М. Халанскій.
Харьковъ. 6 февр. 1902 г.

181Der künig Eligas von rüssen поэмы Ortnit.

Упоминаніе о русскомъ князѣ Елигѣ, Ельѣ или Ильѣ въ поэмѣ объ Ортнитѣ, съ которымъ, очевидно, тожественъ греческій ярлъ Илья (Ilias, jarl âf Greca) Тидрекъ-саги, давно уже обратило на себя вниманіе изслѣдователей поэтическаго творчества древне-русскаго и древне-нѣмецкаго и вызывало попытки объяснить источникъ и происхожденіе этихъ явственныхъ результатовъ старинныхъ русско-нѣмецкихъ устно-поэтическихъ взаимоотношеній.

Мюлленгофъ, Майковъ, Ягичъ и Веселовскій согласны въ признаніи факта отраженія въ указанныхъ древне-нѣмецкихъ поэмахъ героическихъ сказаній именно древне-русскихъ. Въ болѣе частномъ опредѣленіи этихъ послѣднихъ названные изслѣдователи расходятся.

Мюлленгофъ въ статьѣ Zeugnisse und Excurse zur deutsch. Heldensage, XXIV (Zeitschrift f. deutsch. Alterth. v. M. Haupt. т. XII) высказалъ мнѣніе, что Ilias künig von rüssen поэмы объ Ортнитѣ, равно какъ и Ilias jarl âf Greca Тидрекъ-саги, есть Илья Муромецъ русскихъ былинъ (353).

Со взглядомъ Мюлленгофа согласились Л. Н. Майковъ (О былинахъ Влад. цикла. М. 1863, стр. 30–31) и И. В. Ягичъ (О славянск. нар. поэзіи. Слав. Ежегодн. Задерацкаго, кн. III, стр. 216–221). Послѣдній, кромѣ того, основательно возражалъ А. И. Кирпичникову, оспа182ривавшему мнѣніе Мюлленгофа и отрицавшему русскую народность „Иліаса“ (Поэмы Ломб. цикла, М. 1873 г., стр. 109–111).

А. Н. Веселовскій усматриваетъ въ разсказѣ поэмы объ Ортнитѣ про походъ Ильи под Судерсъ варіантъ русской былины про хожденіе Вольги въ индѣйскую или турецкую землю, но признаетъ соотвѣтствующимъ нашему Вольгѣ образомъ нѣмецкой поэмы не Ilias’а, а цверга Альбериха, помогающаго Ортниту и Ильѣ въ ихъ свадебномъ походѣ въ Судерсъ. Оставляя „открытымъ“ вопросъ о древности имени Вольги въ русской поэмѣ о его „хитростяхъ-мудростяхъ“, акад. Веселовскій въ разсказѣ нѣмецкой поэмы объ участіи „князя русскаго“ въ свадьбѣ Ортнита видитъ отголоски древнѣйшихъ южныхъ русско-готскихъ пѣсенъ-сагъ „о хожденіи Ильи русскаго на Сурожъ“ (Ж. М. Н. Пр. 1890, Мартъ, 26).

