, когда ее охватывало сильное волнение, голос ей отказывал. Когда она хотела осыпать Хадлу бранью, ее горло болезненно задергалось, рот пересох, и она не смогла выговорить ни слова.

— Под другой кроватью искать будем? — спросил Пьетюр, светясь ехидным весельем.

Боргхильдюр взглянула на него. Теперь его поведение начало становиться ей понятным.

Только у нее не было времени на размышления, потому что Хадла продолжала со все возраставшей горячностью:

— Пожалуйста, сносите все хижины, если так хотите… Но здесь есть одна вещь, которую я сберегла для вас. Это простыня с постели покойной Йоуханны. Мне не удалось до конца ее отмыть. Вот она.

Хадла засунула руку далеко под свое изголовье, вытащила сложенную простыню и развернула ее взмахом другой руки. На ней были четко видны старые, полуотстиранные пятна крови. И не успела Боргхильдюр опомниться, как простыня большими волнами опустилась ей на голову.

Боргхильдюр завопила, как будто ее окатили ядом, и сорвала с себя простыню. Она так взбесилась от гнева, что готова была наброситься на Хадлу и избить ее.

Пьетюр заметил намерение своей сестры и встал между ними.

— Может, хватит уже, сестрица? — промолвил он. — Ты проявила неслыханную предприимчивость!

Боргхильдюр была разъярена. Она лупила все вокруг себя и не обращала внимания, что удары по большей части попадали по Пьетюру.

— Вы все против меня, — прошипела она, побелев. — Вы меня подзуживаете, накручиваете, а потом насмехаетесь… И ты тоже, Пьетюр, мой брат..!

С этими словами она в некоем смятении бросилась к двери. Гневный смех Хадлы отдавался в проходе за ее спиной.

В сенях она наткнулась на Оулавюра. Тот направлялся в бадстову, но отступил перед ней из прохода. О повреждениях в передней части дома и возле него ему уже было известно.

— Этот визит Эйидлю из Хваммюра дорого обойдется, — промолвил он, с глуповато-важным видом.

Боргхильдюр ничего ему не ответила и протолкалась мимо него на улицу.

Ее работник и Пьетюр вышли из дома следом за ней. Однако там брат с сестрой и расстались, и прощание их было кратким. Пьетюр поехал домой по бодлагардарской тропе.

…В бадстове Хадла стояла с ребенком на руках и держала за руку маленького Халлдоура, который все еще плакал от страха. Перед ней лежала груда белья с кровати, а бадстова была полна пыли. Это были пустяки. Более важным представлялось ей то, что этот визит Боргхильдюр в Хейдархваммюр оказался для той не лучше прошлого. Она уже почти ее жалела.

Боргхильдюр ехала домой не спеша и предавалась тяжким раздумьям.

Многое ее огорчало. Она была уверена, что ее поиски в Хейдархваммюре приведут к какой-нибудь знаменательной победе — победе, которая полностью открыла бы глаза сислюмадюра на ее предприимчивость. Теперь эта уверенность обратилась в ничто, а душу жгло разочарование.

Единственным результатом поисков были эти пятна крови — или чем там они были, — на которые Хадла ей указала и которыми ее попрекала. Они пробудили дурные и неприятные воспоминания, которые словно проросли из своих могил и таращились на нее алчными призрачными очами, раздражающими и парализующими, как раз когда ей пришлось хуже всего. Наедине с собой она часто гнала от себя эти обвинения, но теперь они мстительно набросились на нее, когда она была к ним не готова. Эти «пятна крови» все еще маячили перед ее мысленным взором, будто страшная иллюстрация.

Но обиднее всего были подколки ее брата Пьетру насчет «предприимчивости»… внезапно обнаружить, что она всеми покинута и не пользуется безраздельной поддержкой ни единого человека, даже своего брата… видеть, как слова Хадлы становятся действительностью на ее собственных глазах, слова о том, что «все ей неверны», что она — «пляшущий шут, над которым посмеиваются издали».

На этот раз сплясать ей удалось, и она наконец сплясала на раскаленной решетке, как королева в сказке26… Можно было себе представить, что за историю расскажет Хадла гостям.

Все это навалилось на нее разом, и все это грызло ее как черви… К этому прибавилось осознание неспособности тела подчиняться духу. Было обидно лишиться голоса, когда важнее всего было, чтобы ее услышали, и обидно не иметь жестких кулаков, чтобы прибегнуть к ним, когда слова утрачивали силу.

— Многое бы я готов был отдать, чтобы ты никогда не пускалась в эту поездку, — промолвил он.

— Я тоже, — сказала Боргхильдюр и хотела прошмыгнуть мимо него в дом.

Но Эйидль ей помешал. Он хотел еще что-то ей сказать.

— Я хотел перехватить тебя утром и уговорить не ездить, но опоздал… Я хотел рассказать тебе, что произошло на допросе. Тогда ты передумала бы насчет поисков в Хейдархваммюре.

— Что же произошло на допросе? — грубо спросила Боргхильдюр.

— Это большое несчастье для тебя и твоих родичей, однако я верю, что ты снесешь это со спокойствием… Твой брат Пьетюр — крупный вор и завтра утром будет арестован.

Боргхильдюр раскрыла рот, словно для того, чтобы возразить, но слова умерли у нее на устах. Она побледнела от ужаса и ухватилась за дверной косяк для опоры.

Эйидль проводил ее в их комнату в бадстове. Там он подробнее разъяснил ей все положение дел.

Боргхильдюр выслушала рассказ молча, ни о чем не спросила и ничего не возразила. Когда он был закончен, она пожелала остаться одна.

Никогда она не ощущала столь же отчетливо, что Пьетюр из Кроппюра был ее братом.

Тем вечером Боргхильдюр за стол с сислюмадюром не садилась. Остаток дня она провела, запершись у себя в комнате. Там она расхаживала из конца в конец и не находила себе покоя. Так ей легче было бороться со своими мыслями.

Никто не заходил к ней туда, кроме Эйидля и Борги. Она не обращала на них внимания и не отвечала, хоть с ней и заговаривали.

То и дело она присаживалась и вздыхала так тяжко и громко, что это походило на крик. Вскоре после этого она вскакивала на ноги и продолжала ходить по комнате.

Немного времени спустя после того, как все улеглись, она тоже собралась ложиться, но, не успев забраться в постель, почувствовала, что никак не сможет лежать спокойно. Тогда эмоции станут для нее слишком сильны.

И долгое время после того, как наступила темень, Боргхильдюр слонялась, полуодетая и без чепца, взад и вперед по комнате.

И боролась она все время с одной и той же мыслью, и терзало ее одно и то же чувство: стыд.

Стыд, который Пьетюр навлек на нее и на весь род. Стыд оттого, что она ринулась искать краденое у невинных людей с вором вместо помощника.

Все то, что она пережила за день, оказалось просто мелочью по сравнению с тем, что творилось с ней сейчас. Чем таким были эти поиски и все с ними связанное, если бы Пьетюр был честным человеком? Она от всей души желала бы простить Пьетюру его шуточки в Хейдархваммюре и всю его предыдущую жизнь, если бы могла этим убрать с рода это пятно.

Слова Хадлы и пробужденные ими воспоминания также отступали перед этим. Хотя кончина Йоуханны в некоторой степени была вызвана ею, это было тайной, о которой было известно немногим, и ее чести она не вредила. А этот скандал был на глазах у всех на свете.

Это было столь тяжкой и ужасной темой для раздумий, что ничего другое ее мыслей не посещало. Да и она не пришла вся и сразу. В ней все время появлялись новые и новые грани, и она обрастала бессчетным множеством деталей, больших и маленьких.

Она не могла плакать над этим, причитать или сетовать, или говорить об этом с кем-либо. Но ей казалось, это сведет ее с ума.

Но постепенно в ее мозгу всплыл вопрос, а было ли это в действительности правдой.

Поначалу он не был услышан, однако, возвращаясь снова, он лишь набирал силу. Разумеется, Финнюр сказал все это на допросе. Но это, тем не менее, могло быть и неправдой, или Финнюр мог помешаться.

Она сожалела о том, что не расспросила Финнюра сама. Теперь он уже улегся и спал в передней части бадстовы, и незаметно разбудить его было невозможно. А вот расспросить наедине Сетту она могла.

После непродолжительного раздумья она решила спросить Сетту. Она прокралась к выходу из бадстовы, потом зажгла лампу и с ней в руке пошла в хлев к Сетте.

Сетта проснулась и приподнялась, когда свет лампы упал на ее лицо. Она прикрыла глаза рукой и наморщилась. Потом она изобразила дружелюбие и промолвила:

— Ох, так это вы… благодетельница! Здравствуйте, здравствуйте… и добро пожаловать!

Заспанная и красноглазая, Сетта выглядела безобразно. Ее рубаха распахнулась, и стало видно жилистую шею и темную грудь. Ее взгляд был полон ненависти и мрачности, хотя разговаривала она дружелюбно… Боргхильдюр немного постояла молча, глядя на нее. Ей показалось, будто она разбудила долго пролежавшую мертвой ведьму, чтобы спросить у нее вестей.

Это чудовище многие предыдущие годы считало себя ее лучшей подругой, наушничало и нашептывало ей всевозможные гадости, правдивые и лживые, пичкало ее ядом и сдабривало все это лицемерием и лестью… Теперь она ее пугала.

— Такие глупости, бывает, приснятся! — закудахтала Сетта. — Знаете, что мне снилось как раз перед тем, как я проснулась?.. Нет, откуда вам. Мне снилась покойная Йоуханна, дочка ваша приемная… совсем как живая, вот истинная правда. Она стояла там же, где и вы сейчас… Покойная Йоуханна, к которой вы были так неслыханно добры… хоть она и дурно вам отплатила. Уверена, сейчас она что-то про вас думает.

Боргхильдюр прокашлялась и собиралась заговорить, однако Сетта ее опередила:

— Меня сегодня на допрос вызывали… только немного им вышло от него проку. Эх, хотела бы я, чтобы вы слышали все, что я сислюмадюру наговорила. Некрасиво получилось!.. Он зачитал какую-то чушь от Финнюра. Я повысила голос — он тоже. Я держалась так нагло, как только могла, хи-хи-хи!.. Чтоб мне провалиться, если он себя-то самого слышал за моим ором. А я уж его попотчевала на славу, дорогая моя!.. Под конец сислюмадюр так обозлился, что ударил по столу и приказал мне заткнуться… Вы слышали, что я сделала тогда? Я заткнулась… Черта лысого он хоть слово из меня вытащил после этого.

Наконец в потоке красноречия Сетты выдалась достаточная пауза, чтобы Боргхильдюр смогла вставить слово.

Она вся сжалась, услышав свой голос — столь слабым он был, столь глухим и хриплым, как будто доносился из-под земли.

— Да, вот как Бог свят, — перебила ее Сетта. — Я их обоих поносила, как только могла… и Эйидля тоже.

Сетте не потребовалось много времени, чтобы сменить выражение лица и тон.

— Нет, милая моя, — выговорила она плаксиво. — Финнюр все врет. Ох уж этот Финнюр, тряпка проклятая! Как мне только мужества не хватило кокнуть его где-нибудь на пустоши! Теперь вот день за днем шляется на допрос и наговаривает на меня то, в чем я совершенно невиновна… Знаете, о чем я вчера вечером подумала, милая моя? Я подумала о том, что было бы недурно пробраться в бадстову и перегрызть Финнюру глотку, скотине этакой. Жалко только, наверное, было бы обознаться в темени проклятой, хи-хи-хи!.. Так что я прочла свои молитвы, как у меня заведено, и теперь Господь меня от всего дурного защитит. А потом свернулась калачиком и уснула.

— Отвечайте мне без уверток, — промолвила Боргхильдюр с чрезвычайной серьезностью. — Это правда, что мой брат Пьетюр был вашим соучастником в воровстве?

Сетта молча посмотрела на Боргхильдюр. Теперь она до конца уяснила, зачем та пришла. Она видела в ней печаль, гнев и… отвращение. Теперь настало время отблагодарить ее за оказанный ей в прошлый раз прием.

