55О. А. Смирницкая
канд. филол. наук
(Москва)

Глагол в «Перечне Инглингов»: метрические позиции и семантика грамматических форм

Жесткая стихотворная форма скальдических стихов противодействовала изменению их текста при передаче в устной традиции. Это тот редчайший случай, когда исследователь вправе «заглядывать за текст» и верить, что рукописи XIII века сохранили ему подлинные образцы языка гораздо более древней эпохи.1 Более того, метрика скальдической поэзии всегда служила для исследователей реальной основой «критики текста» в тех случаях, если он все же считался видоизмененным, и некоторые из предпринятых таким образом реконструкций сохраняют значение не только для текстологии, но и для истории языка.2 Именно ранние образцы скальдической поэзии, к числу которых принадлежит и «Перечень Инглингов» (IX в.), позволяют отчасти выправить тот хронологический перекос, который обычно искажает перспективу при сопоставлении древнескандинавских и древнезападногерманских языковых явлений.3

Однако скальдическая поэзия — это памятник не языка «вообще» (таковых и не существует), а памятник некоторой весьма обособленной формы языка, далеко отстоящей от неизвестных нам обиходных форм языка той эпохи. Решая с помощью скальдической поэзии те или иные исследовательские задачи, нельзя ни понять, ни оценить ее языковых особенностей, не вникнув сперва в сами условия задачи, как они ею диктуются. Стихо56творная техника не только сберегает для языковеда текст, но и обязывает его к некоторым специальным приемам анализа. О значении стихотворной техники для исследования глагола в «Перечне Инглингов» и пойдет речь ниже.

Многое зависит от самого конкретного размера — «квидухатта», в котором сочинен «Перечень Инглингов». Для грамматического исследования равно важны две особенности квидухатта.

С одной стороны, этот размер непосредственно соотносится с исконным аллитерационным стихом (его скандинавской формой — форнюрдислагом): так же, как и в аллитерационном стихе, метрические ударения сохраняют здесь связь с фразовыми (эта связь нарушена в самом распространенном скальдическом размере — дротткветте, см. ниже), т. е. метрические позиции и участие в аллитерации могут здесь свидетельствовать о значимости лексико-грамматических классов и отдельных лексем, служить для языковеда показателем семантики.

Но, с другой стороны, квидухатт, подобно другим скальдическим размерам (и в противоположность форнюрдислагу), принадлежит к слогосчитающим размерам. При этом строки квидухатта — наиболее короткие из скальдических строк: в нечетных содержится всего три слога (два метрически ударных и один безударный), в четных — четыре или пять слогов (два несут метрическое ударение, остальные — безударны). Словоформы и их расположение в строке должны подчиняться этим, очень жестким, требованиям: ту или иную метрическую позицию здесь могут занимать только словоформы строго определенной просодической структуры. С точки зрения языковеда, метрика в этом случае навязывает языку определенные условия.

В двуединой этой связи метра с языком употребление словоформ, таким образом, подчинено стиху, но и стих в то же время служит показателем смыслов; все словоформы имеют метрические функции, но и все метрические позиции значимы. 26 эпизодов «Перечня», в каждом из которых рассказывается о смерти конунга из рода Инглингов (27-й эпизод обращен к самому конунгу Рёгнвальду, для которого скальд Тьодольв из Хвинира и сочинил «Перечень»), варьируя одну и ту же тему, множество раз воспроизводят одни и те же закономерности соотношения языка со стихом. К подробному описанию этих закономерностей мы и переходим.

Благодаря ограничению числа безударных слогов в квидухатте, знаменательные слова, в том числе глаголы, всегда занимают здесь ударную позицию. Но глагольные словоформы могут либо участвовать, либо не участвовать в аллитерации. Поскольку аллитерация отмечает, в свою очередь, самые сильные из метрически ударных слогов, мы будем говорить в первом случае о сильной позиции глагольных форм, а во втором — о слабой.

