Висячий замок

Когда я, уже одетый, стоял перед окнами нашего дома и смотрел на луг, поросший сочной травой, мокрой и примятой после вчерашнего дождя, у меня не было ни малейшего предчувствия, что спустя несколько часов со мной случится несчастье.

Я старался угадать, удастся ли солнцу прорваться сквозь легкий слой облаков, затянувших спокойное осеннее небо, как вдруг отец крикнул мне:

Отец, вечно по горло занятый делами, неожиданно решил послать меня в ближайший городок взять гвоздей для подков, цикория и двадцать фунтов муки. Нужно было подковать одну из наших лошадей, а кроме того, скоро будут сгонять овец с пастбищ, и по этому случаю собирались печь блины. Вырвав последний чистый лист из моей тетради, отец уселся за свою конторку, окунул перо в чернильницу, где уже почти высохли чернила, и, нахмурив брови, принялся писать чрезвычайно важное письмо купцу: «Уважаемый сударь, я осмеливаюсь просить Вас присовокупить к моему долгу стоимость одной пачки гвоздей для подков, одной пачки цикория „Людвиг Давид“ и двадцати фунтов муки…»

— Нитки? — повторил отец, широко раскрыв глаза. — Уж не хочешь ли ты сказать, что использовала все нитки, которые я купил прошлой весной, когда возил на рынок шерсть?

— Чепуха! — возмутился отец. — Как будто черные нитки не годятся и для наволочек!

Пришлось, однако, добавить к списку две катушки ниток и полпачки жевательного табаку; затем выяснилось, что запас дратвы тоже на исходе.

— Вот погляди. Это все, что осталось. Тут нет и двух ярдов. Неужто ты думаешь, что без дратвы мы сошьем мужчинам башмаки к сгону овец?

— А как нам разводить огонь в плите, когда нет спичек? Вон там лежит последняя коробка, в ней всего несколько штук.

— Почти весь кусковой сахар съели. Истратили последний шарик синьки, а зеленого мыла вряд ли хватит до воскресенья.

Отец сокрушенно вздыхал и снова брался за перо. Он не мог понять такого ужасного расточительства. В конце концов это приведет нас всех в богадельню. Он ничуть не сомневается, что купец, прочитав такой невероятный список, придет в ярость. Возможно, он совсем закроет нам кредит и отправит меня домой с пустыми руками. Я же, получив так много поручений, наверняка все спутаю, забуду половину нужных вещей в лавке и растеряю по дороге остальное, воры стащат у меня седло и уздечку, а может быть, и лошадь, и я непременно попаду в такую ужасную переделку, из которой меня вызволит разве что всемилостивое провидение.

Пока отец ворчал, я поспешно надел свой праздничный костюм, умылся, причесался и незаметно слазил в свой сундучок, стоявший у изголовья кровати. Затем я завязал деньги, первые деньги, которые мне удалось скопить, блестящую золотую монету в две кроны, в уголок приберегаемого мною для особых случаев носового платка, на котором были вышиты три котенка. Мне не терпелось поскорее пуститься в путь, но я и виду не подавал.

Отец заткнул пробкой бутылку с чернилами, аккуратно сложил письмо, засунул его в нагрудный карман моего пиджака, а чтобы письмо из него не выпало, заколол двумя английскими булавками.

Я надел желтый клеенчатый плащ старшего брата, правда, он был мне велик и стоял колом. Мать помогла мне подвернуть рукава и дала новые шерстяные варежки, которые она связала сама и приберегала ко дню сгона овец.

Потом мы все вышли на дорогу, там уже стояла оседланная лошадь. Лошадь тоскливо взглянула на меня, словно понимала, что я не гожусь для такого ответственного путешествия. Поездка в город — это ведь не детская забава.

Во вьюке, привязанном к седлу, была уложена провизия, чтобы я мог подкрепиться, когда буду возвращаться домой, а также мешки для покупок. Мне надавали тьму-тьмущую советов. Я должен был аккуратно уложить мешок с мукой впереди, а остальные покупки — в седельный вьюк. Возле моста нужно было сойти с лошади и перейти мост, да не зевать по сторонам и, уж конечно, ни в коем случае не глядеть вниз на бешеное течение. Затем я должен был отвести Блеси в конюшню, что рядом с магазином, плотнее прикрыть дверь и, пока буду дожидаться купца, все время поглядывать в окно, чтобы лошадь не увели. В магазине нужно было расстегнуть пиджак, вынуть из кармана письмо и попросить, чтобы вышел сам купец. А когда он выйдет, надо поздороваться с ним за руку и непременно очень вежливо сказать: «Отец передает вам сердечный привет». Никак нельзя быть невежей, когда обращаешься к такому большому человеку, как купец. Купцы делают вид, что понимают вас, лишь тогда, когда к ним обращаешься вежливо. Словом, полагалось сказать так: «Отец просил меня передать вам сердечный привет и вручить это письмо».