— Пьетюр из Кроппюра! — произнесла она и злобно закудахтала. — Это он-то… сын пробста, председатель комитета и… Бог знает, кто еще! А как же!.. Про нас вы охотно верите, голубушка — про бедняков, горемык, — что мы воры. А про такого человека как Пьетюр из Кроппюра — не верите… хи-хи-хи! Нет, знатная кровь о своей чести печется… это уж как пить дать! К сынкам знатных господ вороватость по наследству не передается… Да, голубушка моя, Пьетюр из Кроппюра — это человек выдающийся, одаренный, ученый, в искусстве сведущий, бывалый и уважаемый… о высоком происхождении я и не говорю!.. Хотела бы я, чтобы мой Финнюр был ему под стать… Эх, была бы я чуточку помоложе… тогда я, пожалуй, вашей невесткой стала бы, милая моя!.. Нас наверняка на тинге выпорют, и меня, и Финнюра — безвинных, конечно же. Вот и попытайтесь устроить, дорогая моя, чтобы делать это доверили Пьетюру из Кроппюра…

Боргхильдюр стало тошно. Она молча вышла из хлева и слышала лишь отзвуки от того, что сказала Сетта напоследок.

Она немного побродила взад-вперед по коридору с лампой в руке, приходя в себя после встречи с Сеттой. Потом она повесила плошку на стену и пошла в темноте в бадстову. Там она растолкала работника, который днем ездил с ней, велела ему быстро одеваться и не поднимать шума; затем он должен был привести двух лошадей и оседлать их.

Сама она пошла к себе в комнату и полностью оделась, ни словом ни с кем не обменявшись. Потом она ждала в сенях, готовая к отъезду, пока человек не привел лошадей.

Эйидлев сторож сидел в сенях на ящике, поставив подле себя свечу, и в полусне напевал себе под нос римы. От этих передвижений он проснулся и вопросительно поглядывал то на Боргхильдюр, то на работника, но никто из них не сказал ему, куда они направлялись.

А когда все было готово, они оба скрылись в ночной темноте.

Глава 8

Никогда не бывает предзимняя темень чернее, чем тогда. Никогда небеса и земля не бывают угрюмее и мрачнее, чем тогда.

Тогда на земле нет снега, который освещал бы темную ночь и окрашивал бы горы стеклянной синью. Тогда северные сияния еще не начинают играть на небосводе. Воздух насыщен сыростью, которая не собралась еще в тучи, и задушен тучами, которые еще не пролились вниз дождем. Звезд немного и они сильно мерцают; луна бледна и тускла, и ее окружает многослойное кольцо.

Почва черна как смоль, сыра и мягка от влаги, пустоши утыканы лишенными листвы кустиками, а на горах видны глубокие борозды от недавно сошедших оползней. Осенние шторма ярятся в своих оковах; далеко разносится гул непогоды. Ветер съеживается, содрогается и пыхтит, словно громадная паровая машина. Угольно-черные стены облаков толкаются, налетают, заслоняют небо и мучают землю.

…В такую темную ночь и пустились в путь Боргхильдюр и ее работник.

Было ветрено, дождливо, облачно и столь темно, что небо едва можно было отличить от земли. Время от времени проглядывала узенькая полоска луны, и ее отсвет бессильно тонул в необъятном океане мрака, окутывавшем всю землю. Его хватало лишь на то, чтобы тускло освещать края туч, чтобы показать, сколь грандиозны они были.

То и дело налетал холодный ливень со снегом, взметаемый бурей среди гор под глухой, хриплый свист ветра и хлеставший людей и лошадей.

Никогда Боргхильдюр не выходила на улицу в такую темную и ужасную осеннюю ночь. Никогда ее не посещала мысль, что бывает подобный мрак. Она едва могла представить, чтобы когда-либо выпадала другая такая ночь как эта. Счастливы были те, кто мог такие ночи проспать, так ничего о них и не узнав. Быть может, именно в такие ночи людям снились страшные сны?

Сопровождающий ехал чуть впереди. Лошади прижали уши, задрали головы навстречу буре и осторожно переступали по влажным и скользким дорогам. Спина и локти Боргхильдюр мало-помалу насквозь промокли от дождя, который постоянно на нее обрушивался.

— Сигги, Сигги! — окликнула она сопровождающего. — Вы так далеко от меня не уезжайте. Мне эту проклятую лошадь с места не сдвинуть.

— Неужто больше не узнаете вашего Рёйдюра27?

— Так это мой Рёйдюр? А мне показалось, эта скотина каряя… Или это у меня все в глазах темнеет?.. Рёйдюр, ты не в настроении из-за того, что мы выехали в такую погоду, да еще посреди ночи? Бедный мой Рёйдюр, ну еще бы? Я бы тоже с радостью осталась дома.

Рёйдюр словно понял, что с ним разговаривали по-дружески. Он ускорил шаг и вытянул шею, чтобы получше видеть, куда ступать.

Так они продвигались вперед некоторое время.

— Сигги, Сигги! — снова окликнула Боргхильдюр. — А мы правильно едем? Мы с пути не сбились?

Было неважно, куда указывал Сигги. Боргхильдюр видела лишь черное пятно, но форму его не различала.

Сигги пришлось изо всех сил перекрикивать бурю, чтобы она его услышала:

— Мы еще не столько проехали, чтобы его можно было увидеть.

Боргхильдюр произнесла все этого, нисколько не задумываясь над тем, что говорит, и не до конца осознавая, что вообще говорит вслух. Все то, о чем она говорила — темнота, непогода, ленивые лошади и плохая дорога, — было лишь мелкими и будничными неудобствами по сравнению с тем, что заполняло ее мысли. Эти размышления о дороге и погоде были словно легкая гряда облаков перед той тьмой, которая занимала ее разум.

Будто черные призраки, они медленно-медленно продвигались сквозь непогоду и ночную темень, не обмениваясь ни словом. Боргхильдюр чувствовала, как съеживается в седле, пригибаясь к спине лошади, словно превращаясь в ничто. Когда они выехали, половину пути она проделала как на крыльях. Теперь же она ощущала, как ее охватывает странная усталость. Темнота и сырость словно оказывали на нее некое парализующее, отупляющее воздействие, выстуживая ее насквозь и лишая чувств. Долгое время она не произносила ни слова, и ее мысли тоже понемногу притуплялись. Ей на грудь будто давила какая-то свинцовая тяжесть, сгибавшая ее в крюк. Безвольная и почти ничего не осознающая, она плелась следом за своим работником.

— Что это, Сигги? — воскликнула она вдруг. Она словно очнулась от спячки, когда вдруг блеснуло что-то голубовато-белое.

— Блуждающий огонь! — Боргхильдюр слышала упоминания о нем, но никогда прежде не видела. — А он не опасен?

— Нет, не думаю. Он холодный… Но они предвещают недоброе, когда их много.

Налетел буран с мокрым снегом, и все вокруг них загорелось блуждающими огнями. Они порхали туда и сюда, зажигались и гасли в самых неожиданных местах, плыли в разные стороны, беспокойные и бесцельные, будто беглецы из царства осужденных.

От их вида Боргхильдюр пробрала дрожь. По ним было сразу видно, что они предвещали плохое. Могло ли с ней приключиться еще больше плохого, чем это уже произошло?

— Сигги, а вы не думаете, что по другую сторону кряжа погода получше?

— Нет, напротив; я думаю, там льет еще больше.

Беседу пришлось прервать, так как буран налетел с таким сильным дождем и таким оглушительным свистом ветра, что разговаривать стало невозможно.

Боргхильдюр начала горько раскаиваться в том, что выехала в такую погоду, хотя ничем этого не показывала. К тому же теперь путь уже должен был подходить к концу.

Она шлепнула Рёйдюра по крупу плеткой, и конь отозвался маханием хвоста. Она чувствовала, как ловко он переступает по каменистой дороге, но все словно замерло неподвижно; было не видно, чтобы что-либо двигалось. Со всех сторон была ночная темень… полная ужасов и дурных знаков.

Когда буран улегся, они подъехали к ограде туна в Брекке. Тучи вокруг луны немного растащило, так что можно было различить тропинку к домам.

Вот так выглядели людские жилища, когда на них обрушивалось могущество ночного мрака, думала Боргхильдюр, пристально глядя в сторону хутора. Несколько дней назад этот хутор гремел праздничным весельем, и каждый закоулок был освещен. Теперь никто не смог бы разобрать, стояли ли там дома или руины. Под этими темными кучами люди лежали, словно трупы в могилах. Почувствует ли Маргрьет во сне, кто проезжал сейчас мимо ее хутора?

Тучи словно разверзлись над хутором, и с неба упала звезда. Она прочертила за собой длинную светлую борозду во мраке; в нем она и исчезла, а за ней и борозда.

— Кто-то в Брекке скоро умрет, — промолвил Сигги.

— Глупость, это ничего не значит! — проворчала Боргхильдюр. Ей захотелось напомнить работнику не заговаривать с ней первому.

От Брекки до Кроппюра ехать стало полегче, так как дорога там была лучше, чем на кряже. Под утро они наконец въехали во двор в Кроппюре.

Боргхильдюр отправила сопровождающего к окну бадстовы, объявить об их приходе. Она наказала ему постараться не разбудить никого, кроме Пьетюра.

Сама она ждала во дворе и разглядывала постройки, хоть было и темно. Они были не намного представительнее построек в Хейдархваммюре. Во двор выходили фронтонами четыре строения. У двух из них фронтоны были из дерева, а у двух — из дерна. Деревянные фронтоны были у сеней и кладовой, а гостиной там не было. Эти два строения были крупнее и солиднее, чем в Хейдархваммюре, однако были уже старые и покосившиеся. В Кроппюре большинство построек стояло со времен прежнего арендатора. Пьетюр там ничего не построил, кроме той части бадстовы, в которой он спал со своими детьми.

Боргхильдюр в некоторой рассеянности взирала на эти сумрачные бесформенные строения и не заметила, как Сигги вернулся и занялся их лошадьми. Через некоторое время она увидела яркие полоски над стеной сеней; это был пробивавшийся сквозь щели свет. Сразу вслед за этим засов из входной двери выдернули, она отворилась, и в проеме показался Пьетюр.

Пьетюр был в одном нижнем белье и надел башмаки на босые ноги. Горящий огарок свечи, который был у него с собой, он оставил в сенях, чтобы его не задуло порывами ветра снаружи. Увидев, кто перед домом, он распахнул дверь настежь и отступил в сторону, чтобы Боргхильдюр могла войти.

Приветствия брата с сестрой были, как обычно, краткими и теплотой не сопровождались. Пьетюр с удивлением смотрел на сестру, и упрямая ухмылка появилась на его лице. Его уже подмывало сказать, что стряслось что-то новенькое, раз его удостоили таким редкостным визитом. Однако он не стал этого говорить, так как лицо сестры внушало ему опасения.

— Мне надо с тобой поговорить — наедине, — тихо проговорила Боргхильдюр, и в ее голосе слышалась дрожь.

— Пожалуйста. Не желаешь ли пройти в бадстову? — промолвил Пьетюр. Он уже справился с удивлением и полностью владел собой.

— Нет, — сказала Боргхильдюр. — Мы не можем поговорить где-нибудь здесь, у входа?

Из сеней был проход в кладовую. Пьетюр взял свечу и молча направился туда, а Боргхильдюр за ним.

Пьетюр указал Боргхильдюр садиться на сундук в кладовой. Сам он уселся на груду седел и ссутулился там, держа свечу перед собой. Трепещущие отсветы озаряли его лицо, так как пламя колебалось на сквозняке из открытого окна в дощатой стене.

Боргхильдюр немного посидела молча, разглядывая брата.

Она скверно выглядела после ночной поездки. Верхняя одежда насквозь промокла и словно была с силой натянута на нее, так что ее дыхание оказалось стеснено. Лицо было синевато-красным от борьбы с ветром, и вода с волос стекала на него. Она тряслась от холода, и весь ее вид выражал упадок сил и переутомление.

Ее воля словно притупилась и оцепенела, а буйный нрав был сломлен. Все, что она намеревалась обрушить на Пьетюра, когда выезжала из дома, пропало из ее мыслей. Оно замерзло насмерть на кряже ночью. Теперь не осталось почти ничего, кроме печали — печали от той беспощадной уверенности, что все было так, как ей и сказали. Она видела по Пьетюру, читала это по каждой черточке его лица, да он и не пытался это скрыть. Потому она спросила, словно лишь для вида:

— Это правда, то, что сказал на допросе Финнюр?

Пьетюр сидел неподвижно и уставившись прямо перед собой. Вопрос его нисколько не удивил.

— Само собой, — промолвил он очень спокойно.

— Да поможет тебе Бог! — проговорила Боргхильдюр со слезами в голосе.

— Я вообще-то не знаю, что сказал на допросе Финнюр, — промолвил Пьетюр. — Но полагаю, он не сказал ничего, кроме правды.

Боргхильдюр поразила его беспечность, и она тут же разозлилась.