57Почти все личные формы глагола занимают в квидухатте «Перечня» слабую позицию; исключение — 8,1.4 Напротив, почти все неличные формы (инфинитив и причастие II) занимают здесь сильную позицию; исключения — 33,4; 38,4; 42,4; 49,4; 56,4 (инфинитивы в слабой позиции), 48,3; 55,2; 81,3; 88,4 (причастия II в слабой позиции). Некоторые из исключений будут объяснены ниже.

Здесь примечательны два обстоятельства. Во-первых, то, что квидухатт Тьодольва продолжает в данном случае закономерности форнюрдислага5 (вытекающие из связи метрического ударения и аллитерации с фразовым ударением), но доводит их до крайности. Обращает на себя внимание, во-первых, и необычайная частотность неличных форм и, соответственно, тех глагольных конструкций, компонентом которых они являются. Так, форма инфинитива 15 раз встречается здесь в сочетании с модальным skylde и по одному разу с модальными knátte и vilde.

Первое обстоятельство легко разъясняется на основе самой стихотворной техники квидухатта. Личные формы, односложные либо двусложные, почти всегда соседствуют в строках «Перечня» с субстантивными формами, уступая им, в соответствии с закономерностями, общими для квидухатта и форнюрдислага, сильную позицию. В четных строках личные формы могут занимать только вторую ударную позицию, непосредственно следуя за субстантивными. Двусложные формы глагола встречаются здесь в метрических схемах A или C (по нотации Сиверса). Схема A (–́U–́U): Sveigþe vélte (3,4), markar ǫtto (10,2) и др.; схема C (U–́–́U): es mara kvalþe (8,4), at fold ruþo (12,2), at skǫpom þótto (25,4) и др. Односложные формы встречаются в четных строках в основном в схеме B: þars Fróþe bió (1,2), es at Fiolne kom (1,4), viþ iofre gein (5,4), viþ Fýre brann (17,4) и др.

В нечетных строках личные формы всегда односложны и, соседствуя с существительными, должны предшествовать им, поскольку здесь более слабой является первая метрическая позиция. Отметим стереотипность нечетных строк: frák at Dagr (21,1), féll Alrekr (28,1), varþ Iorundr (35,1), féll Óttarr (47,1), þau frák verk (49,1), varþ Goþrøþr (81,1), réþ Óláfr (86,1).

Отметим и такую подробность: метрическая «слабость» личных форм почти всегда усугублена их соседством в строке с существительными, семантически доминирующими в эпизодах, а именно, обозначающими самого конунга либо место его гибели (часто имена собственные).

58Неличные формы, как уже было сказано, почти столь же непреложно занимают в «Перечне» сильную позицию, т. е. особо выделяются ударением и аллитерацией. Это прямо вытекает из их соседства со служебными компонентами глагольных конструкций, которым достается слабая позиция. Неличные формы встречаются почти исключительно в четных строках (нечетные только 1,1; 35,3; 62,3), метрические схемы здесь также чрезвычайно ограничены.

Нисходящая схема A служит естественной метрической формой для модальных конструкций с долгосложными инфинитивами, полностью ее заполняющих: svelga knátte (9,4), kiósa skylde (19,4), temia skylde (27,2), þiggia skylde (39,2), falla skylde (52,4), deyia skylde (54,2), sakna skyldu (72,4). Краткосложные инфинитивы требуют односложного словечка в проклитике, которым всегда оказывается эксплетивная частица of: of viþa skylde (2,4; 51,4; 87,4), of troþa skylde (7,2), of fara skylde (21,4), of fara vilde (68,4), of sóa skylde (14,4) и др.

При односложном служебном глаголе (в причастных конструкциях) может быть только схема B (U–́U–́), и вновь появляется необходимость в эксплетивной частице, заполняющей оставшуюся безударную позицию: of blandenn varþ (53,4), of horfenn vas (64,4) и др. Во всех остальных случаях метрическая и звуковая выделенность неличных форм также непосредственно обусловлена их соседством по строке со служебными словами.