Въ своемъ изслѣдованіи южно-славянскихъ пѣсенъ о Кралевичѣ Маркѣ я удѣлилъ мѣсто, между прочимъ, и опредѣленію источниковъ для древне-нѣмецкихъ упоминаній про Ilias’а. Я натолкнулся на сходство отношеній Eligas’а–Ilias’а къ Ортниту, какъ рисуетъ ихъ поэма Ortnit, съ отношеніями Олега къ Игорю, какъ они представляются въ одной группѣ древне-русскихъ сказаній про Олега; вмѣсте съ тѣмъ я отмѣтилъ и возможность фонетическаго равенства сл. Ольгъ и Eligas, какъ именуетъ русскаго князя бывшая весьма популярной въ Германіи въ XV–XVI вв. Heldenbuoch (Кирпичник. Поэмы Ломбард. ц., 77–81). Эти мои сближенія сочувственно встрѣтилъ глубокоуважаемый И. В. Ягичъ (Arch. f. Slaw. Philologie, 1893 г., т. XVI, стр. 233). Въ настоящее время я получилъ возможность повѣрить, дополнить и исправить свои прежнія работы надъ выясненіемъ вопроса объ отношеніяхъ „Ортнита“ къ русскому эпосу. Не имѣя возможности здѣсь входить въ подробное сличеніе „Ортнита“ съ др.-русскими лѣтописными сообщеніями объ Олегѣ, я замѣчу лишь, что, по моему мнѣнію, вся часть поэмы объ Ортнитѣ, въ которой говорится объ участіи 183русскаго князя Елига или Ельги, иначе Ельи, Ильи и даже Илли, представляетъ большое сходство, въ содержаніи и собственныхъ именахъ, съ древне-русскими лѣтописными разсказами о походѣ Ольга изъ Новгорода (ср. Garte въ Ортнитѣ) по великому пути изъ варягъ въ греки для овладѣнія Кіевомъ (способъ взятія Кіева Олегомъ одинаковъ съ уловкой, къ которой прибѣгли Ортнитъ и Илья для входа въ Судерсъ) и затѣмъ для завоеванія Царьграда (Судъ, разграбленный и взятый Олегомъ, = Suders, Sunders поэмы объ Ортнитѣ).

Замѣчательныя фонетическія изслѣдованія акад. Ф. Ѳ. Фортунатова и А. А. Шахматова даютъ основанія для научнаго выясненія истинныхъ отношеній собственныхъ именъ — русскаго князя: — Ольгъ въ русскихъ памятникахъ — и его соотвѣтствій въ нѣмецкихъ поэмахъ: Eligas, Elygas, Elias, Elyas, Ilias, Illas, künig v. Reussen или Riuzen. Отношенія эти мнѣ представляются теперь иначе, нежели прежде (Ю.-слав. сказ. о Кр. М., стр. 116 слѣд.).

Въ виду указаннаго и объясненнаго акад. Фортунатовымъ и Шахматовымъ факта существованія въ русскомъ языкѣ однихъ и тѣхъ же словъ то съ начальнымъ о, то съ начальнымъ ѥ, въ зависимости отъ чередованія въ самомъ корнѣ ихъ нач. he, переходившаго въ русскомъ языкѣ въ о и нач. ѥ, съ j изъ h, мѣшавшимъ такому переходу (Фортунатовъ, Лекціи по фонетикѣ ст.-слав. яз. М. 1888, 217 слѣд.; Шахматовъ, Изслѣдов. въ обл. рус. фонетики, 12; Его же, Отчетъ о присужд. Ломон. прем. въ 1897 г., стр. 43–44; Wondrak, Altkirch-slaw. Gram., стр. 44; ср. Потебня, Къ истор. звук. I, 9) есть основаніе предполагать, что въ древне-русскомъ языкѣ, въ соотвѣтствіи съ древне-нѣмецкими формами собственнаго имени Helge-Helgi при Helgr, Heiliga, Halicho, Halucho, Helicho, Heilig, Hillig (Rassman, Die Deutsche Heldensage², 1863, т. II, 73), восходящими къ основной ф. Heilagr — Sanctus (Kluge, Etymolog. Wörterbuch) (ср. латинскую форму этого же имени у Saxo Gram. — Hel184gus и Helgo) — въ древне-русскомъ языкѣ существовали не только отмѣченныя древнѣйшими памятниками — Ольгъ, Олгъ, Волгъ, Легъ, Олгѣ, т. е. Ольге (имен. п.), Ольга (им. п. муж. р.) (Хроногр. XVII в.), — но и не сохраненныя др.-русскими памятниками, а все-таки существовавшія въ др.-русскомъ разговорномъ и поэтическомъ языкѣ — *Ельгъ и *Ельга, съ ь внутри, можетъ быть, и не „развившимся неорганически вслѣдствіе неудобства произношенія сочетанія двухъ рядомъ согласныхъ“ (Б. М. Ляпуновъ, О яз. I Новг. л., 78), а передававшимъ основное i нѣмецкихъ формъ. Сравн. Евдокія при Овдотья, Евстафій при Остапъ, Евпатій при Олпатъ и др. (Соболевскій, Лекціи², 33–34); ср. др.-русскія: Олбѣгъ при Елбѣгъ, Оловичъ при Еловичь и друг.