Затем мне нужно было терпеливо и спокойно стоять до тех пор, пока меня не обслужат. При этом я должен был следить за тем, чтобы все записанное в счете было уложено в седельный вьюк. И самое последнее, но очень важное: не заводить никаких разговоров с незнакомыми людьми. Я получил строгий наказ ни с кем не разговаривать.

— Ибо, — предостерег меня отец, — за приятной наружностью может скрываться разбойник, и в стаде попадаются паршивые овцы, а переходить через реку лучше выше брода, чем ниже его. И не мешкай, — так закончил отец свою речь.

— Не забудь про синьку и нитки, — напомнила сестра.

Когда я отправился в путь, у меня от всех этих наставлений гудела голова. Такое обилие предостережений напугало меня до полусмерти. Впервые в жизни почувствовал я ответственность, и она тяжелым бременем легла на мои плечи. Я понимал, что в незнакомых для меня местах таилось много опасностей.

Но едва я выехал из дому на дорогу, как горячий луч солнца, прорвавшись сквозь голубой разрыв в тонком слое облаков, превратил спокойный фьорд в сверкающее зеркало и покрыл золотистой дымкой только что высохшую от дождя траву. Я тут же забыл все свои страхи и опасения и, понукая лошадь, поскакал галопом по грязной дороге, идущей вдоль горного хребта.

Я расстегнул плащ, засунул руки в карманы и с гордой радостью нащупал пальцами двухкроновую монету, завязанную в уголок вышитого носового платка. Я был так счастлив, что мне хотелось петь, хотелось прыгать и смеяться. Я даже хотел помахать рукой овцам, рассыпавшимся по пастбищу, и посвистать стайкам ржанок, перелетавшим в поисках корма над увядающими осенними лугами. Но ничего этого я не сделал, наоборот, постарался вести себя как можно солиднее, по-взрослому, сдержать охватившее меня чувство радостного ожидания и обратить все свои мысли на важные и неотложные дела.

Я все еще не мог решить, какую мне купить тетрадь для записей — в коричневой обложке или в зеленой, купить ли мне одноцветный карандаш или многоцветный. Не решил я еще и что куплю на оставшиеся деньги — леденцов или фиг, которыми мне хотелось порадовать отца с матерью, братьев и сестер.

Мне даже в голову не приходило, что отец вряд ли одобрит такое безрассудное мотовство, а поэтому я и не догадался спросить у него разрешения. Дело в том, что я хранил в душе великую тайну, и это оправдывало мое пренебрежение всеми законами бережливости, которым должны были следовать мы, жившие в такой нужде, в такой жестокой бедности. Я открыл эту тайну год назад, в первую весеннюю ночь, когда мне только что исполнилось десять лет.

Обстоятельства, связанные с этим открытием, были чрезвычайными. Я живо помню их и сейчас.

Два дня и две ночи шел сильный дождь. Снег и лед таяли, повсюду текли ручьи и неслись потоки воды. В тот апрельский день небо было затянуто мягкой белой пеленой облаков, горы освободились от снега, зазеленел мох и воздух был наполнен странным звоном; казалось, что звенит сама земля. В тот день я с самого раннего утра находился в каком-то восторженном состоянии. А вечером, стоя на лужайке перед домом, я любовался темно-красным заревом заката, пылавшим на западе, где из облаков возникали гигантские арфы с длинными беззвучными струнами. Восхищенный, я смотрел, широко раскрыв глаза. В жизни я не видел ничего такого, что могло бы сравниться с красотой этих небесных музыкальных инструментов. Но вот свет померк, струны лопнули, арфы беспомощно повисли в небе и, наконец, тоже исчезли в сгустившейся синеве сумерек.

Все мое существо переполняло странное чувство. Молча вошел я в дом. Я никому не рассказал о настроении, овладевшем мною, инстинктивно чувствуя, что никто бы меня не понял. Позднее, когда это восторженное состояние прошло, я вышел на улицу и при свете свечи исписал в своей тетради три страницы — я писал об арфах и солнечном закате. С тех пор во мне произошел какой-то поворот, я часто забирался в укромный уголок и при тусклом свете свечи писал обо всем, что видел. Бумаги было мало, и приходилось удовлетворяться короткими и не столь совершенными сочинениями, как мне бы хотелось.

Но этим летом я с утра до вечера убирал сено и не мог написать ни слова. К тому же моя старая тетрадь была почти вся исписана, и отец только что вырвал из нее последний чистый лист. А сколько на свете таких вещей, о которых можно было еще написать! Я даже и не упомянул о ручье, образующем глубокую заводь в низине, у подножия холма. А ведь я много раз лежал на берегу этого ручья, закинув удочки и свободно распустив леску в надежде, что мне попадется форель, мелькавшая среди колышущихся водорослей. А однажды мне даже удалось поймать одну за другой пять форелей. Да, о ручье, конечно, стоит рассказать, хотя бы в нескольких строках.