Вернемся теперь к вопросу, почему же в тексте «Перечня Инглингов» так часто встречаются подобные сочетания неличных форм со служебными глаголами. Особенное внимание в этой связи привлекают самые обычные сочетания — с модальными глаголами. Обычно полагают, что их следует рассматривать просто как «дань метру», ничего не значащий шаблон, удобный для заполнения строки.6 Известный повод для такой трактовки дает семантическая неразложимость сочетаний типа of viþa skylde: как правило, они не могут быть поняты и переведены буквально, т. е. отождествлены по значению с инфинитивными сочетаниями, знакомыми по другим памятникам.

Тем не менее трактовка данных сочетаний как «механически применяемого» заполнителя строки (Кун), от которой один шаг и до признания художественной малоценности знаменитого произведения Тьодольва,7 едва ли может быть признана правомерной. Ведь она предполагает, что «Перечень» мог достойно восславить род Инглингов и доставить почет скальду лишь самим своим содержанием, безотносительно к достоинствам 59формы. Но такой подход представляется недопустимым анахронизмом. «Обессмысливание» элементов скальдического текста могло иметь место лишь в единственном случае — при абсолютизации формы (а не пренебрежении ею!), т. е. тогда, когда обрывалась связь между метрическим и фразовым ударением и, как следствие, затемнялся смысл. Это действительно имело место в дротткветте; в квидухатте, напротив, стих, как это видно из самых закономерностей дистрибуции словоформ в строке, был призван выявлять, а не скрывать значимости. Другой вопрос, что эти значимости не должны отождествляться с теми грамматическими значениями, которые формально присущи подобным конструкциям в других текстах.

Говоря об инфинитивных конструкциях, кажется возможным предположить, что их роль в «Перечне» и состояла в метрическом, а стало быть и смысловом, выделении наиболее важного в эпизоде глагола. Служебный глагол оказывается при этом своего рода «подиумом», возвышавшим полнозначный глагол в строке и переносившим на него метрический и смысловой акцент.

Важнейший довод в пользу такого предположения — это семантика глаголов, встречающихся в инфинитивных сочетаниях. Мы находим здесь почти исключительно глаголы, представляющие семантическую вершину эпизода, непосредственно обозначающие «род смерти» конунга8 (другая семантическая вершина — это, очевидно, само имя конунга, ср. выше, стр. 4). Кажется неслучайным, что именно здесь, в данной конструкции, сосредоточены немногочисленные глагольные поэтизмы, встречающиеся в «Перечне»: трижды повторенный глагол viþa (значение ‘губить, убивать’ присуще ему только в поэзии) и такой архаичный глагол, как sóa ‘приносить в жертву’. Напротив, глаголы, употребляемые в личных формах, чужды в «Перечне» всякой семантической исключительности, и многие из них, как это вообще характерно для глаголов в скальдической поэзии,9 выполняют лишь семантически подсобную роль «связки» именных словосочетаний (глаголы движения, речи, фактитивные и т. п.). Так, в первых 15 полустрофах «Перечня» встречаются: bió, kom, vélte, hlióp, gein, kom, kvalþe, brann, ǫtto, beit, ruþo, bar.

Среди второстепенных доводов в пользу семантической выделенности глаголов в инфинитивных конструкциях отметим их относительно постоянное место в строфе: они тяготеют к концу строфы. Может быть показательным и то, что они равномерно 60рассеяны между эпизодами и почти не встречаются в одном эпизоде дважды (исключения: 21,4–24,2; 51,4–52,4).10

Добавим, наконец, что роль модального глагола отнюдь не сводится при такой трактовке к заполнению метрической позиции. Напротив, кажется возможным присоединиться к мнению исследователей, полагавших, что настойчивое повторение модальных глаголов созвучно в «Перечне» многократному упоминанию судьбы, отмеряющей срок жизни вождя (1; 21; 55 и др.).11 Модальность здесь, однако, невыделима как семантический признак самого модального глагола, а принадлежит всему словосочетанию, приобретающему неразложимость. Видимо, этим можно объяснить взаимозаменяемость модальных глаголов в сходных контекстах (ср. knátte в 9,4).