Въ пользу вѣроятности реальнаго существованія въ русскомъ языкѣ формъ *Ельгъ, *Ельга, какъ варіантовъ Ольгъ, Ольга (для именит. пад. ед. ч. мужеск. рода), говоритъ засвидѣтельствованная историческими памятниками форма имени в. кн. Ольги съ нач. ѥ: у Константина Багрянороднагоα и у Кедрина Ἔλγα ἡ ἀρχόντισσα Ῥωσίας (Kunik, Die Berufung, II, 144) при явственномъ Οὔλγα на миніатюрѣ І. Куропалата, изображающей пріемъ Ольги во дворцѣ Византійскаго императора (Рус. клады Кондакова, I, 1). Сравн. др.-сѣв.-нѣм. Helga — Hölga (Kunik, ibid., 145) и Helga, filia Frotonis у Saxo Gram. (Historia Danica редакц. Müller’а, 1839 г.).

Въ теченіе своей продолжительной жизни въ русскомъ языкѣ и эпосѣ какъ формы Ольгъ, такъ и *Ельгъ *Ельга (м. р.) разными путями могли дойти до своего измѣненія въ Илья.

Во-1-хъ, форма *Ельга, „по звуковымъ законамъ древняго языка“ русскаго (А. А. Шахматовъ, Къ вопросу объ образов. рус. нарѣч. С.-Пб. 1899, стр. 11, примѣч. 1) должна была измѣниться въ Елья, т. е. Елⁱjа, какъ изъ Дрьгуть, Дрьгутьскъ возникли Дрють, Дрюцкъ (ibid.). Сравн. Elia Morowlin у Эриха Лассоты. Начальное е, т. е. jeⁱ, могло измѣниться здѣсь въ и, какъ въ 185ирѣй, ирусалимъ (Шахматовъ, Изслѣдов. въ обл. рус. фон., 24).

Во-2-хъ, слова Ольгъ, *Ельгъ и Льгъ могли употребляться въ др.-рус. языкѣ въ формахъ зват.-имен. падежа на е, при чемъ г не подвергалось переходному смягченію въ ж (Потебня, Изъ запис. по рус. гр.², 94–97; А. И. Соболевскій, Лекціи², 114, 175–176; А. А. Шахматовъ, Изслѣдов., 47–48; Б. М. Ляпуновъ, О яз. новг. лѣтоп., 209; Потебня, Къ истор. звук., I, 43–44, Замѣтки о мр. нарѣч., 84–85; ibid. указаніе на П. Лавровскаго): въ арх. сп. Новгор. лѣт. подъ 1381 г. читается: пріиде князь резанъскии Олгѣ Ивановичъ (издат. 2 и 3 Новг. л. напечатали Олегъ, оговоривъ поправку въ примѣчаніи на стр. 35), гдѣ Олгѣ, т. е. Ольге имѣетъ такое же конечное е, какъ во въдале Варламе Хутынской грамоты Варлаама и мн. др. случаяхъ.

Въ формахъ Ольге, *Ельге, *Льге звукъ г, по фонетическимъ законамъ др.-рус. языка, долженъ былъ измѣниться въ j; срав. аньѥлъ, Еюпетъ и друг. (Соболевскій, Очерки изъ истор. рус. яз., 106; Шахматовъ, Изсл., 48, Къ вопросу объ образ. рус. нарѣч., 11).