— И все же ты едешь со мной в Хейдархваммюр! — произнесла она с ледяным презрением.

— Да, разумеется. Почему бы мне было этого не сделать, раз уж не удалось уговорить никого другого? Разве тебе не доставляет радости и удовольствия раскапывать проступки других?.. Ошибки и несчастья других людей многим служат самым настоящим духовным пиршеством. Я хорошо понимал, что тебе нужно было сорвать злобу на Хадле. Я был уверен, для тебя будет незабываемой радостью провести поиски краденого в Хейдархваммюре. Наслаждение оказалось бы двойным, если бы ты что-нибудь нашла. Я, разумеется, на это не рассчитывал. А чтобы ты не осталась без удовольствия, я с тобой и поехал… и ничуть в этом не раскаиваюсь.

Боргхильдюр сжала побелевшие губы. Разного она ожидала от Пьетюра, но отнюдь не подобной наглости.

— Ты хоть в чем-то раскаиваешься из того, что сделал?

— Тогда ты, уж верно, не молишь Бога простить тебя.

— Не пытайся меня убедить, что явилась сюда в качестве апостола Божьего. Я знаком со слишком многими из его добровольных помощников здесь, на земле. И если он хоть немного похож на то, каким его описывают, то… он не стоит того, чтобы молить у него прощения.

Боргхильдюр лишилась дара речи, и разговор на время замер.

— Бедный наш отец, который был человеком порядочным и нравственным и стремился ничем не запятнать свою репутацию, — промолвила Боргхильдюр, и ее голос дрожал от слез. — Как же ему повезло, что он не дожил до такого!

— Меня мало заботило бы, будь мой отец и жив. Любви между нами никогда не было.

— Да, ты не следовал его советам, и потому с тобой произошло то, что произошло.

— Он отшвырнул меня от себя как отшвыривал собак. Только между мной и собачонками была крохотная разница, которой он, бедняга, не замечал. Они приползали к нему обратно на животах, и это ему нравилось. А я этого не делал.

— О, постыдился бы! — возмущенно воскликнула Боргхильдюр, и слезы хлынули у нее из глаз. Впрочем, она пожалела о своих горьких словах. Могло оказаться, что Пьетюр нес более тяжкое бремя, чем хотел показать.

Пьетюр сидел, нахмуренный и молчаливый, и злость на его невозмутимость снова начала вскипать в мозгу Боргхильдюр.

— Что собираешься теперь предпринять? — презрительно проговорила она. — Бежать..?

— Бежать… улепетывать!.. Это и есть самое мужественное?

— Бежать, улепетывать. Это может оказаться хорошей идеей, — очень холодно произнес Пьетюр.

— Я так и думала! С заграницей ты знаком, языки знаешь. Для тебя открыты все пути. Тебе нужно собираться тотчас же, потому что, как я знаю, завтра утром за тобой придут… Мои лошади стоят наготове во дворе.

— Благодарю за сестринский совет… но ради этого ты могла бы ночью и поспать дома рядом с мужем.

В очередной раз Боргхильдюр показалось, будто все ее оружие выдуло у нее из рук. Она долго молчала и глядела на Пьетюра. Наконец она промолвила ласковее, чем раньше:

— Я все-таки твоя сестра, несмотря ни на что. Скажи мне начистоту, что тебя заставило пойти на это. Почему ты это сделал?

— Ну, я, по крайней мере, попробую понять, — промолвила Боргхильдюр. На этот раз она почувствовала, что ее слова задели Пьетюра за живое.

Пьетюр медленно потянулся с мрачным и серьезным видом.

— Тогда тебе придется пойти со мной, — проговорил он. — Мне нужно показать тебе кое-что, чего ты никогда прежде не видела.

— Тогда можешь уезжать тотчас же, потому что тогда ты приезжала без толку… Нет, все же пойдем со мной.

— Никто не должен знать, что я сюда приезжала, — сказала Боргхильдюр.

Но Пьетюр ее не слушал. Он взял ее за руку и повел по проходу, чуть ли не насильно. Его рука была мускулистая и обжигающе горячая, ее же — мягкая и холодная, и Боргхильдюр ощутила, как эта разница в температуре пробрала ее до самого сердца. Он шел впереди и нес свечу; она чувствовала, как у нее подгибались колени от его тени, падавшей на нее — так она была огромна и ужасна. И отныне тени этого высокорослого и широкоплечего неудачника предстояло глыбой лежать на ней.

Их путь проходил через переднюю часть бадстовы, где лежали в своих постелях работники Пьетюра. Заспанные лица на мгновение выглядывали из-под постельного тряпья, глаза приоткрывались, но быстро закрывались снова. Домашние Пьетюра привыкли к ночным визитам.

Пьетюр провел сестру в свою комнату и тщательно затворил дверь. Потом он подвел ее к кровати, стоявшей дальше всех от его стола, и показал ей, что там было.

Там лежали трое спящих детей, двое в головах и один в ногах.

У края кровати со стороны изголовья лежала маленькая светловолосая девчушка, лет примерно десяти, с румяными щечками, удивительно красивая и добрая на вид. Она крепко спала и не шевелилась, хотя свет от свечи падал прямо на нее. Волосы в беспорядке разметались по подушке, а маленькие ручонки лежали на одеяле. Они потемнели и опухли от усталости и ссадин. Она лежала на спине, с приоткрытым ртом, и дышала глубоко и спокойно. Когда на нее падал свет, она становилась еще добрее и веселее на вид, как будто ей снились хорошие сны.

За нею, в углу, виднелся соломенно-желтый затылок. Лицо было уткнуто в подушку, и оттуда доносилось тяжелое дыхание с негромкими всхлипами. Пьетюр осторожно приподнял ребенка и поправил подушку у него под головой. Это был мальчик лет шести-семи.

Другой мальчик, лежавший в ногах, был чуть постарше, лет примерно восьми-девяти. Он сбросил с себя все покрывала и лежал голый, почти поперек кровати, с головой под подушкой. Пятки его сестры торчали у самого его носа. Он был рослым для своего возраста и выглядел внушительно. На носу была маленькая полузажившая ранка, а на тыльной стороне ладони — царапины от кошки. Слегка наморщенный лоб указывал на то, что мальчуган был чем-то занят во сне.

— Что-то ты разбушевался, дружок, — промолвил Пьетюр, укладывая ребенка в кровати как следует и укрывая его. — Ты либо с наковальней в кузнице счеты сводишь, либо с кошкой сражаешься.

Мальчик крепко потянулся всем телом и дернул ногой. Потом он лежал неподвижно и спал спокойно.

Боргхильдюр стояла и молча смотрела на детей. Ее взгляд метался от одного лица к другому, как будто дети тащили его каждый на себя.

— Ты это собирался мне показать? — сухо произнесла она.

— Думаешь, я никогда раньше детей не видела?

— Нет, не думаю, — промолвил Пьетюр несколько резковато. — Но этих детей ты не удосуживалась повидать до сих пор. Хваммюрской усадьбы в последние годы тебе было недостаточно. Ты носилась по всей округе и повсюду вмешивалась. Ты посетила многих рожениц и взирала на многих осиротевших детей — «милостиво», я надеюсь. Но этих детей ты никогда прежде не видела. Ты не дала себе труда разузнать, на кого они похожи… Я у тебя по губам читаю, что тебе хочется сказать: «Внебрачные дети» — да, именно так! Двое из них родились до брака. Но я не вижу никакой разницы между ними и третьим, кроме возраста… Здесь, в этой дыре, умещается мое королевство. Все остальное меня не заботит… С тех пор, как эти горемыки лишились матери, у них нет никого, кроме меня. Я думал о них и оберегал их во всем. Только теперь моя Руна стала в состоянии мне помогать, заботясь о младших. Но она слишком много на себя взваливает, бедняжка. Посмотри, как она умаялась вчера вечером. Посмотри на эти ручонки, какие они усталые… Когда-нибудь в этих мальчуганах появится сила, если им дано будет выжить. Тебе так не кажется?.. Но мне нужно еще кое-что тебе показать.

Боргхильдюр последовала за ним к кровати Пьетюра. Там крепко спала крошечная девочка. Она была самой младшей из всех детей, светловолосой, как и ее братья с сестрой, с нежным круглым личиком и милым ротиком.

— Эта вот барышня пока еще спит с папой, — промолвил Пьетюр печальным и ласковым голосом. — Она слишком маленькая, чтобы снести лягание других детей, и потому греет мою постель.

Боргхильдюр заметила, что Пьетюр на миг растрогался, но тут же увидела, как он взял себя в руки.

— А теперь сядь, — произнес он. — Теперь я отвечу на вопрос, который ты мне задала в кладовке… Когда осталось лишь два пути — либо к хреппскому старосте, просить пособия, либо на пустошь, — я выбрал последний.

Боргхильдюр молча смотрела ему в лицо и ждала продолжения.

— Этим беднягам нужно жить, а меня не хватает, чтобы на них заработать. Что-то нужно было предпринимать.

— Да, именно, это и был выход… Тебе покажется странным, что я не предпочел обратиться к старосте.

— О нет, мне это кажется не более странным, чем остальное в твоей жизни.

— Всякий раз, когда я подумывал туда пойти, я лучше прежнего ощущал, что я — сын пробста.

Боргхильдюр выдавила из себя что-то, что должно было являть собой иронический смех.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что может случиться так, что и тебе придется обратиться за помощью к общине? Нет, конечно же, нет. Тебе и воровать-то никогда на ум не приходило. Тебе незнакомо ничего, кроме богатства и изобилия… А я все время представлял себе лицо моей сестры, когда она узнает, зачем я пришел. Какая радость! Какая расплата за то, что я так долго не сгибался и шел собственной дорогой. Так, черт побери, Пьетюру из Кроппюра и надо!

— Ну вот, гадости на меня возводишь. Этого я бы никогда…

— … не сказала, да, это я отлично знаю, — перебил ее Пьетюр и рассмеялся. — Милостивые объятия наверняка были бы распростерты перед непутевым сыном пробста!

— Это ты сейчас говоришь, когда знаешь, что я натворил. Тогда тебе это бы и в голову не пришло. Тогда ты не могла бы и вообразить себе большего унижения, чем необходимость обращаться за помощью к общине. Теперь тебе это кажется почетным по сравнению с тем, чтобы отправиться в тюрьму.

— По детям не видно, что они дети воров, дорогая сестрица. Они развиваются, также как и другие дети, а может и лучше, добиваются власти и почета и становятся столпами общества. Никто не знает, кто они или где они… Я пошел на огромный риск; там можно было либо все выиграть, либо всего лишиться. Выигрышем было дотянуть моих белобрысых до совершеннолетия. Если бы это удалось, никто не стал бы спрашивать, как я это сделал. Если бы это не удалось, крах потерпел бы лишь я один. Дети так или иначе воспитывались бы за счет других.

— Моя бесчестность недолго будет им препятствием. Воровское клеймо стирается быстро. Но есть и кое-что еще, что не стирается. Это клеймо нуждающегося. Те, кто получает пособие, перестают из-за этого быть людьми в глазах общественности. Их причисляют к собакам, бросить которым кость уже является богоугодным делом. Дети вырастают с собачьими душами, постоянно взирая на людей, как на высшие существа, постоянно попрошайничая и паразитируя на милости и добродушии. Они редко слышат что-либо иное, чем то, что они — обуза, едят краденый хлеб, живут за счет других, да и, в сущности, являются в обществе лишними. Когда они подрастают, люди закрывают глаза на все, кроме того, что они выросли на иждивении общины. Когда бы они ни потребовали равноправия с другими людьми, раздается вот это… Помнишь подселенцев, которые воспитывались у нашего отца? Они «хорошо устроились» — как это называлось, — точь-в-точь как животные. Но когда с ними обращались так же, как с нами, детьми пробста? Никогда. Для этого потребовалось бы больше, чем простое пробстово великодушие. Им доставалось сало или рыбий жир, а мы получали масло. Их пороли за то, за что следовало выпороть нас. Никто не видел их слез, никто не слышал их причитаний. Все восторгались тем, в какую хорошую семью они попали!.. Я вижу, ты уже забыла, а может, никогда и не замечала этого. Но ты же помнишь покойную Йоуханну. В чем была ее вина, кроме того, что она воспитывалась за счет общины?.. Нет, дети нуждающихся — это тягловый скот с человечьими мозгами. Им приходится работать изо всех сил за ту малость, которой они способны обходиться — отрабатывать долг за воспитание, быть рабами рабов, необразованными и пренебрегаемыми. Из них выйдут новые нуждающиеся. От них произойдет множество будущих нуждающихся, целые поколения нуждающихся, несущие признаки рабства, несамостоятельности и убожества от колыбели до могилы, несущие их в крови и оставляющие их другим в наследство… От этого я хотел своих детей избавить. Не получилось, и теперь бог знает, как все сложится.