Вторая перифраза личных форм, конструкция «hafa + причастие II», вероятно, также участвовала в выделении полнозначного глагола (ср. sóa skylde и sóit hafþe в 59,4), но малочисленность примеров заставляет воздержаться от определенных выводов. Несомненно во всяком случае, что эта конструкция не имеет в «Перечне» того грамматического значения относительного предшествования, которое приписывается аналитическим формам перфекта и плюсквамперфекта, равно как и их синтаксическому источнику, поскольку служебный глагол употребляется в конструкции только в форме претерита и она не отличает предшествования настоящему (ср. 15,4) от предшествования прошлому (ср. 85,4). Впрочем, если судить по контекстам ее употребления, ей может быть свойственен некоторый оттенок результативности, способствующий выделению глагола (ср. выше о модальной конструкции).

Участие рассмотренных глагольных конструкций в формальной и семантической организации стиха дает им право именоваться грамматическими формулами. Этим они отличаются от пассивной конструкции в «Перечне», которая, не будучи перифразой личных форм, не имеет и такой формульной природы. Входящее в нее причастие II может, в частности, отъединяться от служебных глаголов: lífs of lattr (35,3), enda folgenn (55,2), lóme beittr (81,3), hauge ausenn (88,4). Из этих примеров также видно, что употребление пассивной конструкции не связано со специальными лексическими ограничениями, возможно в любых строках полустрофы и, наконец, именно здесь встречаются формы причастия в слабой позиции (последние три примера; ср. выше, стр. 56).

В связи с этим необходимо сказать несколько слов о таком общепризнанном архаизме в скальдической поэзии, как эксплетивная частица of. Можно было видеть (стр. 57), что материалы настоящей работы вполне согласуются с трактовкой эксплетив61ной частицы как метрического «заполнителя» безударной позиции.12 Однако, если говорить о «Перечне», такая трактовка не опровергает и тех германистов, которые настаивали на грамматической функции эксплетивной частицы, например, приписывали ей функцию показателя «сукцессивности».13 Ведь слабая метрическая позиция частицы — это не что иное, как оборотная сторона сильной метрической позиции глагольной формы, а эта последняя, как мы видели, связана с семантикой. Бесплодными, напротив, представляются попытки судить на основании скальдического стиха об исконном (видовом) значении частицы в нестихотворных формах языка. Так, Г. Кун, противопоставляя грамматическую (исторически первичную) функцию частицы ее метрической функции в сохранившихся стихах, полагал, что первоначально частица употреблялась и в тех случаях, где она была не метрически обязательной, а только метрически допустимой, и восстанавливал ее, в частности, перед причастием в слабой позиции, в приведенных пассивных конструкциях.14 Восстановление частицы во всех этих случаях, однако, приводит не только к ухудшению стиха, но и к затемнению различий в семантике глагольных форм, ибо само противопоставление метрической и грамматической функций неправомерно для «Перечня». Подчеркнем однако снова, что та семантика глагольных форм, о которой можно судить благодаря показаниям стиха, — это нечто отличное от их грамматического значения, предполагаемого для языка «вообще», и, хотя в первой естественно видеть преломление второго, поэтика слишком властно влияет на это преломление, чтобы можно было переносить сведения, предоставляемые стихом, на другие формы языка.

Это ясно видно и на примере личных глагольных форм, занимающих «теневую сторону» эпизодов в «Перечне». Неотмеченность их лексического значения примечательно соединяется с особой обедненностью передаваемой ими грамматической информации о процессе. Здесь встречаются почти исключительно нейтральные глаголы, не содержащие информации о способе протекания действия. В большинстве других древнескандинавских памятников роль показателя предельности берут на себя, как известно, постпозитивные модификаторы (поствербы); поэтому особым образом должно быть отмечено почти полное отсутствие поствербов в «Перечне» (лишь постверб upp дважды встречается в 42,4 и 59,1) и, в связи с этим, крайняя неопределенность представления процесса, не снимаемая и контекстом.