Конечное ѥ въ формахъ *Ольѥ (и *Вольѥ), *Ельѥ,*Льѥ въ юго-западныхъ и западныхъ говорахъ русскаго языка должно было измѣниться въ я уже къ XIII–XII в.β (А. И. Соболевскій, Очерки, гл. II; А. А. Шахматовъ, Изслѣдов., гл. II и XVII): Григорья (въ Новгор. Мин. 1096, по рукоп. XIII–XIV в. Ягичъ въ X гл. Предисловія къ Служеб. Мин.), кнѧзь Юрія Холмъский (Грам. 1376 г.), Ортемья (Новгор. Купч. XIV–XV в. Акты юридич. I, 110) и друг.

Такимъ образомъ чисто фонетическимъ процессомъ могли возникнуть формы *Олья — Волья и Елья. Форма Волья сохранилась въ былинахъ (Гильферд. № 32) какъ фонетическій варіантъ Вольва (Гильферд. № 254) и Вольга при Волхъ (изъ Волгъ). Форму Елья сохранилъ Эрихъ Лассота въ начертаніи Elia Morowlin, какъ онъ называетъ ein führnehmer Heldt oder Bohater des 186Wolodimirs, имѣя въ виду, повидимому, того героя книжныхъ и народныхъ сказаній, котораго распространенное проложное житіе Владимира называетъ Ольгомъ воеводой Владимира (т. II Чтеній въ Общ. Нестора лѣтоп. ред. А. И. Соболевскаго) и который назывался въ южно-русской народной средѣ не только Ельей, но и Ильей (у Кальнофойскаго Ilija), но прозывался не „русскимъ“, а Моровлиномъ, Муравлениномъ и друг.

Въ этомъ же Ольгѣ, воеводѣ Владимира, привозящемъ для Владимира невѣсту, греческую царевну изъ Царьграда, естественно, нужно видѣть никого иного, какъ Ольга воеводу и храбра Игоря извѣстной части др.-русскихъ лѣтописей (Шахматовъ, О нач. кіевск. лѣтоп. сводѣ, 40), пріуроченнаго къ эпохѣ Владимира св. древне-русскимъ устнымъ поэтическимъ творчествомъ, развивавшимъ Ольговъ циклъ героическихъ сказаній.

Форма Елья, какъ въ великорусскихъ, такъ и въ южно-русскихъ говорахъ измѣнялась въ Илья: — во-первыхъ въ силу законовъ ассимиляціи звуковъ, т. е. вліянія на е слѣдующихъ мягкихъ согласныхъ (Шахматовъ, Изслѣдованія, стр. 24, 242–248, гл. XIX); во-вторыхъ въ силу положенія въ закрытомъ слогѣ, причемъ переходной ступенью для перехода ѥ въ и, естественно, былъ дифтонгъ (Шахматовъ, Изслѣдованія, стр. 111–113). Такой дифтонгъ можно видѣть въ прилагат. иѡжинъ Житія Влад. сп. 1494 г., а равнымъ образомъ, можетъ быть, въ томъ обозначеніи имени в. княгини Ольги, которое далъ упомянутый Эрихъ Лассота: kniazin Juulza (сравн. выше Ἔλγα и Οὔλγα, при русск. Ольга); сравн. Юльюша, Юльюшенька (Былины Тихонр.-Миллера, стр. 57–65) при обычномъ Илья, Илюша и при Вольвушенька, Вольва (Гильф. № 254); хотя, съ другой стороны, возможно, что Juulza изъ Елица, Елена, христіанское имя Ольги.

Наконецъ, форма Илья могла возникнуть и отъ формъ *Льге, *Льѥ, *Лья вслѣдствіе приставки и къ началу слова, какъ въ Ильтиця (Потебня, Замѣтки о мр. нар., 23), Илвовскій (Соболевскій, Очерки, 62, 101), Ильговъ (въ 187Черниг. г.), Ильшанка, Ильпиновская пустынь при Волпиновская и Льпиновская, ильгота, илгунъ и друг.1.