Я и не пытался описать его спокойное течение, а он так прозрачен, в нем отражается все — и плывущие лебеди и разноцветные массивы лесов, встающих на противоположном берегу.

Я не писал еще о цветах и травах, влажных от росы весенней ночи, и ничего не сказал о солнечном луче, заискрившемся на лугу. Я забыл написать поэму о крошечных, веселых, без устали меняющих свою форму облачках, несущихся над вершинами гор. Подгоняемые теплым ветром раннего летнего утра, они словно играют в палочку-выручалочку.

Все это не пустяки. Ведь это сама жизнь, которая протекает под солнцем, луной и звездами, это радость жизни, ее красота. Чем дольше я об этом размышлял, тем все больше убеждался, что одной тетради для записей мне не хватит, что я должен купить две тетради. Я стал прикидывать, сколько это может стоить. Возможно, одна тетрадь стоит тридцать пять эре; две тетради по тридцать пять эре — получается семьдесят эре. В прошлом году простой карандаш стоил десять эре; может быть, они и теперь продаются по той же цене. Все вместе будет стоить восемьдесят эре. Остается еще одна крона и двадцать эре на фиги и леденцы. Не о чем и беспокоиться. У меня с избытком хватит денег на две тетради, в которых я буду записывать свои сокровенные тайны. Время для записей у меня найдется, когда наступит осень, а затем зима.

Погруженный в эти мысли, я выехал с тропинки на широкую дорогу. Машин не было видно ни с той, ни с другой стороны. На лужах в выбоинах поблескивали радужные пятна бензина. Все навевало мысли о свободе и приключениях. Я долго ехал, разглядывая окрестности и наслаждаясь созерцанием непрерывно менявшихся картин: вот тянутся обширные желто-бурые болота, вот стоят дома фермеров, а вот и мутно-серая река, — начинаясь у ледника, она течет вниз, в долину.

Мне казалось, что и я свободен, как эта река, и я жаждал приключений. С силой дернув поводья, я пустил старую Блеси вскачь.

Я уже почти решил, что самое разумное — купить три тетради, как вдруг заметил неподалеку на дороге какого-то человека. Признаться, завидев его, я почувствовал, что мое сердце забилось немного быстрее: я вспомнил и о предостережении отца и о всех тех случаях, когда преступники нападали на путешественников; это бывало раньше, случается и теперь. Человек, однако, оказался всего-навсего дорожным рабочим. Когда я подъехал, он перестал копать и весело спросил, куда я еду.

— В город? — усмехнувшись, переспросил он и оперся на лопату, затем сплюнул сквозь свои гнилые зубы с такой силой, что плевок, описав величественную дугу, перелетел через дорогу.

— За всякими припасами, которые нужны к сгону овец, — ответил я.

— Так, так. Значит, сгон овец, — повторил он. — И когда же будет этот сгон?

— Да, — сказал я несколько неуверенно, не вполне понимая, почему он говорит таким тоном.

— А скажи-ка, ты не знаешь, много народу в вашем приходе варят самогон?

— Нет, — ответил я. — В нашем приходе никто не гонит самогон.

— Ну ладно, — сказал рабочий и снова принялся посыпать гравием дорогу.

— Я ведь шучу. Почему не поговорить с хорошим человеком, не так ли, парень?

Я молчал, не зная, что ответить. Старая Блеси нетерпеливо грызла удила, порываясь в дальнейший путь.

— Как доедешь до холма, тут и увидишь город, — сказал рабочий. — А когда выедешь на перекресток, который сразу за холмом, нужно свернуть к мосту.

— А не скажете ли вы, что это за дом вон там, на холме?

— Это не дом, всего лишь старая, полуразвалившаяся камнедробилка. Как раз за ней стоят и наши палатки.

Я еще раз поблагодарил его и, так как старая Блеси рвалась вперед, двинулся рысью вниз по дороге.

— Эй, — закричал мне вдогонку рабочий. — Передай там от меня привет девушкам!

Я, возможно, повернул бы обратно, чтобы поподробнее разузнать о девушках, если бы в этот самый момент навстречу мне не выскочил грузовик, груженный камнем. Я поспешно свернул с дороги, чтобы Блеси не испугалась шума мотора. Запах отработанного бензина ударил мне в нос. Пока грузовик разгружался и разворачивался, я рассматривал его, а когда машина второй раз проехала мимо меня, я, решительно сунув ноги в стремена, поскакал галопом к вершине холма.

Да, там стояла камнедробилка и рядом — палатки. У подножья холма несколько человек кидали лопатами гравий из ямы в грузовик, покрикивая друг на друга. Они не удостоили меня даже взгляда.