62Такова двусмысленность (если исходить из норм других памятников) полустрофы 65, усугубленная неразграниченностью предикативной и атрибутивной связи в постпозитивном прилагательном: Ok Ingiald / ífiorvan traþ / reyks rausoþr / á Ræninge («затоптал И. насмерть» или «топтал И. мертвого»?). Та же неопределенность и в примерах: es mara kvalþe (8; ср. в прозе kvalði или kvalði til bana), brann (17 и 58; в прозе различаются brann, brann upp, var brunninn), bió Holtum (79; здесь вероятен локативный дательный, но ср. búa Ásgarð /Acc./ в «Старшей Эдде»), til hiarta stóþ (46; ср. обычное употребление standa в прозаических формулах типа stóð í gegnum hann; ср. также í gǫgnom sté в 66,4, где Финн Йоунссон отмечает и вариант stóþ15). Можно привести и ряд других примеров.

Во всех этих случаях глаголы в форме претерита указывают лишь на саму общую отнесенность процессов к прошлому (в соответствии со своим парадигматическим значением), но они неспособны отграничивать одновременность от последовательности. Видовая нейтральность, или вернее аморфность, глаголов приводит к тому, что и очень употребительный в «Перечне» временной союз þás (þá es) «когда» оказывается лишь мнимым средством временной ориентации процесса; он по существу эквивалентен столь же частому сочинительному союзу ok: эти союзы во всех случаях взаимозаменимы, поскольку оба лишь сополагают процессы, но не располагают их на временной оси. Впрочем, и самое понятие временной оси утрачивает при этом какое-либо лингвистическое содержание.

Было бы заманчиво увидеть в неразвитости превербов архаическую черту «Перечня», связав ее с распространением здесь препозитивной частицы of (см. выше, стр. 60). Однако скудость грамматической информации о процессе слишком явно связана с общим представлением прошлого в «Перечне Инглингов». Кажется достойным внимания тот факт, что, вопреки естественной линейности самого генеалогического ряда (события охватывают эпоху от доисторических легендарных времен и до прямых предшественников Рёгнвальда на престоле), прошлое в «Перечне» лишено глубины: как в начале, так и в конце поэмы Тьодольв пользуется одними и теми же словами с неопределенным значением «(давным-)давно»:16 fyrr, endr, /fyr/ lǫngo.

Пора подвести итоги. Стихотворная техника «Перечня Инглингов» дает ключ к исследованию его грамматики. Мы видели, что особенности глагола в «Перечне» лишь в отдельных случаях затрагивают его формы (эксплетивная частица, согласуе63мое причастие в конструкции с hafa), относясь, как правило, к области его функционирования. В некоторых случаях за этими особенностями могут прощупываться те или иные архаические черты глагольной системы. Но судить на основании «Перечня» об архаичном глаголе в других формах языка крайне затруднительно. Глагольная семантика в «Перечне» — это один из организующих элементов поэтики, и мы не имеем средств отграничить грамматические функции от поэтических. В тексте «Перечня» противостоят друг другу семантически «сильные» глаголы, доминирующие в эпизоде, выделенные как метрическими, так и грамматическими средствами и, вероятно, содержащие дополнительный семантический признак, модальный или видовый. «Слабые» глаголы отступают на задний план эпизода, участвуя в детализации темы; они не отмечены ни в стихе, ни грамматически и содержат минимальную видо-временную информацию о процессе.

Можно задать вопрос, не является ли описанное выше переосмысление грамматики поэтикой следствием самого жанра «Перечня»: ведь время, представленное как череда поколений, входит в содержание генеалогической поэмы. Действительно, в другой подобной поэме, «Перечне Халейгов» Эйвинда Губителя Скальдов, употребление глагольных форм близко к описанному, тогда как в «Утрате сыновей» Эгиля (также квидухатт) оно оказывается существенно иным. Это соображение, однако, лишь доказывает, что исследователь языка древнейших поэтических текстов может позволить себе грамматические обобщения, лишь оценив во всей конкретности каждый из них. Что же касается самой взаимозависимости стиха и грамматики, то она вытекает из основ германского стихосложения и ни в коей мере не является индивидуальной чертой «Перечня Инглингов».

Примечания