Въ словѣ Илья, происшедшемъ указанными путями, очень рано въ юго-западныхъ и западныхъ русскихъ говорахъ лj должно было измѣниться въ лл, благодаря чему должна была возникнуть форма Илля (Шахматовъ, Изслѣдов., 65; Ляпуновъ, О языкѣ I Новг. л., 202).

Такимъ образомъ, при свѣтѣ фонетическихъ изслѣдованій акад. Ф. Ѳ. Фортунатова и А. А. Шахматова открывается возможность всѣ варіанты имени русскаго князя, о которомъ говорятъ Ortnit и Thidrikssaga, поставить въ прямое соотвѣтствіе съ тѣми формами, которыя являются теоретически вѣроятными и возможными для древне-русскаго языка, какъ діалектическіе варіанты имени Ольгъ:

1) Elígas = *Ельгъ или, можетъ быть, *Ельго (сравните у Saxo Gram. Helgo Norwagiensis; сравн. Helicho собств. имя въ германск. памятн. VIII в. (Rassm. I, 73) и древне-русскія собствен. имена Юрко, Оленко, Гѣнко (Грам. 1351); Полотьско, Полтескъ при Palteskia Тидрекъ-саги):

(Das deutsche Heldenbuch изд. Adalb. von Keller въ Biblioth. d. litterarisch Vereins in Stuttgart, LXXXVII, 1867 г., стр. 20);

2) Eligás = *Ельга́:

3) Elias и Elyas (ibid. 62–63; Deutsch. Heldenbuch изд. Amelung u. Jänicke, I, 4) = *Елья, Elia (Morowlin у Лассоты).

4) Ylias, ylias, Ilias, Ŷljas (Amelung — Jänicke, стр. 4 и мн. друг.) = Ilija (у Кальнофойскаго) и Илья (Муромецъ):

(ibid., cтp. 12, строфа 76).

и 5) Ilias и Illas въ спискѣ Ортнита XVI в. (ibid., Einleitung, стр. vi) = Илля (ср. Illa Muurowitza въ финской сказкѣ. Акад. Веселовскій, Ж. М. Н. Пр., 1890 г., мартъ).

Насколько позволяютъ данныя древне-русской діалектологіи, можно съ увѣренностью полагать, что всѣ указанные народные варіанты имени Ольга — *Ельгъ, *Ельга, Елья, Илья и Илля отражаютъ фонетическія особенности старинныхъ юго-западныхъ, западныхъ и сѣверо-западныхъ говоровъ русскаго языка, существовавшія уже въ XIII в., къ которому принято относить начальную редакцію какъ Ортнита, такъ и Тидрекъ-саги.

Конечное s въ нѣмецкой передачѣ соотвѣтствующихъ русскихъ формъ принадлежитъ нѣмецкой грамотной средѣ, въ которой возникла или, по крайней мѣрѣ, переписывалась поэма „Ортнитъ“: формы съ конечнымъ s въ заимствованныхъ собственныхъ именахъ нерѣдко встрѣчаются въ др.-нѣмецкихъ памятникахъ: Tarias, Zacharîs, Milias (Wolfdietrich, Thidrekssaga) и друг.