Неподалеку я увидел перекресток, а за болотами и бурной рекой, по которой мчались льдины, показался торговый пункт: ряды маленьких и больших домов, расположившихся на совершенно плоской равнине, залитой сейчас багровыми лучами осеннего солнца, пробивавшимися сквозь разрыв в облаках. Теперь я уже не сомневался, что мне нужно три тетради — пусть даже за счет леденцов и фиг.

Я был уверен, что не успокоюсь, пока не напишу пространный и полный отчет об этой замечательной поездке. Пятна нефти, поблескивавшие в лужах, запах бензина, заброшенная старая камнедробилка, человек на дороге с почерневшими от табака зубами, назвавший меня «парнем», — все это завладело моим воображением и требовало прилежной работы в тихие вечера при слабом свете свечи.

А впереди еще был торговый пункт, главное место всех приключений. Когда же я увидел подвесной мост, его огромные опорные колонны, стальные рамы, выделяющиеся на фоне неба, тяжелые висячие тросы, крепкий каркас и частые чугунные перила, я был окончательно покорен. Чтобы описать такое замечательное зрелище, мне понадобится четыре тетради и два простых карандаша — никак не меньше.

Я спрыгнул с лошади и осторожно вывел ее на мост. Страх и любопытство боролись во мне. Я то и дело приближался на цыпочках к перилам и глядел на мутные рокочущие потоки воды: льдины ударялись о быки моста и неслись дальше в свирепом водовороте. Трепетное ликование охватило меня, как будто я сам принимал участие в обуздании этой страшной реки, как будто сам сооружал этот мост и даже когда-то раньше, в туманных мечтах задумывал его строительство.

Мне казалось, что я стал гораздо сильнее, смелее и опытней. И я почувствовал, что страх оставил меня.

Наконец я добрался до тортового центра. Тут я увидел дома с великим множеством окон, которые словно огромные глаза уставились на меня, увидел гуляющих по улицам разодетых людей, телефонные столбы, заклеенные объявлениями и увенчанные огромными белыми стеклянными шарами, красную бензиновую колонку и два блестящих автомобиля, стоявших у магазина. Пары бензина, отравлявшие воздух, напомнили мне предостережения отца. К счастью, я повстречал какого-то симпатичного бородача: говорил он очень неразборчиво, но тут же показал мне, где конюшня.

В конюшне было темно и тихо. Я сразу распустил ремни седельного вьюка и вынул письмо к купцу из нагрудного кармана, зашпиленного английскими булавками.

И тут я с новой силой почувствовал всю ответственность, которую взял на себя, отправившись в эту поездку. Поглощенный этим чувством, я даже забыл задать корм старой Блеси. С мешком под мышкой я вышел из конюшни и аккуратно прикрыл за собой дверь. Затем, прежде чем войти в магазин, огляделся по сторонам, но нигде не увидел ни вора, ни какой-либо подозрительной личности. Кругом были люди, одетые в прекрасные костюмы; они со смехом спешили из дома в дом, выполняя различные не известные мне, но, должно быть, приятные поручения. Потом я вдруг очутился у конторки. Вдыхая пахнущий пряностями воздух, я смущенно смотрел на стоявших в лавке молодых людей; каждый держал в одной руке бутылку пива с длинным горлышком и зажженную сигарету в другой. Они казались смелыми, словно рыцари из приключенческих романов. Возле этих молодых людей я почувствовал себя таким грубым, неуклюжим и ничтожным. Я украдкой взглянул на свой клеенчатый плащ. Он был мне велик и весь замызган грязью. Краска залила мое лицо, и веки у меня задрожали. Когда один из приказчиков — упитанный молодой блондин лет двадцати, непрерывно что-то жевавший — спросил меня, чего я хочу, я, запинаясь, с трудом ответил:

— Н-нельзя ли мне поговорить с господином купцом?

Повернувшись к двери конторы, приказчик крикнул:

Вскоре появился и сам купец. Я подал ему через прилавок руку, стараясь держаться как можно вежливее, но все же свободно, и обратился к нему, как принято в наших краях.

— Здравствуйте, — сказал я. — Отец посылает вам наилучшие пожелания… — Но тут я остановился, вспомнив, что мне следовало говорить вежливо. Я глотнул побольше воздуха и продолжал: — Отец передает вам привет и… вот письмо, — закончил я, сильно покраснев.

К моему великому изумлению, купец поблагодарил меня и добродушно спросил, откуда я приехал. Затем он водрузил на нос очки, развернул письмо и начал читать. Я стоял, прислонившись к прилавку, и, стараясь подавить волнение, украдкой наблюдал за купцом. Я чувствовал себя словно подсудимый, ожидающий приговора. Что же мне делать, если он не захочет продлить кредит отцу? Если он неодобрительно отнесется к просьбе отпустить нитки и синьку? Или кусковой сахар и жевательный табак? Или вычеркнет дратву и зеленое мыло? Помоги мне, небо, если он посмотрит на меня пронизывающим взглядом и сурово скажет: «Когда же наступит конец такому безрассудному расточительству?» И скажет это при всех, а рядом стоят самоуверенные молодые люди, пьют пиво и курят сигареты. Нет, такого унижения я не вынесу. Конечно, я растеряюсь, от страха онемею и не смогу рассказать о нашей ужасной бедности и вынужденной бережливости. Да, я только съежусь в своем огромном плаще, схвачу мешок и выскочу из магазина.