Пьетюр говорил тихо, делая сильные ударения на словах. Боргхильдюр неотрывно на него смотрела. Она, конечно, обращала мало внимания на то, что он говорил; все это казалось ей вздором. Она думала о его глазах. Они были маленькие, темные и суровые, как у медведя. Такими она себе воровские глаза никогда не представляла. Такими не были глаза ни у Сетты из Бодлагардара, ни у Финнюра или Торбьёрдна. Эти глаза были родовой чертой ее самой.

— Ну а воры — что ты можешь сказать мне о них? — насмешливо промолвила она. — Ты ведь уже так или иначе разговорился.

— Воры, — ухмыльнулся Пьетюр. — Их много, и они замечательно процветают. Некоторым не везет, и они попадаются, как мы с Сеттой. Их сажают в кутузку, клеймят в глазах общественности и заставляют трудиться на каторге. А остальные стоят поодаль, бьют себя в грудь и говорят: «Боже, благодарю тебя..!» Воровство существует во многих формах. Ни в одной сфере человеческая изобретательность не была столь плодовита… Здесь, в округе, цветет и благоденствует один вид воровства. Это уклонение от уплаты десятины. Люди ясно видят это друг за другом и… молчат. Причастны все… У твоего мужа Эйидля около шестисот овец, а десятину он платит только с пятисот. Это идет «в счет потерь»! Сколько, по-твоему, получается со всей округи?.. а со всей страны? И это не единственный пример. Нам мало что известно о тайнах тех, кто обзаводится богатством — «через трудолюбие и хозяйственность», как говорится в некрологах… Род человеческий полон воров, искусных во всех воровских уловках, воров, которые уже едва осознают, когда они воруют… Мы с Сеттой всего лишь обложили небольшим налогом наворованное другими ворами!

Боргхильдюр вскочила на ноги. Бесстыдство Пьетюра и его холодность так ее ошарашили, что она не могла подыскать слов. Она рассчитывала встретить в Кроппюре раскаявшегося преступника… Но этого человека, который стоял, высоко подняв голову и бросая ей вызов каждым словом, обвиняя в воровстве почтенных людей и считая себя не более виновным, чем другие — его она простить не могла.

— Как ты намеревался поступить с этими, в кроватях? — бросила она, натягивая влажную рукавицу.

— Меня они потеряют, — печально отозвался Пьетюр. — Но люди часто проявляют к осиротевшим детям преступников больше участия, чем к детям нуждающихся. Вероятно, это оттого, что их меньше.

Пока они были внутри, сопровождающий дожидался ее в сенях. Теперь он вывел лошадей на тун и помог хозяйке усесться верхом.

— Бывай здорова, сестрица, — промолвил Пьетюр на прощание. — И не забывай сразу, что однажды заезжала в Кроппюр.

Боргхильдюр ничего ему не ответила и пустилась в путь.

Когда Боргхильдюр выезжала из Кроппюра, уже начало немного светать. Непогода улеглась, и лить стало поменьше. Небо было все серое, и румянец зари нигде не пробивался сквозь облачность.

Поначалу она была молчалива и рассеянна, будто согнута телесным и духовным переутомлением. От каждого слова Пьетюра словно веяло ледяным дуновением, обдававшим ее всю.

Он так далеко ушел с пути добродетели и достоинства, о котором проповедовал его отец, что даже находиться у него казалось ей сродни потере репутации. Нечто нечистое и омерзительное пристало к ней там.

Ей пришло на ум помолиться за него Господу, но она не стала этого делать. Для Господа наверняка было бы оскорблением просьба вверить такого человека в его руки, человека, которого он, очевидно, уже из рук выпустил.

…Она ехала медленно и с трудом держала в узде свои мысли. Они приходили беспорядочно, приходили, как шквалы ветра, одна за другой, перемешивая вместе все образы. В ушах у нее жужжало, и осколки того, что она увидела и услышала за последние дни, проносились перед ее мысленным взором, словно в бреду. Некоторые образы выделялись и становились четкими, буквально на мгновение. Она видела Хейдархваммюр, таким, каким его оставила; Сетту, приподнявшуюся на локте в своей постели в хлеву и рассуждавшей о том, что станет ее невесткой; темную ночь с несущимися облаками, блуждающими огнями, падающей звездой и безжизненными руинами хутора; заспанные лица на дрянных постелях и белобрысые, ангельские детские головки. Но всегда и повсюду ей являлся ее брат.

Внезапно она разразилась хохотом, заглохшим у нее в горле. Она дернула поводья, так что конь остановился, и некоторое время казалось, что она не в себе. Она пробормотала вполголоса:

— Как будто он захочет смотреть на дочь сестры вора!

Породниться с сислюмадюром на протяжении нескольких дней было ее сладчайшей мечтой. Эта мысль за последние дни уступила место другим мыслям, и наконец ее заслонило иное, заполнившее ее разум. Теперь она вернулась посреди урагана мрачнейших мыслей, явилась, словно звезда, для того лишь, чтобы упасть, протащив за собой длинную яркую борозду через чернильный мрак несчастий и отчаяния, и умереть там.

Сразу вслед за этим на Боргхильдюр навалился горький плач.

Поплакав немного с тяжкими рыданиями, она окликнула сопровождающего. Теперь ее голос был ясен и не дрожал, как будто ничего не случилось?

— Сигги, мы повстречаем Эйидля, если поедем домой этой дорогой. Он с утра поедет за Пьетюром… Я не хочу с ним встречаться. Его мои поездки не касаются.

— Другой дороги нет, только если подняться на гору и спуститься через перевал у Хейдархваммюра, — промолвил Сигги.

— На гору. Ну что ж, значит, туда и поедем. Не пройдет ли тогда дорога мимо Бодлагардара?.. Может, я смогу увидеть этот знаменитый тайник?

Сигги безропотно сменил направление и поехал к горе.

Глава 9

Когда Боргхильдюр уехала, Пьетюр оделся и после этого не ложился.

Он давно уже обдумал свое положение. Тихо и без колебаний он занялся тем, что нужно было сделать.

Его домашние не имели понятия, что произошло. Тем утром они взялись за свою работу, как и обычно.

А Пьетюр принялся писать у себя в комнате. Он сидел там и писал, когда ему сказали, что приехал Эйидль из Хваммюра и еще человек с ним.

Пьетюр попросил пригласить их внутрь, но сам не вышел.

Эйидль вошел в бадстову один, а его сопровождающий остался ждать снаружи. Он поздоровался с Пьетюром, но Пьетюр не подал виду, что услышал, и головы не поднял. Тогда Эйидль уселся на кровать в передней части бадстовы и стал ждать, пока Пьетюр закончит писать. Оттуда ему была видна через открытую дверь половина комнаты.

Маленькая Руна в другой части комнаты одевала своих братьев и усмиряла их шаловливость, тихо рассказав им, что пришел Эйидль из Хваммюра. Эйидль так часто бывал в Кроппюре, что мальчики его знали. Они, в сущности, не боялись его, но он казался им таким внушительным и серьезным, что они считали наиболее правильным вести себя тихо, если он был поблизости. Они, однако, не смогли удержаться от того, чтобы выглянуть из-за дверного косяка и поглазеть на хреппского старосту.

Но Эйидль сейчас был не в том настроении, чтобы обращать внимание на мальчиков. Его пути по хреппским делам часто лежали в гору, однако шагов тяжелее, чем в этот раз к Кроппюру, ему делать никогда не приходилось.

Они так много трудились вместе, как по общинным делам, так и по прочим, он и Пьетюр, и Эйидль так часто обращался к нему за советом и поддержкой, что им не было нужды в свойстве́ для того, чтобы иметь добрые отношения.

А теперь вот он сидел там с наручниками в кармане и человеком под рукой, если потребуется применить к нему насилие.

Он отлично знал, что Пьетюр догадался, зачем он приехал. Наверное, он старался дописать что-то, что ему нужно было закончить, перед тем как сложить с себя председательские полномочия.

Тем временем он внимательно разглядывал Пьетюра. Тот сидел на своей кровати, наискосок от окна, и был погружен в письмо. Немногие имели спину шире и мужественнее, однако теперь она была согнута, как будто на нее давила каменная глыба. Лицо было бледное, худощавое и с серой кожей, с дугообразными морщинами на щеках от уголков рта и тонкими и стиснутыми губами. Несмотря на молчание и суровость, его выражение имело некий страдальческий оттенок, а на лбу блестел пот.

В комнате у него все пребывало в беспорядке. Кровати были не застелены, со скомканными одеялами и простынями. Над кроватью Пьетюра стояли на полке кое-какие книги, одна другой потрепаннее на вид. Там и сям за стропила были заткнуты большие свертки из газет. На доске, отделявшей его кровать от детской, стоял скрипичный футляр, а на нем валялись какие-то драные статистические отчеты и правительственные журналы. Из-под них виднелся корешок протокольной книги хреппского комитета.

Закончив через некоторое время писать, Пьетюр сложил бумагу и засунул ее себе в нагрудный карман. Там было много других бумаг и писем.

Потом он вытащил из-под кровати свой сундук, уселся с ним на кровать и открыл его ключом. Он упирался головой в крышку сундука, пока рылся в нем в поисках чего-то. Эйидль не видел, что это было, но когда оно было найдено, Пьетюр запер сундук и задвинул его обратно под кровать.

Пьетюр пребывал в каком-то странном беспокойстве, походившем даже на замешательство. Но когда он поднялся, оно словно спало с него. Теперь он стоял, прямой и гордый, легкий в движениях и гибкий, как сталь, словно собирался на танцы.

Он пересек комнату и ненадолго исчез из поля зрения Эйидля. Он прощался с детьми, которые находились с той стороны. Когда он снова вернулся туда, где был раньше, Эйидлю показалось, что по его щекам катятся слезы. Впрочем, у него не было времени это выяснять, так как Пьетюр стремительно повернулся к нему спиной. Он словно обдумывал, не забыл ли чего.

В это время младший ребенок уселся на кровати Пьетюра; до этого он спал. Его щечки были горячие и румяные, а маленькие толстые пальчики протирали глазки.

Лицо Пьетюра дернулось, когда он увидел дитя. Потом он прильнул к нему, прижал к себе и осыпал поцелуями.

Эйидль растрогался, глядя на это проявление отцовской ласки, и пожелал про себя, чтобы этот дурацкий воровской тайник никогда не был найден.

Когда Пьетюр повернулся, так что Эйидль смог заглянуть ему в лицо, на нем не было видно признаков слез или уныния, лишь глубокая серьезность и власть над всеми чувствами.

Медленно и спокойно он вышел из комнаты, как ни в чем не бывало, и очень тихо произнес:

Эйидль промолчал; как же ему хотелось, чтобы не нужно было излагать свое дело. Тяжелее всего было бы применить против Пьетюра силу.

Потом они проследовали по проходу и вышли из дома, туда, где ждал с лошадьми сопровождающий Эйидля. Там была лошадь и для Пьетюра.

Они проехали большой кусок пути молча. Но на склоне неподалеку от Брекки они спешились и позволили лошадям пощипать траву.

Тем временем Пьетюр отошел за холм. Остальным не пришло в голову ему препятствовать или преследовать его. Да было и маловероятно, что Пьетюра посетит идея убежать от них подобным образом.

Однако когда его отсутствие затянулось, они отправились полюбопытствовать, что с ним случилось.

Там перед ними предстало совсем иное зрелище, куда более страшное, чем они ожидали. Пьетюр растянулся на мокрой от дождя земле и корчился в бурных конвульсиях.

Он со стальной твердостью стиснул зубы, чтобы подавить в себе крики. Но увидев возле себя людей, он не мог больше сдерживаться. Тем не менее, он не закричал, а скорее засмеялся — засмеялся безумным смехом обреченного.

Все знали, что у него имелся в распоряжении яд чилибухи (стрихнин), который следовало использовать для уничтожения лисьих нор. Его он, должно быть, захватил с собой из дома и принял его на этом месте — и, несомненно, достаточно много.

Эйидль тут же отправил сопровождающего в Брекку, за помощью. Тот должен был попросить парного коровьего молока, чтобы попытаться унять боль от яда, а также людей и одеяло, чтобы отнести Пьетюра туда.

Сам Эйидль тем временем оставался с больным. Он попытался распустить на нем одежду и по мере сил уберечь его от повреждений, которые тот мог нанести в конвульсиях самому себе.