189Постояннымъ эпитетомъ Ели́га или Ельги́, Ельи́, Ильи́ и Илли́ въ нѣмецкомъ эпосѣ является „князь русскій“, künig von Reussen; такъ и называется князь Ольгъ „Вѣщій“ въ извѣстной второй группѣ древне-русскихъ лѣтописей (Шахматовъ, О нач. кіевск. лѣтоп. сводѣ, 40). Но и въ эпитетѣ Еліи — Ильи русскихъ героическихъ сказаній или ихъ отраженій — Morowlin, Муравецъ, Муровецъ, Муромецъ можно возстановить такое же первоначальное соотвѣтствіе эпитету древне-русскому „русскій“ и нѣмецкому „von Reussen или Riuzen“, какъ и въ собственныхъ именахъ героя — Елья = Elias, Илья = Ilias и Ольгъ — *Ельгъ = Eligas. Всѣ формы прозвища русскаго богатыря Ильи — Ельи представляютъ народно-этимологическія образованія отъ сл. *Норманскій, Мурманскій, Урманскій, какъ и прозывается Олегъ въ Іоакимовской лѣтописи: Рюрикъ по отспускѣ Осколда бѣ вельми боля, и начатъ изнемогати; видѣвъ же сына Ингоря вельми юна, предаде княженіе и сына своего шурину своему Олгу, Варягу сущу Князю Урманскому (Татищевъ, Рос. истор., I, 35)γ. Въ древне-русскомъ языкѣ слова Урманскій, Мурманскій, варяжскій и русскій являлись синонимами, въ силу извѣстныхъ географическихъ, этнографическихъ и историческихъ причинъ: И отъ тѣхъ Варяговъ находниковъ прозвашася Русь, и оттолѣ словеть Русскаа земля, иже суть Наугородстіи людіе и до нынѣшняго дне, прежде бо нарицахуся Словене, а нынѣ Русь отъ тѣхъ Варягъ прозвашася: сице бо Варязи звахуся Русью (Ник. лѣтоп.)δ. Идоше за море ко варягомъ къ Русі. Сице бо тіи звахуся варязи Русь яко се друзіи зовутся Свие, друзии же Урмане и т. д. (Лавр. л.)ε. Объ употребленіи сл. Норманны въ болѣе широкомъ значеніи скандинавовъ и болѣе узкомъ норвежцевъ см. въ Словарѣ Гримма подъ словомъ Nordmann. Въ силу этой синонимичности словъ мурманскій, варяжскій и русскій, князь Олегъ въ древнихъ лѣтописяхъ называется то „русскимъ“, то „варягомъ“ и „урманскимъ княземъ“. Слово урманскій, мурманскій съ теченіемъ времени, съ забвеніемъ своего зна190ченія въ народно-русскомъ языкѣ, оказалось сближеннымъ съ болѣе знакомыми и понятными словами, каковыми были Муромскій отъ сл. Муромъ и Муравскій, bohemicus (ср. муравское сукно белмь дуксъ — объясненіе Ѳ. Е. Корша), а также муравьный, Моровійскъ и друг.

Благодаря такой народной этимологіи, старинное прозваніе Олега Вѣщаго — князь Урманскій и Мурманскій (= варяжскій и русскій) — измѣнилось въ цѣлый рядъ формъ, указывающихъ на усилія народнаго языка понять и осмыслить ставшій неяснымъ эпитетъ любимаго героя: Мурамъ Илья въ сказкѣ, записанной въ Смоленской губ. Добровольскимъ (Вс. Миллеръ, Очерки рус. нар. слов., 377), Мурамецъ (Бѣломорск. был. А. Маркова, 351), ср. Мурамъ „сортъ сукна“, т. е. чешскаго и нѣмецкаго (Слов. Срезневскаго), Муравецъ (Бѣлом. был. Маркова) (ср. Муравское сукно, Муравскій князь Буривой и др. и муровать Слов. Даля), Муравленинъ, Моровлинъ, Муромлянъ (ср. мурава, муравить, муравленый и друг. Слов. Даля), Муринъ (сказка, запис. въ Волынск. губ. Вс. Миллеръ, Очерки, 379; ср. Муринъ — αἰϑίοψ), наконецъ, Муромецъ при названіи города Мурома, къ которому и явился, въ концѣ концовъ, пріуроченнымъ мурманскій князь или воевода древняго эпоса съ превращеніемъ въ крестьянина, также между прочимъ и вслѣдствіе забвенія стариннаго значенія слова крестьянинъ, т. е. христіанинъ. Подобнымъ образомъ въ южно-славянскомъ эпосѣ пріурочился къ Герцеговинской мѣстности, къ горѣ „Пирлитору према Дурмитору“, герой Момчило, жившій и дѣйствовавшій на берегу Эгейскаго моря въ области, главнымъ городомъ которой былъ Перитъ, Перитеорій (Περιϑεώριον), Анастасіополь (срав. мои Ю.-слав. сказ. о Кр. Маркѣ, 13–14); Ogier le Danois — къ датскимъ историческимъ воспоминаніямъ (ibid., 118) и Роландъ къ Бруссѣ въ Малой Азіи (Gidel, Études, 58).