Вид у купца был добродушный, хотя и серьезный, и по лицу никак нельзя было угадать, что он думает. «Как долго он читает», — волновался я. Но вот купец поднял очки на лоб, передал измятое письмо сыну и сказал так небрежно и равнодушно, что я даже испугался:

С этими словами он повернулся, ушел в свою контору и закрыл за собой дверь.

Сын тут же принялся возиться у весов: насыпал, накладывал в пакеты и взвешивал. Между тем молодые люди поставили пустые бутылки из-под пива на прилавок и вышли. Я остался один.

Я все еще не мог успокоиться: никак не верилось, что купец на самом деле продлил отцу кредит и даже ничего не сказал. Радости я не чувствовал, наоборот, какое-то болезненное смущение сжимало мне горло, руки стали влажными и липкими. Уныние и сознание своей беспомощности все больше овладевали мной, и я не в силах был бороться с этим. Минуту назад я был самым богатым мальчиком во всем мире, теперь же я стал самым бедным. Мать не раз говорила, что у нее нет приличного передника на случай, если кто зайдет в гости. А здесь в лавке полки ломились под тяжестью больших кусков красивой хлопчатобумажной ткани разных расцветок, которая, казалось, сама просила, чтобы из нее скроили и сшили замечательные платья и передники. Сестра часто говорила о том, как хочется ей иметь головной платок с набивными розами и модную гребенку. Она уже была в том возрасте, когда девочкам хочется нарядиться, особенно по воскресеньям, получше причесаться, уложить волосы пучком на затылке. А здесь — десятки таких платков и множество гребенок выставлено на больших листах картона с цветными картинками, изображающими заграничных девушек. А как хорошо было бы, если бы отец мог купить себе здесь красивую трубку и курить ее, а то он жует свой ядовитый табак и плюется во все стороны. И как бы радовались братья, если бы у них были вот такие же чудесные кепки, какие висят здесь передо мной! Уж, конечно, тогда бы они выбросили свои вылинявшие старые фуражки — в них и выглядишь-то как-то чудно́. А тут еще и резиновые сапоги, и рубахи! И ремни из коричневой и черной кожи с блестящими пряжками! И яркие блузы, и широкие штаны до колен! До чего же хороши были все эти вещи!

Совершенно растерявшись, я стоял у прилавка, засунув липкую от пота руку в карман и сжимая завернутую в носовой платок монету. Не в силах на что-нибудь решиться, я переминался с ноги на ногу, какой-то комок застрял у меня в горле и душил меня с каждой минутой все сильнее и сильнее.

Я смотрел на всевозможные принадлежности для письма, меня так и подмывало купить их, уж очень они были красивы: тут и чернильницы, и ручки, и карандаши, и оберточная бумага, и тетради — не знаешь, на чем остановиться. Потом я посмотрел на шоколад, на пряники разных сортов, выставленные в банках, жестянках и коробках, и на сердце у меня стало еще тяжелее. Я смотрел и смотрел в полном замешательстве на всякие товары, не зная, что же мне купить, пока сын купца не окликнул меня, спрашивая, есть ли у меня мешки для покупок.

— Да, — ответил я. — Они вот тут, в седельном вьюке.

— Два мешка? Хорошо. А это что? — показал он на мой сверток с провизией.

— Отлично, — сказал он, не переставая усердно жевать.

Я с трудом объяснил ему, что мне велели положить муку перед собой на спину лошади, а все остальное спрятать в седельный вьюк, и не будет ли он так любезен, добавил я, завернуть все как следует, особенно зеленое мыло, а иначе оно потечет и испортит сахар. Парень рассеянно кивнул головой. Движения его были быстрые и уверенные, руки ловкие, привычные ко всему: видно, он постиг и премудрость упаковки любых товаров и более серьезного дела — составления счетов. Не успел я опомниться, как он уже сбросил седельный вьюк и мешки на пол перед прилавком и, вручая мне лист бумаги, сказал:

Я тут же свернул счет, положил его во внутренний карман пиджака и пришпилил крепко-накрепко булавками; точно так же, как отец пришпилил утром свое письмо.

Я продолжал стоять, покраснев и неуклюже переминаясь с ноги на ногу, сжимая в потной ладони носовой платок и тщетно стараясь проглотить ком, застрявший у меня в горле. Никогда в жизни не чувствовал я себя так скверно. Я словно набирался мужества, чтобы перепрыгнуть через пропасть.