Когда из Брекки принесли молоко, судороги больного сделались столь сильными, что не было никакой возможности влить его в него. Он также уже совсем потерял сознание.

Сразу вслед за этим явились люди с одеялом и отнесли Пьетюра в Брекку. Там его положили на кровать и раздели.

Конвульсии начали слабеть, и все тело обмякло. Всякая надежда, что Пьетюра удастся спасти, пропала.

Эйидль не желал отлучаться от него, пока все не будет кончено. Поначалу ему было не по себе находиться рядом с ним, однако он быстро это пересилил. И теперь он сидел с ним, словно с умирающим другом, в надежде, что тот снова придет в себя, пускай лишь на мгновение, и сумеет что-то сказать.

Но Пьетюр в сознание не пришел. Эта жалкая, бессознательная жизнь еще теплилась на протяжении остатка дня, однако постепенно угасала. Конвульсии прекратились, тело постепенно остыло и посинело при этом.

Эйидль сидел на краю кровати рядом с ним и ждал, пока он испустит дух. Тем временем он начал просматривать письма, лежавшие в кармане у Пьетюра.

Там он нашел среди прочих письмо, которое тот писал утром. Оно было написано на большом листе бумаги, но в конверт не вложено. Почерк Пьетюра был четким и разборчивым, и рука его нигде не тряслась. Письмо, очевидно, было адресовано тем, кто его найдет. Оно начиналось так:

«Меня нисколько не устрашит принять яд. За последние годы был отравлен не один кусок, который я проглотил. Яд жег мне горло и огнем растекался по моим жилам. Хорошо, что никто из евших вместе со мной, не испытал того же самого.

Все мои домашние невиновны. Никто у меня дома не имел ни малейшего понятия о моих поездках и деятельности».

Потом шел аккуратный и обстоятельный отчет о кражах в Бодлагардаре с того дня, когда Пьетюр впервые ими занялся. Он во всех существенных деталях согласовался с тем, что сказал на допросе Финнюр.

В конце отчета был список всех украденных овец с описанием меток на ушах и рогах у каждой овцы, ее окраса и всех отличительных признаков. По нему, также как и ранее по тайнику, было видно, что крали только у наиболее зажиточных бондов.

«Этот яд предназначен для овечьих воров — четвероногих овечьих воров, разумеется, однако с тех пор, как он попал мне в руки, я предназначал его для самого себя, если все остальные выходы окажутся отрезаны. Это совершается без опрометчивости… Не несите меня домой к моим детям, пока видно действие яда. Утрата отца и так будет для них достаточно тяжкой.

Уверенно и спокойно иду я навстречу своей судьбе, и смерть не вызывает у меня ни дрожи, ни страха. Жизнь — если так можно назвать эту горькую, замкнутую преступную жизнь — не заслуживает сожаления. Я не верю ни в блаженство, ни в проклятие в иной жизни и сомневаюсь, что она вообще существует. Но если есть суд по ту сторону смерти, то он наверняка далек от земных дел.

Передайте моим детям привет от умирающего отца. Теперь они зависят от доброты и благородства чужих людей. Я верю, что их не заставят расплачиваться за сделанное мною. И если кто-либо тепло ко мне относится, то я надеюсь, это отразится и на них.

Не совершайте моих преступлений. В них заключен слишком большой риск и… слишком тяжелое бремя».

Так оканчивалось письмо. И пока Эйидль его читал, Пьетюр совсем остыл, и последние признаки жизни пропали.

Когда Эйидль увидел, что тот скончался, он поднялся на ноги и принялся бродить взад-вперед по бадстове, утирая холодный пот, что постоянно выступал у него на лбу.

Эти часы были в числе самых тяжелых, какие он только помнил, и ему потребовались все силы, чтобы справиться со своими эмоциями.

Он был один в бадстове с покойником, и в ней царила мертвая тишина.

Но тут в нее неожиданно ввели посыльного из Хваммюра. Он должен был передать Эйидлю весть о том, что Боргхильдюр свалилась на пустоши в обморок и теперь лежала там.

Эйидль некоторое время стоял, как громом пораженный. На кровати за его спиной лежал труп, а еще один, возможно, лежал теперь на пустоши. Брат и сестра, в один и тот же день, одинаково внезапно — ему казалось, это больше походило на сказку, чем на реальность.

Их совместная жизнь с Боргхильдюр долго была для него тем бременем, под которым он должен был вот-вот обессилеть. Но теперь, когда больше всего было похоже на то, что это бремя будет с него снято, он не испытывал никакого облегчения, хотя и печали тоже. Чувство долга было сильнее всех прочих чувств, да на его долю и выпало за последние дни больше всего.

Тут нужно было что-то предпринимать, причем тотчас же.

На соседние хутора были отправлены люди за подмогой. Посыльный был отправлен обратно в Хваммюр, отдать все необходимые распоряжения, а сам Эйидль направился в горы с теми, кого он успел собрать на тот момент.

По сведениям посыльного из Хваммюра это происшествие случилось где-то у самого Бодлагардара, ныне стоявшего пустым. Туда и отправился Эйидль. Там он обнаружил свою жену лежащей без сознания на сырой земле, у самой ограды туна. Оулавюр из Хейдархваммюра и Сигги, ее сопровождающий, сидели возле нее и мало что сумели предпринять помимо того, что укрыли ее и спрятали от дождя.

Сопровождающий торопливо рассказал о том, куда они ездили ночью, и о том, что ему было известно об их с Пьетюром встрече. Потом он продолжил рассказ.

Он сказал, что Боргхильдюр была необычайно удручена, когда уезжала под утро из Кроппюра; он никогда не видал человека, столь же близкого к полному помешательству. По дороге ее раз за разом охватывал сильный плач. Тем не менее, она крепилась и хотела обязательно увидеть тайник.

Она протиснулась в пещеру и долго осматривала ее изнутри, не произнося ни слова. Они сожгли там, внизу, немало лучин.

Потом она стала первой выбираться наружу. И, хотя расселина была узкой, ей удалось вылезти без особых затруднений.

Но, едва выбравшись, она тихо вскрикнула и осела наземь.

Он тогда как раз вылезал из пещеры и не успел подхватить ее в падении. Впрочем, он не заметил, чтобы она где-нибудь поранилась.

Он немного времени простоял там в растерянности, ожидая, что она очнется. Когда этого не произошло, он укрыл ее как мог, а потом со всех ног помчался в Хейдархваммюр.

Хейдархваммюрские супруги, сказал он, пришли на помощь быстро. Хадла поручила детей Салке, а сама побежала в Хваммюр сообщить о случившемся. А Оулавюр пошел с ним. Они собирались перетащить Боргхильдюр под крышу бодлагардарской хижины, но вынуждены были отказаться от этой идеи: она были слишком тяжелая, чтобы они смогли обращаться с ней достаточно осторожно. Они предпочли подождать других.

…Первым, что велел сделать Эйидль, было отнести Боргхильдюр в бодлагардарскую бадстову, положить на Сеттину постель и снять с нее мокрую насквозь верховую одежду.

Боргхильдюр стало легче дышать, когда она избавилась от верховой одежды. На ней не было ни ран, ни переломов, она лишь крепко, неестественно крепко спала.

Через некоторое время явились еще люди с лошадьми и прочим снаряжением. На лошадях соорудили носилки и отправились с Боргхильдюр домой. Помогать пришло множество людей, и делалось все, чтобы уберечь больную от малейшей тряски. В сумерках под вечер они приехали в Хваммюр.

…В тот вечер в Хваммюре было много дел. На новости из Кроппюра и Брекки едва обратили внимание за озабоченностью тем, как себя чувствовала хозяйка, жива ли она была или скончалась, и можно ли было что-нибудь сделать, чтобы ее спасти.

Но подлинной, глубокой печали это событие не вызвало ни у кого, кроме Борги. Она всегда любила свою мать и приняла ее болезнь близко к сердцу. К этому прибавилась утрата дяди столь внезапным и ошеломляющим образом.

Она, однако, не давала себе времени на печаль. Она разрывалась между множеством хлопот. Хутор был полон гостей, одним из которых был сислюмадюр; ни один гость не должен был уехать из Хваммюра некормленым. Нужно было также позаботиться об арестантах, да и работники досаждали юной «хозяйке» и ее отцу. А в постели лежала больная, которая, насколько они знали, могла вот-вот испустить дух.

Борга за короткое время научилась справляться со своей работой. В самый нужный момент у нее будто оказывалось под рукой то, что было необходимо, чтобы все это выполнить. Теперь она впервые в жизни оказалась лицом к лицу с великой правдой жизни: печалью, утратой любимого друга и несчастьем. Впервые ей пришлось приложить все свои силы, духовные и физические, и их оказалось больше, чем думала она сама. Она разумно и спокойно использовала силы всех работников в качестве опоры. Этим вечером усадьба впервые была доверена заботам ее одной, и она с честью справилась с трудностями.

…Сислюмадюр расхаживал в одиночестве по гостиной и пребывал в дурном настроении. Он был едва в состоянии терпеть холод, так как буря обрушивалась прямо на его окно. В этот день он не мог проводить никаких допросов, так как Эйидля не было дома. Во второй половине дня он видел домашних лишь куда-то бегущими. Давно уже прошло то время, когда он привык ужинать, и он начал подумывать о том, чтобы улечься, не поев.

Его голод лишь усугублялся оттого, что ему было известно о принадлежавшей Эйидлю бутылке бреннивина в запертом шкафчике в гостиной. В это время по вечерам Эйидль обычно сидел там с ним, и они чокались рюмками. Теперь он не явился, и сислюмадюр лишился также и этой возможности освежиться. Ему вообще-то и нужен был лишь один палец, чтобы отпереть шкаф и достать бутылку и рюмку, но он этого не сделал.

Наконец вошла Борга, чтобы накрыть на стол. Лицо у нее опухло от плача; она пробормотала, запинаясь, какие-то извинения и бодро взялась за дело.

Сразу вслед за этим пришел Эйидль, мрачный и усталый. Он уселся в гостиной на сундук, комкая в руках шапку и тяжело отдуваясь.

— Как себя чувствует хозяйка? — грубовато осведомился сислюмадюр.

— И не упоминайте, — промолвил Эйидль и покачал головой. — Беда здесь без доктора, как и всегда.

Сислюмадюр остановился посреди комнаты и произнес:

— Почему бы вам не послать за моим Стейни? Ему всего год остался до госэкзамена по медицине. Он наверняка сможет сделать что-нибудь толковое.

Борга сжалась, услышав упоминание о нем. С тех пор, как мать дразнила ее этим человеком, ей казалось, что она не сможет его видеть.

— Нет, папа. Зачем его беспокоить..? — тихонько проговорила она.

— Беспокоить! — рассмеялся сислюмадюр. — Думаю, от такого беспокойства от него не убудет. Ему полезно будет немного привыкнуть к осенним поездкам, привыкнуть к плохим дорогам, бурным рекам, ночному мраку и непогоде. Ничего страшного! Мне-то, человеку в возрасте, этим заниматься приходится. И ему придется это делать, когда он станет врачом, если из него будет какой-нибудь прок. Если он не привыкнет к этому с молодости, то не сделает этого никогда.

Эйидлю понравилась эта идея, и он был благодарен сислюмадюру за нее. Он не считал, что исполнит свой долг до конца, если не попробует и это тоже.

Борга увидела, что отговаривать его бесполезно, и промолчала. Она только подумала о том, как разместить на хуторе всех этих гостей, чтобы никто не остался в обиде.

…Той же ночью за Адальстейдном был отправлен человек с несколькими лошадьми.

Глава 10

Боргхильдюр очнулась к земной жизни, однако очнулась она не к той жизни, которой жила прежде.

Она очнулась не к высокомерию и массе хлопот. Теперь она лежала как сломанное дерево.

Внешними проявлениями болезни было то, что половину ее тела по большей части парализовало. Левая рука и левая нога отнялись, и лицо с левой стороны тоже, так что она почти не могла разговаривать.

Изнутри, в мозгу, проявления болезни были куда серьезнее. Немногое выжило от той Боргхильдюр, какой она была прежде.

Она находилась в полном сознании, так что ей было известно, каково ее состояние, и понимание это прояснялось с каждым пробуждением. И одновременно с этим разрастался ее духовный недуг.

Боргхильдюр, которую за всю жизнь едва ли кто-либо видел в слезах, теперь сидела в постели, опираясь спиной на подушку, и все плакала и плакала каждый час, проведенный в бодрствовании.