Дѣйствительность предположенной здѣсь народной этимологіи въ *Мурманецъ — Муромецъ, Мурманскій — Муромскій подтверждается древне-русскимъ памятникомъ 191XVI в., Завѣщаніемъ Лазаря Муромскаго, въ которомъ одинъ и тотъ же островъ Мучь называется одинъ разъ Мурманскимъ, а три раза Муромскимъ (Истор. рос. іерарх., V, стр. 115–129). Арх. Леонидъ и святого Лазаря называетъ Мурманскимъ и Муромскимъ (Опис. рук. гр. Уварова, II, 497). Теперь и „езеро Мурмо“ Завѣщанія Лазаря называется Муромскимъ и обитель св. Лазаря Муромскимъ и Мурманскимъ монастыремъ (см. Россія редакц. Семенова и Ламанскаго, III, 404).

По всей вѣроятности, подъ вліяніемъ той же народной этимологіи возникли названія старинной торговой дороги „изъ варягъ въ греки“ (сухопутной) Муравскій путь, шляхъ, Муравская дорога, теперь Мура́вка, и Муравскаго острова на Днѣпрѣ, при старомъ названіи Варяжскій островъ (лѣтоп. Ипат. Лавр.).

Анализъ старинныхъ книжныхъ сказаній про Олега Вѣщаго, особенно, сказаній XV–XVI в., къ сожалѣнію, не приведенныхъ въ должную извѣстность и не изученныхъ2, подтверждаетъ высказанныя здѣсь соображенія о тѣсной преемственной связи между древнимъ Ольговымъ цикломъ героическихъ русскихъ сказаній и, съ одной стороны, древне-нѣмецкими сказаніями объ Eligas’ѣ — Ilias’ѣ, а съ другой, былинами про Вольгу — Волью и Илью — Елью Муровца — Муромца.

Различіе богатырскихъ образовъ Вольги — Вольи и Ельи — Ильи (Муромца — Муровца) намѣчено было уже древнѣйшими сказаніями про Олега, отражавшими различныя областныя русскія симпатіи (вѣроятно, Новгорода и Кіева): въ древнѣйшихъ лѣтописныхъ сводахъ личность Олега, какъ замѣчено выше, раздвояется: то онъ князь, то онъ воевода при князѣ (Игорѣ и Владимірѣ). Съ теченіемъ времени различіе двухъ образовъ Ольга 192болѣе и болѣе увеличивалось подъ воздѣйствіемъ разнообразныхъ историческихъ и поэтическихъ вліяній на складывавшійся Ольговъ циклъ поэтическихъ сказаній, подъ вліяніемъ, наконецъ, діалектическихъ особенностей языка тѣхъ мѣстностей, гдѣ жили и развивались эти сказанія.

Въ результатѣ — въ народномъ эпосѣ два несходныхъ по виду имени собственныхъ и два различныхъ богатырскихъ образа, восходящихъ къ одному лицу глубокой древности не только русской, но, кажется, вообще сѣверно-европейской, какъ и нѣкоторые другіе историческіе и поэтическіе образы эпохи „призванія варяговъ“ на Руси.