— Тебе еще что-нибудь надо? — спросил парень, испытующе взглянув на меня.

— Н-нет, — медленно протянул я и в полной растерянности прислонился к прилавку. Казалось, из этого тяжкого положения не было выхода.

Сын купца некоторое время копался в книгах и счетах, не переставая что-то жевать. Потом он облизнул губы, просвистел отрывок какой-то мелодий, постучал самопиской по костяшкам левой руки и задумчиво нахмурил брови. Но я чувствовал — он все время наблюдает за мной, и ему не нравится ни мой унылый вид, ни то, что я задерживаюсь в лавке, хотя уже закончил все свои дела.

— Ты кого-нибудь ждешь? — нетерпеливо спросил он.

— Да, — ответил я, чувствуя себя очень неловко.

— Тогда… — вопросительно начал он и снял крышку с банки, наполовину заполненной леденцами. Протянув мне банку, он спросил, не хочу ли я взять несколько леденцов на дорогу.

У меня было такое чувство, словно мне дали пощечину, до того меня это задело. Видно, парень подумал, что я медлил, надеясь получить что-нибудь даром, решил, что я попрошайка.

До сих пор не понимаю, как это случилось, что я вдруг указал на висячий замок. Зато ясно помню, что я притворился, будто не замечаю предложенных мне леденцов, выпрямился — при этом зашуршал мой грубый клеенчатый плащ, — глубоко вздохнул, показал пальцем на замок и громко, отчетливо спросил:

— Да, — решительно ответил я, хотя никогда в жизни не видел висячего замка и уж никак не собирался покупать его.

— О, да они в разную цену, — пренебрежительно ответил он. — Вот этот, например, стоит две кроны.

— Ты хочешь, чтобы я записал его твоему отцу в долг?

— Нет, — ответил я вызывающим тоном, вынул из кармана свой носовой платок и торопливо достал из него деньги. Я положил монету в две кроны на прилавок.

— Отлично, — сказал парень. — Вот, получай. Замечательный замок.

В этот самый момент кто-то вошел в магазин и пнул ногой мои мешки, валявшиеся на полу.

Я сунул замок в карман, поднял с полу покупки и, забыв попрощаться, выскочил из лавки — так убегает из тюрьмы преступник. Когда за мной закрывалась дверь, я услышал слова молодого хозяина магазина:

Я поспешил к конюшне и только теперь вспомнил, что совсем забыл караулить из окна нашу славную старую кобылу. Что мне делать, если ее уже увели? От страха у меня подогнулись коленки и застучали зубы. Я едва заставил себя открыть дверь конюшни. И когда, наконец, увидел в полумраке Блеси, стоявшую с таким понурым видом, словно ей было известно все, что со мной приключилось, я удивился, как никогда в жизни, и молча начал прилаживать вьюк к седлу. Мешок с остальными покупками я перебросил через плечо и, поспешно выведя лошадь из конюшни, направился в сторону моста.

Разочарованный, огорченный, я совсем не глядел по сторонам, не замечал ни домов, ни окон, ни людей, ни телеграфных столбов, ни красной бензиновой колонки, подобно тому как утомленный погоней беглец не замечает своих врагов. У меня была только одна забота — как можно скорее выбраться отсюда. Меня уже не тянуло подойти к перилам и посмотреть на бурлящий водоворот. Огромные рамы моста, их толстые тросы больше не занимали меня. Теперь мне уже не казалось, что в каком-то призрачном, далеком сне я принимал участие в строительстве этого громадного сооружения. Я даже не взглянул на мост и сразу свернул с дороги, ища какой-нибудь бугорок, чтобы взобраться на лошадь.

Застегивая плащ, я невзначай дотронулся до замка, и тут мне почудилось, что в глазах лошади мелькнуло сострадание. Казалось, даже львиные головы, украшавшие уздечку, с удивлением следили за моими вялыми, безжизненными движениями.

— А ну не балуй, ты, дура, стой смирно! — в бешенстве крикнул я, хотя старая Блеси стояла как вкопанная. — Куда торопишься? Тебе хоть бы что, тебе и сбросить меня нипочем.

Взобравшись в седло, я поспешно рванул поводья и до тех пор молотил стременами по бокам Блеси, пока она не понеслась вскачь.

И вдруг моя злость прошла. Я попридержал лошадь, и она неторопливо затрусила по дороге. Я старался ни в коем случае не оглядываться назад. Небо было хмурое, в лицо бил холодный ветер. Тучи сгущались, погода стала портиться.

До сих пор помню, какой поблекшей показалась мне трава на лугу, как отчаянно шумели ледниковые воды и какой безнадежно тоскливой была дорога. Я ехал домой.