Она не пыталась это скрывать. Она плакала, кто бы ни зашел, и сколько бы ни было вокруг нее людей. Все ее мысли вызывали у нее плач и раздражение.

Было так, словно собравшийся за всю жизнь плач прорывался теперь разом наружу.

Никто не знал, из-за чего она плакала, так как разговаривать она не могла. И поначалу из ее жестов нельзя было понять ничего осмысленного. Они походили на бредовые и тревожные метания.

Но, хоть она и не могла разговаривать, она могла петь или напевать, либо при помощи полуотнявшегося языка, либо через нос. Это с каждым днем получалось у нее все лучше и лучше.

Плача, Боргхильдюр всегда пела, и пела всегда псалмы. И она столь ясно намекала на слова, что зачастую можно было понять, какой из псалмов она поет.

Это были псалмы раскаяния и страха, псалмы о гневе Божьем, судном дне и ужасах осуждения на вечные муки — рифмованные проклятия.

Это были псалмы, которые она пела вечер за вечером и воскресенье за воскресеньем всю свою жизнь — пела в притворной набожности, чтобы отдать дань моде, впуская в одно ухо и выпуская из другого. Теперь они «пошли вглубь», как было принято говорить о краснухе. Наиболее сочные места в псалмах осаждали ее, хоть она и сама этого толком не понимала. И все они были об ужасах Божьего гнева, все эти места, где являлся лик старого Иеговы, еврейского Бога.

Теперь эти псалмы наваливались на нее, словно гложущие змеи, не давая ей никакого покоя. Этот беспрестанный звон рифм превращался у нее в сетования на болезнь, бессилие, печаль и позор. Все ее жалостные мысли рождались в напевах.

…С тех пор, как были упразднены идолы, идеи людей о божестве всегда были несколько туманны. Прежде лик бога вырезался на дереве или высекался в камне. Там он оставался, недвусмысленный и неизменный, и впечатывался в сознание. Никогда не могло быть больших различий в том, как люди его понимали.

С другой стороны, очень многим будет трудно совместить эти одиннадцать или двенадцать перечисленных в катехизисе качеств и создать из них одного бога, пускай даже он будет триедин.

И ясно то, что Боргхильдюр на самом деле так и не постигла этих качеств, кроме одного: карающей справедливости.

Тот бог, о котором так часто упоминал магистр Йоун28, как раз там, где у него это получалось особенно удачно — это и был ее Бог.

Он был другом своих друзей, однако он не позволял над собой насмехаться. Гнев его достигал самых глубин преисподней; он заставлял землю проглатывать своих противников живьем и был ревнив: ни у кого не могло быть другого бога.

С таким великим богом она хотела водить дружбу. Он должен был защитить ее и ее близких от того, что представлялось ей дурным, укрепить ее волю к победе и расквитаться с ее недругами. С ним связывала она молитвы и псалмы, назидательные сочинения и проповеди, истово посещала церковь вместе с остальными и многократно вступалась за принципы его земной морали. К тому же она была дочерью пробста.

Ведь нельзя же было себе вообразить, что все это обрушилось на нее помимо его воли… Нет, ее ударила молния его гнева. Что-то неугодное ему она наверняка совершила, что-то отнюдь не мелкое. Или он просто показывал ей, кто она такая, а кто он? В подобную жестокость от него она поверить не могла, так что это должно было быть карой за ее грехи.

И «великая хозяйка» корчилась как дождевой червяк от мук жгучего раскаяния.

Теперь она с каждым часом все яснее и яснее видела, что вся ее жизнь была испорчена грехом и злобой, надменностью и себялюбием. Богу она всучила фальшивый товар в виде всей своей притворной набожности; та никогда не достигала ее сердца и никогда не приносила иных плодов, кроме растущего себялюбия. Мужу своему и детям она оказалась жестокой тираншей, своему брату — холодной сестрой, а всем остальным — подозрительной и мстительной. Каждое горькое слово, сказанное ей Хадлой из Хейдархваммюра, было правдиво, а большинство других людей подлизывались к ней при помощи фальши и лести… Теперь настала расплата за грехи. И великий «Бог воинств» обладал таким нравом, что его легче было оскорбить, чем умилостивить.

Над этими мыслями плакала и сетовала Боргхильдюр. Одна рифма псалма всплывала в ее мозгу вслед за другой, и все они отражали перед ней в зеркале лик разгневанного и карающего Бога — лик, от которого она с радостью хотела бы закрыть свое лицо.

Все, ради чего она жила в последнее время, стало для нее далеким и незнакомым, и если она об этом и вспоминала, то лишь затем, чтобы об этом поплакать. Никакие слова утешения на нее не действовали, и когда ей поведали о судьбе ее брата Пьетюра, это не оказало на нее влияния.

Совесть была такой же, как и все остальное в ее характере: она была властолюбива. Ее давно уже заставляли помалкивать; но теперь, когда она наконец начала говорить, то заговорила громко и внятно, и была отнюдь не ласкова. Теперь она уже не позволяла ломившейся от назидательных проповедей полке над кроватью хозяйки, напускной благотворительности и гордости происхождением заткнуть себе рот. Она завладела правом судить и явилась ей в облике Бога.

…Борга проводила возле матери все время, которое могла этому уделить. Она пыталась подбодрить ее и увещевать, хотя это приносило немного результатов.

Будущий врач Адальстейдн занимался Боргхильдюр с большим усердием и навещал ее каждый день.

Эйидль перебрался из бадстовы, чтобы о больной было легче заботиться, и спал на чердаке кладовой в кровати Торстейдна.

Однажды он подошел к Адальстейдну поговорить и спросил его про больную.

Адальстейдн не стал распространяться о самочувствии Боргхильдюр.

— Да… но не полного выздоровления. Если не случится нового удара, выздоровление продолжится, пусть и медленно. А в остальном здоровье у Боргхильдюр крепкое.

Эйидль задумчиво уставился перед собой. Его бремя в ближайшем будущем не облегчится, если его жена продолжит оставаться столь же тяжелым пациентом.

— Причинах, — покачал головой Адальстейдн. — Сосуды у тучных людей в пожилом возрасте могут лопнуть без каких-либо необычных причин. Волнения более чем достаточно.

— Непогода Боргхильдюр спасла, — улыбнулся Адальстейдн. — Вероятно, кровоизлияние в мозг было бы обширнее, если бы холод и сырость не повлияли на кровоток. И то, что я теперь делаю при помощи холодных компрессов и тому подобного — не что иное, как продолжение того, что непогода сделала сразу же.

Эйидль удивленно смотрел ему вслед, когда они закончили разговор. За эти дни он слышал много необычного, и к этому все время прибавлялось что-то новое. Странные люди были эти врачи; их взгляды никогда не сходились с взглядами остальных. Сперва этот человек начал с того, что стал прикладывать компрессы к голове больной с правой стороны, хотя всем на свете было видно, что недуг поразил левую сторону. О кровопускании он и слышать не пожелал, а оно прежде считалось единственным средством от этой болезни, а под конец поблагодарил непогоду за то, что Боргхильдюр не умерла.

Снаружи тоже доносились плач и причитания. Они исходили из хлева. Сетта вела себя жалко.

Только этот плач не был исполнен раскаяния и самообвинений, скорее жалобами на те горести, которые ей приходилось сносить, и на ту несправедливость, которую по отношению к ней — невиновной! — проявили.

Заслышав чьи-нибудь шаги за дверью хлева, она принималась плакать и причитать, бубнить молитвы и призывать месть Господню на сислюмадюра и Эйидля — да и на весь мир.

Торбьёрдн и Тоумас, ее братья, оба уже сознались в своих преступлениях. К этому прибавился отчет Пьетюра из Кроппюра. Сетта сама уже так запуталась в противоречиях, что на допросах не произносила ни слова. Тем не менее, она все отрицала.

Она не сомневалась, что ее осудят и покарают, что бы она ни говорила. И хотя у нее не получалось своими выходками добиться от сислюмадюра или Эйидля никакой милости, возможно, она могла обмануть работников, а это было бы лучше, чем ничего.

Однако и работники обманываться не желали, и Сетте ее крокодиловы слезы не приносили ничего, кроме досады.

…Сислюмадюр продолжал разбирательство. Он хотел установить, не было ли совершено еще чего-нибудь помимо того, что уже выяснилось.

Ему казалось, будто он удаляет из сислы злокачественную раковую опухоль, и он хотел убедиться, что добрался до всех ее отростков.

На допрос были вызваны все те, кто хоть с какой-либо вероятностью мог заметить затеянное в Бодлагардаре. Среди них были супруги из Хейдархваммюра, Оулавюр и Хадла.

Оулавюр был одним из наиболее осведомленных. Но то, что он знал, он тут же сообщал Эйидлю. Все это было слишком бессвязно, чтобы на этом можно было построить обвинение.

Теперь у народа в округе было, о чем разговаривать в ближайшее время. Чего-то такого ему не хватало уже давно.

Он был подобен остальным детям Адама и Евы в том, что обладал сильной предрасположенностью мало думать, но много говорить.

Из Хваммюра новости ежедневно разносились по округе. Многие заходили туда, хоть и по пустяковому поводу, и пытались заодно узнать продолжение истории. А хваммюрского пастуха подстерегали, в какой бы части поместья он ни оказывался, чтобы узнать у него новости.

Эти всеобщие старания приводили к тому, что более или менее ясные известия обо всем, что происходило в Хваммюре, постоянно доходили до каждого хутора в округе.

И вся округа вынесла приговор по делу о воровстве задолго до сислюмадюра. Это было сделано сразу же.

…Самым горестным из случившегося люди считали кончину Пьетюра из Кроппюра.

Никто не был с ним настолько на ножах, чтобы желать ему такого несчастья, в которое он угодил, и такого конца. Даже те, кого он чаще всего дразнил и злил, признавали его способности и считали его смерть большой утратой.

Уже значительно ослабла привычка сулить пребывание у черта всем, кто наложит на себя руки. Тем не менее, люди испытывали к самоубийству отвращение, да их в округе и не случалось на людской памяти.

И теперь люди припомнили какое-то древнее церковное предписание о том, что нельзя хоронить в освященной земле тех, кто покончил с собой, а также нельзя говорить над ними надгробное слово и отпевать их.

Но для каждого человека в округе было невыносимо думать о том, что Пьетюра из Кроппюра завалят камнями за пределами кладбища без отпевания, как собаку.

Дело это было трудное. Ведь люди проведали не только о том, каким образом он умер, но и обо всех мельчайших деталях его кончины.

И все же решение пришло, и никто не знал, откуда. Решение было тем же самым, к какому прибегают повсеместно, когда законы оказываются по мнению общественности вздорными и несправедливыми: люди закрывают на них глаза.

Где было доказательство того, что Пьетюр принял яд? Кто видел, чтобы он это делал? Кто из присутствовавших при его смерти что-либо в этом понимал?

Пьетюру внезапно стало плохо между хуторами, и от этого недуга он в тот же день скончался. Это было единственное, что можно было доказать.

Письмо, написанное им в день смерти, находилось в руках у Эйидля и ни у кого другого. Оно было адресовано ему, а не кому-либо еще, и он хранил его как память. Копия собственно отчета о кражах была использована в разбирательстве, а больше ничего и не нужно было.

Пастор видел, сколь непопулярным будет отказать Пьетюру в погребении на освященном по-христиански участке. Он умыл руки перед церковными властями как на небесах, так и на земле, и сказал в сердце своем: «Мне нужны доказательства».

Когда истина была достаточно основательно загипнотизирована, Пьетюра похоронили в присутствии большой массы людей, бок о бок с могилой его отца, неподалеку от дверей церкви.

И люди улыбались втихомолку оттого, что Пьетюр переступил через закон — и при жизни, и посмертно!

…То, чем предстояло заняться теперь и что не терпело отлагательства — это принять меры насчет домашних Пьетюра. Это оказалось легче, чем кто-либо предполагал. Взять детей на воспитание вызвалось больше людей, чем сумело их получить. А когда детей устроили на воспитание в Даласвейте, никому не было нужды опасаться, что им уготована судьба подселенцев.

Двое старших детей отправились в Хваммюр. Эйидль полагал, что они его вряд ли объедят за то время, пока достигнут совершеннолетия. Пастор взял к себе мальчика помладше. А Маргрьет из Брекки велела своей дочери Стейнюнн взять самого младшего ребенка и обращаться с ним пристойно. Она должна была помнить, как покойный Пьетюр развлекал гостей на ее пиршестве… саму же Маргрьет больше заботило то, как лучше угодить Боргхильдюр. Она плохо знала бы свою подругу, если бы полагала, что той понравилось бы, что ее племянники отправились жить на иждивении общины.