Я рискнул окунуться в большую жизнь и потерпел поражение. Но вместо того, чтобы признать свое поражение, я всеми силами старался забыть о нем, отрицал его. Вероятно потому, что поражение было так непостижимо, так бессмысленно и нелепо, я и не пытался разобраться в нем. Мне не хотелось думать. Весь поникший, сидел я в седле, в одной руке у меня были поводья, а другой я придерживал мешки.

Но мозг мой лихорадочно работал, стараясь найти выход, и во мне все-таки жила надежда избавиться от стыда и отчаяния. Конечно, ведь еще не все потеряно! Удача не могла окончательно покинуть меня. Быть может, мне нужно вернуться, смело войти в магазин и, выложив на прилавок замок, объяснить сыну купца, что произошла ошибка, что я никогда не собирался покупать замок? На самом-то деле я хотел купить четыре тетради, два карандаша, немного леденцов и, если останутся деньги, горстку фиг. Но достаточно мне было обернуться назад, как я понял, что это невозможно, и продолжал свой путь, с каждым шагом все отчетливее и мучительнее сознавая, насколько отличалась дорога в город от возвращения домой. Как быстро все меняется! Пятна нефти, переливающиеся на поверхности луж на дороге, люди в каменоломне, черная, полуразвалившаяся, заброшенная камнедробилка, грохот машины и запах бензина — все теперь казалось другим. Даже дорожный рабочий был иным.

— Обратно едет, — сказал он, взглянув на меня. Опершись на свою лопату, он сплюнул сквозь почерневшие щербатые зубы. Лицо у него было неприветливое и голос прерывистый.

— Какой же тогда толк от твоей поездки? Едешь из города и не везешь никаких новостей! — он пренебрежительно фыркнул. — А как поживают девушки? Ты, конечно, передал им от меня привет?

— Ни одной девушки не видел! — повторил он, уставившись на меня, как на сумасшедшего. — Почему же это ты не видел ни одной девушки?

— Их не было на улице, — сказал я, стараясь избежать дальнейших расспросов.

— Чепуха, — возразил он, лениво принимаясь посыпать гравием дорогу. — Когда бы я ни приезжал, их всегда полно. Но, конечно, им хотелось бы поговорить со мной лично, а не с тобой. Я бы ничуть не удивился, если б они рассказали тебе, как приятно проводили время, болтая со мной.

— Не хотите ли купить замок? — вдруг спросил я, сам дивясь своей смелости. — Он стоит всего две кроны.

— Послушай, — сказал он и покосился на меня, — а сколько тебе лет?

— Скоро будет двенадцать, — ответил я, растерявшись и не понимая, куда он клонит.

— Тебе скоро двенадцать лет, а кто же научил тебя насмехаться над незнакомыми людьми? — спросил он нравоучительным тоном, стараясь походить на проповедника. — Когда я был в твоем возрасте, я всегда был благоразумным, рассудительным и вежливым. Я выучил библию от корки до корки и отвечал на все вопросы словами из писания. Но остерегайся машин, — продолжал он, рассмеявшись ото всей души своей шутке. — Остерегайся машин!

Быть может, я неправильно понял глупую болтовню старого дурня, придав ей чрезмерное значение, но пока ехал, все время вспоминал его выговор и мне было больно.

Конечно, возвращался я из города совсем не в таком настроении, в каком ехал туда. Я уныло трясся на старой Блеси, над головой низко нависли мрачные тучи, нос у меня посинел, щеки побелели, и я был голоден как волк, так как, конечно, забыл свой завтрак в лавке.

Но хуже всего было то, что я потерял надежду, утратил ощущение радости и свободы. А в кармане у меня был замок. Я рвался в большую жизнь только для того, чтоб обременить себя замком. Господи, да как же это случилось?! На что мне этот замок? Что отвечу я родителям, когда они спросят меня, зачем я его купил? Нечего было надеяться, что они поймут меня и простят. Да я и сам не понимал, как это случилось, и не мог простить себе такую глупость. Я двигался как во сне. Сунув руку в карман, я вытащил этот злополучный, такой дорогой и ненужный мне предмет. Он подавлял меня, как тиран, безжалостно мучил и дразнил меня, непрерывно напоминая о тех нежно лелеемых планах, которые из-за него рухнули и рассыпались в прах при первом же столкновении с жизнью.

Несмотря на всю свою самоуверенность, я был побежден. Я проявил слабость, хотя арфы в вечернем свете заката и открыли мне свою тайну; я быстро забыл о них и без сопротивления сдался. Я обманул доверие родителей, братьев и сестер и, конечно, потерял все дорогое в этой жизни. А в кармане у меня лежал замок.

Старая Блеси ускорила шаг, лошадь знала, что сразу же за следующим поворотом начинает свой немудреный извилистый путь дорога, ведущая к нашей ферме. Я не пытался сдерживать Блеси. Не было смысла оттягивать возвращение домой.

Горю моему ничем нельзя было помочь, и я уже готов был примириться с ним, когда увидел впереди тяжело нагруженный грузовик, — с ним явно что-то случилось. Не знаю почему, но я сразу почувствовал облегчение, и сердце мое учащенно забилось. Наверное потому, что я понял — эта встреча была последним шансом исправить ошибку. Собрав все свое мужество, я остановил лошадь и поздоровался с водителем, который, открыв капот, склонился над мотором, руки его были выпачканы в масле; он отбросил отвертку, схватил плоскогубцы, затем, сухо ответив на мое приветствие, снова занялся мотором, будто и не отрывался от дела.

Я сразу вспомнил, что видел его где-то раньше. Действительно, он был мне знаком. Его хорошо знали в наших краях. Дом его находился в отдаленном районе, однако последние несколько лет он обслуживал жителей трех приходов, а также окружную школу и гостиницу. Всех восхищала его вежливость и услужливость.

Я не сомневался, что он меня не знает. После такого холодного приветствия надо было собраться с духом. Я отважился спросить: «Серьезное повреждение?» Человек не ответил и продолжал работать. Он ругнул плоскогубцы, подтянул одну гайку, ослабил другую и все время тяжко вздыхал, словно сознавая тщетность своих усилий.

— Вам не нужен висячий замок? — спросил я. Сердце забилось прерывисто, в нем боролись страх и надежда. — У меня есть замечательный замок, я могу вам его продать.

Человек притворился, что не слышит. Однако на лице его появилось такое выражение, словно он что-то обдумывал. Он медленно орудовал плоскогубцами, чересчур внимательно просматривал трубки и провода.

— Совсем новый висячий замок, — продолжал я. — И стоит всего две кроны.

— Откуда ты едешь? — спросил человек, даже не взглянув на меня.

И еще не осознав, что делаю, я нашел спасение во лжи. Я сказал, что живу рядом, и назвал одну из соседних ферм. Я ни разу не был на этой ферме, никогда ее не видел, но слышал много разных историй о привидении, которое, как говорили, поселилось там прошлой зимой и выжило обитателей фермы. «Этот человек, — подумал я, — конечно, сжалится над маленьким мальчиком, который живет в таком страшном месте». Но когда я увидел, с каким недоверием он, повернувшись, посмотрел на меня, вся моя храбрость исчезла, и я готов был провалиться от стыда сквозь землю.

— Вот как? — спросил он, лицо его было серьезно. Отложив в сторону плоскогубцы, он вытер о штаны руки. — Я и сам еду туда и, наверное, еще увижу тебя на ферме. И все же, мальчик, я никогда тебя раньше не видел, хоть ты и уверяешь меня, будто ты сын моего двоюродного брата. На твоем месте, паренек, я бы поспешил домой. И, конечно, постарался избавиться от дурной привычки врать. Просто стыд! Правда ведь дороже всего, она никогда не подведет. Как ты думаешь?

Я молчал. Ослабив поводья, я пустил Блеси шагом, позволив ей свернуть на нашу грязную, усыпанную камнями тропинку. С каждой минутой становилось все холоднее, над горными вершинами собирались облака, на болота, расставшиеся с золотистой утренней дымкой, упала траурная вуаль, и ветер уже давно нарушил ровную, зеркальную поверхность ручья.

А я понуро сидел в седле и безмолвно плакал. Но слезы не могли смыть моего несчастья, моего унижения. Я был плохим мальчиком, очень плохим. Я забыл о чести. У меня не осталось надежды, не было радости в жизни. И ведь верно — все меня бранили. Я пренебрег советом родителей и, сделав вылазку в свет, растерялся. Я соврал незнакомцу и стал предателем, изменив арфам в вечернем закате. Никогда больше у меня не хватит духа сесть в укромном уголке и при тусклом свете свечи писать о солнечном луче, сверкающем в долине, или о цветах, влажных от весенней росы. Я так и не напишу поэму о веселых стайках белых облачков, которые резвятся при ласковом ветерке в раннее летнее утро. Никогда не смогу я рассказать о лебединой песне, что звучит в тиши, о бурном потоке и лесах на противоположном берегу. Я не так безупречен, чтобы служить красоте. Если же я еще раз возьму в руки карандаш, то напишу лишь о холодной, безмолвной печали.

И вот я свернул с тропинки и выехал на берег глубокой заводи, расположенной в долине, у подножья холмов. Как часто лежал я здесь и ловил рыбу, счастливый и беззаботный.

Я расстегнул плащ, вынул замок и бросил его в воду. Сквозь слезы я видел, как он блеснул, падая в пенящиеся струи вод, которые казались то светло-зелеными, то темно-коричневыми. Когда он исчез в глубине, у меня промелькнула мысль, что я не смогу даже написать о своей великой печали, так как у меня больше нет бумаги.

Перевод А. Ходаревой

Источник: Рассказы скандинавских писателей. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 185–203.

OCR: Ксения Олейник

Hengilásinn