«Работников» Пьетюра пристроить оказалось труднее. Тут пришлось обратиться за помощью к общине.

…Новоиспеченные сваты, Сигвальди из Брекки и Свейдн Тюфяк, тут же принялись договариваться о покупке Кроппюра для Аусмюндюра.

А дома в Хваммюре происходили другие приключения, которые по округе не разносились.

У этого средоточия страдания и муки жизнь разыграла одну из своих шутливых пьес.

И действующими лицами были: «сын сислюмадюра и внучка пробста».

Борга страшилась появления в доме Адальстейдна, а после того, как он приехал, избегала его, насколько могла.

Они редко виделись где-либо, кроме как у постели Боргхильдюр, а вот там они виделись часто. В иных местах они едва обменялись хоть единым словом. И если Борга видела такую возможность, она ускользала прочь, когда в комнату к ее матери входил он.

Это, впрочем, удавалось ей далеко не всегда, и не могло обойтись без того, чтобы они поговорили. Хотя и нельзя было сказать, чтобы они сблизились.

Он приходил тем чаще, чем больше шла на поправку больная. Он со знанием дела ходил по хутору, как будто на нем вырос, и поддерживал общение со всеми в доме — кроме Борги.

Где бы он ни видел ее, вне дома или внутри него, он заговаривал с ней весело и по-дружески, не придавая значения тому, как сухо она отвечала.

Борга принимала это столь близко к сердцу, что начала испытывать к нему глубочайшее отвращение. В каждом его слове ей чудились силки, которые он ей расставлял.

Никому не доводилось видеть ее столь же грустной и серьезной, как в эти дни.

Она боролась с неотвязным беспокойством внутри себя, неотвязной тревогой и страхом, в которых она, впрочем, не отдавала себе отчета. И они разгорались всякий раз, когда она видела Адальстейдна.

…Адальстейдн не был столь же нетронут стрелами Купидона, как Борга.

Ребячливость в его любовных делах по большей части выгорела в школьные годы, и те небесные создания, которым он поклонялся в самых глубинных тайниках своих помыслов, давно уже растворились в воздухе.

С тех пор он вырос из всех любовных фантазий, как из своих конфирмационных одежд, и занимался учебой с большим прилежанием.

Теперь, видя перед собой окончание учебы, он начал задумываться о женитьбе.

Он твердо решил, что ему предстоит сделаться окружным врачом на селе в Исландии. Поэтому ничто не представлялось ему более разумным, чем хорошо выглядеть в глазах сельских девушек. Этим он обстоятельно и занимался в своих поездках по сельской местности.

С тех пор, как он увидел Боргу на краю туна в Брекке, ее образ оказался в числе других прелестных лиц, занимавших его ум. Все они боролись за высшую награду, и было более чем неясно, как закончится эта игра.

В мыслях об этих улыбчивых, цветущих лицах он сидел на досуге, после того, как его отец уехал из дома. Он пытался прочесть в них то, что хотел и должен был знать о своей будущей жене.

Он примчался как на крыльях, потому что теперь вознамерился познакомиться с Боргой.

Его знакомство с ней быстро привело к твердой уверенности, что она была тем вариантом, какой выпадает немногим. Ее происхождение и положение не могли послужить препятствием тому, чтобы партия удалась.

Ее поведение по отношению к нему пробудило в нем два чувства одновременно: любовь и уважение. Он хорошо понимал, что холодность была ее средством защиты, как пламя над теремом Брюнхильды29. Тем жарче будут объятия, когда испытание будет преодолено. Через несколько дней он утвердился в своем намерении.

Тем не менее, он откладывал до последнего — столь уверен он был в победе.

…Его утомляла уголовная рутина в гостиной у его отца, однако разместили его как раз в этой комнате. Потому он часто уходил из дома и осматривал усадьбу, или поднимался на горную вершину и озирал окрестности. Но мысли его все время устремлялись в бадстову, к больной — и к Борге.

И как-то раз, помогая Борге укладывать больную, он шепнул ей, что приглашает ее встретиться с ним попозже на улице.

Боргхильдюр не замечала ничего из того, что между ними происходило. Она напевала себе под нос о «плетке закона», которая «яростно хлещет душу и жизнь», и об «узле страданий», который «давит»30.

…Весь день Борга подумывала нарушить обещание.

Однако на свидание она явилась и прошла с Адальстейдном небольшой отрезок прочь от хутора.

Для них не было никаких трудностей с тем, чтобы понять друг друга. Борга шла рядом с ним, словно в сладостном экстазе, и внимала его предложению руки и сердца. Она не замечала, куда они шли, и ее это не заботило, хоть она и знала, что их было видно с хутора.

В вечерних сумерках они вернулись домой на хутор и были уже помолвлены.

…Эйидль с сислюмадюром уже зажгли в гостиной лампу. Они сидели за рюмками и обсуждали свои насущные вопросы.

На этот раз насущным вопросом было то, где будет удобнее всего поселить врача в новом лечебном округе, который альтинг в милости своей учредил в этих краях.

Сислюмадюр считал, что его лучше всего поселить как раз в Даласвейте.

Эйидль видел затруднение в том, чтобы раздобыть ему в округе земельный участок. Большинство лучших участков там находились во владении у бондов. А с тех участков, которые к ним не относились, было бы сложно выставить арендаторов.

…Адальстейдн и Борга остановились во дворе, глядя на своих отцов через окна.

— Теперь надо зайти в гостиную к старикам, — с улыбкой произнес Адальстейдн.

— Нет, именно сейчас. Мы с папой, возможно, уедем отсюда завтра или послезавтра.

Борга взглянула на своего жениха и увидела, что он был совершенно серьезен… Теперь она не понимала, как могла подумать про этого человека, что он был легкомысленным охотником, расставлявшим силки невинным девушкам.

Она протянула ему руку, и в ее улыбке светились любовь и доверие.

…Глаза сислюмадюра округлились, когда он увидел перед собой Адальстейдна и Боргу держащимися за руки.

У Адальстейдна был шаловливый вид: его наполняла уверенность от недавней победы. Борга залилась краской и едва смела поднять глаза.

— А я сразу сказал, что он наверняка сможет сделать что-нибудь толковое! Как вам это нравится? Ну что, пожелаем им счастья?

Эйидль не мог вымолвить ни слова. Он готов был расплакаться от радости.

— Выпьем за их здоровье!.. Потом выпьем за него чего-нибудь повкуснее… Так вы полагаете, мы не сможем найти участок для врача, если Адальстейдну предстоит получить этот округ?.. А вообще, не перейти ли нам на «ты» — нам, старикам, — раз уж наши дети такое затеяли? За тебя, Эйидль! Будь здоров и счастлив.

В глазах Боргхильдюр на миг молнией промелькнула радость, когда Адальстейдн и Борга вошли к ней и попросили у нее благословения.

Но это было лишь на миг. Радость погасла, лицо омрачилось, и Боргхильдюр вернулась в свою юдоль слез.

Это событие случилось слишком поздно, чтобы принести ее душе покой и утешение. Теперь она жаждала совсем иного.

Борга стояла возле нее в растерянности, после того как Адальстейдн ушел. Она ожидала, что ее мать обрадуется этой новости, а оказалось, что ее ждало горькое разочарование.

Долго пыталась Боргхильдюр выговорить что-то, что она хотела донести до своей дочери, но не могла из-за слез.

— Попроси Хадлу из Хейдархваммюра навестить меня.

Глава 11

Прекрасные осенние дни таят в себе легкий оттенок мрачности. Их отличают не птичьи песни и не аромат цветов, не надежда и радость, но молчание и увядание.

Пустоши сделались темными, луга — желтыми, а пожухшая трава еще не посерела. На каждой лужице после ночи — прозрачная пленка. Горы расчесывают белые локоны, а небо хмурит мохнатые брови.

Однако небесное чело ясно и широко, хоть выражение его и мрачно. Никогда у неба не бывает более многочисленных и красивых тонов, чем тогда. Никогда оно не бывает таким голубовато-зеленым, таким ярко-желтым, никогда не имеет такого прелестного огненно-голубого оттенка у горизонта; никогда облака не бывают столь светлогривы, а закаты столь великолепны.

Добродушный старец, лето, сходит с трона. А зима часто бывает мягка и приятна, пока она в младенческом возрасте.

…В один такой осенний день Хадла из Хейдархваммюра получила послание от Борги из Хваммюра, в котором та просила навестить ее.

Так звучало послание Борги. Она боялась, что Хадла не согласится прийти, если слова будут исходить от ее матери. Поэтому она попросила навестить себя.

Хадла тут же собралась и пешком спустилась в Хваммюр.

Борга радостно ее встретила, некоторое время разговаривала с ней с глазу на глаз и поведала ей свои секреты.

— Теперь я хочу дать тебе обещание, если у меня все сложится удачно, — сказала она, сердечно и счастливо улыбаясь. — Если Адальстейдну достанется этот лечебный округ и он поселится в Хваммюре, я перед тобой в долгу не останусь.

Хадла поблагодарила ее за эти слова, с нетерпением ожидая, когда Борга скажет ей, зачем она ее позвала.

Наконец Борга изложила ей дело и попросила ее поговорить с ее матерью ради нее.

Хадла восприняла это неохотно и пожалела, что вышла из дома. Однако она опасалась, что будет плохо выглядеть, если она откажется пойти к Боргхильдюр в минуты ее страдания.

Борга проводила ее в супружескую комнату в бадстове. Там Боргхильдюр сидела в постели, опираясь на подушку, с рукой на перевязи.

Хадла остановилась в дверях и пристально посмотрела на Боргхильдюр. Ей отчаянно хотелось подойти прямо к ней и плюнуть в нее.

Боргхильдюр уставилась на нее бессмысленными глазами и долгое время молчала. Она сильно осунулась лицом, и его черты частично изгладились. Волосы сильно поседели, а веки были красные от долгого плача. На левой стороне лица все мышцы бессильно свисали, а кожа была окрашена своеобразным румянцем.

С последней их с Боргхильдюр встречи Хадла ненавидела ее — ненавидела больше, чем что-либо другое, и думала об одном лишь том, чтобы когда-нибудь отомстить ей каким-либо образом. Тогда она не могла думать о чем-то другом, кроме того, как жестоко и злобно эта женщина раз за разом оскорбляла ее в ее бедности и одиночестве. И когда она несколько дней назад дала себе труд побеспокоиться о ней, это было не потому, что ей было дело до судьбы Боргхильдюр, а лишь для того, чтобы удовлетворить обычные требования нравственности.

Но теперь, когда она стояла перед ней и могла разглядывать ее такой, какой та стала, ненависть отступила перед другими, более благородными чувствами.

Она не могла не погрузиться в раздумья о том, какое чудо должно было произойти с этой женщиной, прежде чем она стала такой… Эта Боргхильдюр, на которую она сейчас смотрела, была лишь незначительными останками той Боргхильдюр, которая недавно посещала Хейдархваммюр. Она сгорела в пламени своих горестей.

Никогда Хадле не приходило в голову, что ей доведется увидеть Боргхильдюр в столь жалком состоянии.

Боргхильдюр указала здоровой рукой на бессильную руку и попыталась что-то сказать. Слезы струились по ее щекам.

— Она показывает тебе, какой калекой она стала, — промолвила Борга. — Она пытается сказать, что так ее поразила рука Господа.

Тут Хадла обнаружила, что ее глаза наполнились слезами.

Боргхильдюр протянула руку и заклохтала как птица.

— Она просит тебя простить ее за то, что она тебе сделала… Смотри! Она просит у тебя прощения.

— Да, да, — прокаркала Боргхильдюр, и слезы полились сильнее.

Хадла сдалась. Она взяла Боргхильдюр за руку и опустилась на колени у края ее кровати.

Боргхильдюр обвила ее рукой, прижала к себе, как любимую дочь, и раз за разом повторяла слабым и дрожащим голосом почти неразличимые слова:

— Да, я прощаю тебя, — промолвила Хадла со слезами в голосе.

Она чувствовала по всему, что просьба Боргхильдюр исходила от сердца и искала сердца.

Боргхильдюр тоже почувствовала, что Хадла больше на нее не сердится. Впервые за долгое время она ощутила покой в своей душе.

В первый раз она почувствовала, что облака расступаются перед высшим миром, что был над злобной гримасой традиций, над мраком угроз.

Распростерты были объятия того, кто сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас…» Все… никто не должен быть обойден.

Лишившаяся всего, смиренная и раскаявшаяся, должна была она прийти, примирившись со всеми, кому навредила, наравне с самыми убогими беднягами, каких знала. Молитвы о благословении должны были сопровождать ее с земли, и слезы тех, кто горевал по ней, должны были освещать ей путь. Иначе надежды войти не было.

Требования любви были строги, но по сути своей они исходили с небес. Ничто не было более им противно, нежели себялюбие и гордыня.

…Боргхильдюр долго прижимала Хадлу к своей груди, как будто боялась лишиться ее прощения, если отпустит.

Пока Хадла находилась у Боргхильдюр, та была спокойнее, чем когда-либо, с тех пор как заболела. Она упомянула о своем Торстейдне, который теперь был в чужих землях, и поблагодарила Хадлу за то, как она себя по отношению к нему проявила. И она со слезами упомянула о том, как плохо она сама проявила себя по отношению к покойной Йоуханне… Борга тут же поясняла Хадле, что сказала ее мать; она уже начала привыкать к ее речи.

Когда Хадла уходила, они расстались лучшими подругами, и Боргхильдюр отпустила ее с подарками.

Борга проводила ее с хутора и сказала ей, когда она прощались:

— Я не знала, чего мама от тебя хотела, когда она попросила меня послать за тобой, но теперь я не жалею, что это сделала. Будь уверена, мама этих мгновений не забудет, если снова выздоровеет. А если она умрет, то я знаю, какое отношение она оставит мне в наследство. Запомни, сразу обращайся к нам, если возникнет нужда.

…По дороге через кряж Хадла не могла думать ни о чем другом, кроме этой неожиданной и странной встречи их с Боргхильдюр.

В такое она никогда не смогла бы поверить — даже если бы ей сказал об этом глас с небес.

Что она когда-нибудь отомстит Боргхильдюр, причинит ей подобное же огорчение, какое стерпела по ее вине — это, как ей представлялось, вполне могло произойти. Более того, она могла бы уже это устроить, если бы только пожелала совершить столь злое дело.

Но то, что Боргхильдюр попросит у нее прощения, далеко превосходило любую месть.

В одном местечке на кряже она уселась, наслаждаясь тихой погодой.

Над ней выгибался осенний небосвод, высокий и торжественный, где одна тучка была красочнее другой. Все вокруг нее было погружено в тишину и спокойствие — мир и покой царства природы после бурь и неистовства предыдущих дней.

Мир и спокойствие охватили ее душу, более полное и глубокое спокойствие, чем она когда-либо ощущала прежде. Она одержала крупную победу над самой собой, выкорчевала ненависть, злобу и жажду мести из своего сердца, выросла из обыденной человеческой слабости и значительно приблизилась к образцу подлинного благородства.

Эйидль велел двум человекам побыть несколько дней в Хейдархваммюре и исправить то, что разворотила Боргхильдюр. Заодно они должны были починить помещения.

Боргхильдюр велела отвести в Хейдархваммюр молодую, телящуюся ранней осенью корову31, которую она отправила в подарок Хадле. Она сопроводила ее посланием, что, поскольку на эту зимнюю гостью никто не рассчитывал, позднее она пришлет несколько лошадей сена. Все понимали, что имеется в виду коровий корм из самой зеленой травы.

Скот Оулавюра и Хадлы теперь едва умещался в Хейдархваммюре.

…Однажды, вскоре после их встречи с Боргхильдюр, Хадле потребовалось спуститься в Брекку со своим маленьким сыном Халлдоуром. Детей вызывали туда на прививки.

Мальчика усадили в женское седло, а Хадла шла пешком, ведя лошадь под уздцы.

В Брекку явилось много других женщин со своими детьми.

Словно огонь по сухой траве разнеслось по всей округе известие о том, что Боргхильдюр из Хваммюра послала за Хадлой и попросила у нее прощения. И теперь к ней относились иначе, нежели когда она явилась в церковь в первый раз.

Все хозяйки думали тогда о ней так же, как и Боргхильдюр — и все они теперь тайно этого стыдились.

Теперь они ничему столько внимания не уделяли, как ей, разговаривали с ней и удостоверяли свою дружбу и расположение. На самом деле они все просили у нее прощения — и Маргрьет не в последнюю очередь.

Главной новостью из Хваммюра было то, что на следующий день сислюмадюр собирался домой. Она последовала за известием, что он собирался брата с сестрой, Торбьёрдна и Сетту, увезти с собой под арест, а Эйидль намеревался пока оставить Тоумаса и Финнюра у себя.

Помолвка Адальстейдна и Борги пока еще была тайной.

Что до Боргхильдюр, то ей становилось лучше день ото дня, она сделалась спокойнее и теперь едва ли говорила о чем-либо другом, кроме своего Торстейдна.

…Под вечер того же самого дня должен был состояться аукцион имущества, оставленного Пьетюром из Кроппюра. Хадла решила встретиться с Оулавюром там, и потому направилась из Брекки туда.

Явившись в Кроппюр, она оставила лошадь за оградой и повела мальчика за руку к хутору.

Там плотной толпой стояли во дворе люди. Эйидль стоял на ящике у двери дома и объявлял вещи, которые ему передавали.

Хадла остановилась в стороне от толпы, держа малыша за руку.

Среди тех, кого она заметила, был Оулавюр Валяла и его сын Торлаукюр.

У Оулавюра Валялы раскраснелось лицо и опухли глаза, а из кармана торчала бутылка бреннивина. Он не стоял на месте подолгу, подзывая отойти за угол то одного, то другого.

У Тоурлаукюра лицо тоже было красное, а глаза остекленели; свою долю из бутылки он уже пригубил. Он стоял на месте и пялился перед собой, словно в полусне.

Как-то, когда Оулавюр Валяла был за углом, на аукцион выставили скрипку покойного Пьетюра.

Торлаукюр очнулся. Он помнил, как был опозорен этим волшебным инструментом на бреккском пиршестве.

Эйидль держал скрипку высоко, чтобы все могли ее видеть. Она была в том же состоянии, как и когда Пьетюр выходил с ней из бреккской гостиной: одна струна была порвана.

Люди посмотрели на Торлаукюра, а кое-кто поинтересовался, что он будет делать с этим инструментом. Никто не предложил больше, и ему смертельно захотелось взять свое предложение назад.

С ударом молотка скрипка досталась ему и была вручена ему со словами, что теперь он мог играть на двух музыкальных инструментах сразу.

Торлаукюр взял инструмент, осмотрел его со всех сторон и простовато улыбнулся.

— Ты что, купил эту чертовину, Торлаукюр?.. Что ты собираешься с ней делать? У тебя гармошка есть, парень. Выбрось-ка ее, дружище, и купи себе лучше хорошую гармонь. Твою ставку я оплачу.

Торлаукюр лишился дара речи и пребывал в нерешительности.

Оулавюр Валяла придвинулся к нему и промолвил:

— Этот инструмент покойному Пьетюру из Кроппюра мало удачи принес. Выбрось ее… или вон, мальчонке отдай, пускай играется.

Эти последние слова Торлаукюр принял к сведению и вручил скрипку маленькому Халлдоуру в подарок.

Мальчик взял скрипку за гриф и занес ее для удара, как палицу. Струны задрожали, а корпус застонал, словно от рыданий.

— Это, конечно, к скрипке прилагается, — окликнули от дверей, протягивая смычок и футляр. Торлаукюр также передал их маленькому Халлдоуру в придачу к «игрушке».

Мальчик стоял со всеми этими подарками, пораженный и растерянный. Это было для него слишком много за один раз.

— Дай-ка мне свой инструмент, мальчик мой, — промолвила Хадла. — Я его сберегу, пока ты не станешь большим. Может, тогда он тебе пригодится.

Однако маленький Халлдоур ни в какую не желал отдавать свою «палицу». Хадле пришлось ее у него отбирать.

Скрипка была в скверном состоянии. Но то немногое, что в ней осталось, пело мягким, стонущим звуком.

На этом собрании она пела без толку. Никто ее пение не слушал. И теперь уже никто не желал вспоминать, как она пела в руках у покойного Пьетюра.

Никому из присутствовавших там не была знакома та волшебная мощь, что таилась в этом маленьком, скромном музыкальном инструменте. Прекрасный бог музыки столь редко взирал на Исландию с милостью. Никому не был знаком могучий дух, живший в этих четырех струнах; никому не были знакомы жилище бесов и царство ангелов, дремавшие в нем бок о бок; никому не была знакома бездна печали и стенаний, или небеса блаженства и счастья, которые она была способна раскрыть… Никому не был знаком тот мир, который мог уместиться в этом маленьком тайнике.

Примечания

1 Имеется в виду тысячелетие заселения Исландии (1874 г.).

2 На самом деле извержение в Свейнагьяу (близ вулкана Аскья в центральной части Исландии) произошло в 1875 г.

3 Обязанность владельцев овец выделять работников или деньги на осенний сбор овец на горных пастбищах.

4 Административная единица в Исландии.

5 Служители (обычно их было двое, иногда больше) отвечали за проведение свадьбы, рассадку гостей в соответствии с чином, чтение молитв, пение псалмов и спиртные напитки. Это была почетная должность, на которую часто назначались старосты хреппов, видные бонды и т.п.

6 Имеется в виду ежегодная поездка в торговое местечко для закупки различных товаров.

7 В католицизме и лютеранстве четвертой заповедью считается «Почитай отца твоего и мать твою».

8 Безобразная великанша, пожирающая непослушных детей.

9 Традиционное исландское блюдо, копченое мясо ягненка, обычно хранившееся в подвешенном виде (в буквальном переводе слово означает «подвешенное мясо»).

10 Высшее должностное лицо в административной единице Исландии, сисле, примерно соответствует шерифу или префекту.

11 Время с середины сентября до середины октября, когда овец, которых ежедневно не доят, и все лето пасшихся в горах, собирают в загоны (слово «рьеттир» и означает «загоны»), где бонды разбирают свой скот.

12 В исландском языке прозвище Оулавюра может дословно означать валяльщика шерсти, но также и человека вздорного и любителя пустословить. Как будет видно в дальнейшем, прозвище подходило ему в обоих смыслах.

13 Название означает «тело», «туша».

14 Отсылка к сказке, где хозяин велел пропавшему барану заблеять, и блеяние донеслось из живота человека, обвинившего в пропаже барана воров. Имя барана означает «Бурый», но также является распространенным в Исландии названием зловредного привидения, ходившего в бурой кофте — и заодно прозвищем Эйидля, переведенным в этой книге как «Злыдень».

15 Согласно легенде, пастор в Хруни любил веселиться, и одной рождественской ночью устроил вместо службы танцы, отказываясь их прекратить. В результате церковь вместе со всеми танцующими погрузилась в землю, откуда потом доносился лишь гул и вой.

16 Т.е. первая струна.

17 Название популярной брошюры о вреде алкоголя М. Ларсена и Х. Триера (издана на исландском в 1895 г.).

18 По представлениям древних исландцев океан на севере представляет собой длинный залив или фьорд, у вершины которого обитают великаны.

19 Работники обычно были привязаны на определенный период к конкретному хозяину, однако можно было получить королевскую бумагу, разрешающую временно наниматься на определенные работы в разные места. Таких людей называли вольными работниками короля.

20 Хьяульмар Йоунссон или Хьяульмар из Боулы (1796–1875) — известный исландский поэт, автор рим и язвительных стишков. В 1838 г. обвинялся соседями в краже овец, но был оправдан.

21 Сильврастадир является местом действия нескольких сказок о привидениях и великанах, в одной из которых фигурирует пастух по имени Сигюрдюр; однако неясно, имеется ли в виду именно этот персонаж.

22 Государственный чиновник в Исландии, начальник над сислюмадюрами.

23 Последнему католическому епископу в Хоуларе, Йоуну Арасону, отрубили голову вместе с двумя его сыновьями в 1550 г.

24 Старая мера объема, равная 1/8 тюнны или 17,4 л.

25 Хаукардль — исландское национальное блюдо, представляющее собой выдержанное в песке и завяленное акулье мясо.

26 Имеется в виду пляска злой королевы в раскаленных железных башмаках в сказке о Белоснежке.

27 Кличка коня означает «Рыжий».

28 Епископ Йоун Видалин.

29 Отсылка к «Саге о Вёльсунгах».

30 Отсылки к одному из «Страстны́х псалмов» Хадльгримюра Пьетюрссона.

31 Для коров ранний отел считался преимуществом, так как теленок имел больше шансов успеть вырасти на хорошем корму.

Хутор на пустоши

Часть IIIТайник

Глава 1