3 А. А. Сванидзе

Возникновение монетной чеканки и некоторые проблемы догородского развития Швеции

Монетная чеканка неразрывно связана с обращением монет и денежным обращением вообще; последнее является инструментом обмена и, соответственно, важным компонентом товарною хозяйства в целом. Зависимость между чеканкой, обращением монет, рынком п особенностями товарного хозяйства обнаруживается на всем протяжении истории монеты, но выявить механизм этой связи не просто. Подчас она выступает в скрытом виде, подчас наиболее освещены в источниках (пли действительно становятся в ряд доминирующих) факторы неэкономического порядка. Кроме того, монетное производство и обращение имеют, подобно всякой иной области общественной жизни, свою логику развития, что представляет для исследователя и самостоятельный интерес, и немалые трудности.

Особенно труден для расшифровки ранний этап денежного обращения — до регулярного, сколько-нибудь упорядоченного изготовления металлических денег. Не получив, как правило, отражения в письменных памятниках, ранний период денежного обращения и производства монеты реконструируется прежде всего по нумизматическим данным — скупым, отрывочным и почти всегда не однозначным, вследствие чего их использование в экономико-исторических построениях обычно вызывает горячие дискуссии.

Не исключение в этом смысле и Швеция, хотя первые шаги ее монетного дела пришлись на относительно позднее время 4 — рубеж I и II тысячелетий. Специальная экономическая и нумизматическая литература, прежде всего шведская, уже в течение многих десятилетий дебатирует вопросы, связанные с первоначальными этапами монетной чеканки в стране; и спор идет не только о времени и месте изготовление первых серий местных монет, но, что особенно для нас важно, также о причинах их появления и общественной роли.

Предлагаемая работа — еще одна попытка уяснить характер денежного обращения в древней Швеции и, в частности, осбтоятельства появления первых шведских монет, их место и значение в предгородской период. Одновременно это и еще одна попытка выявить некоторые особенности варварского и раннефеодального обществ в Швеции, прежде всего их экономические резервы1. Возможно, что систематизированные здесь факты и наблюдения окажутся небезынтересными при сравнительном изучении этой темы, особенно для атланто-балтийского региона. Во всяком случае, для исследования денежного хозяйства самой Швеции сопоставление с материалом исторически связанных с ней областей и стран оказалось совершенно необходимым. При этом особо важное значение — учитывая направление торговых путей и товарных потоков эпохи викингов — приобрели исследования советских ученых, посвященные денежному обращению и торговле Северной и Северо-Восточной Европы.

Главный (точнее, почти единственный) источник наших сведений о раннем этапе монетного дела и монетного обращения Швеции — это клады монет и драгоценных изделий, найденные на территории современной Швеции и сопредельных районов. По числу обнаруженных захоронений кладов раннесредневековых монет Швеция, включая о-ва Готланд и Эланд, занимает первое место в Европе2, предоставляя богатейший материал для нумизматических и общеисторических исследований и сопоставлений. Судя по содержанию кладов от второй 5 половины I тыс., деньги как инструмент обмена, как средства платежа, уже отчетливо выделялись. Они существовали в двух формах: монетной и немонетной. Монеты появились на территории Швеции уже в первые века н. э. Это были привозные монеты, и они безраздельно господствовали в стране на протяжении всего I тысячелетия.

Прежде всего в Скандинавию попали римские серебряные денарии; на о-вах Готланд и Эланд и на южной оконечности материковой части нынешней Швеции (обл. Сконе) их было найдено около 7,5 тыс. экземпляров. Судя по расположению находок римских монет на территории Швеции, Северо-Западной Руси и Восточно-Балтийского побережья, эти монеты в начале н. э. использовались в сношениях между скандинавами, северными славянами и балтами3. В незначительном числе в Швецию попадали и римские золотые солиды.

Период с 230 до V в. находками монет не отмечен. В VI в. римские монеты вышли из употребления, но с середины того же столетия начался ввоз солидов, а также изделий из золота, игравших роль средства обмена; в частности, клад, найденный неподалеку от г. Шёвде, содержал около 7 кг золота, отлитого по определенной форме, не имеющей ритуального смысла4.

В VIII–X вв., особенно со второй трети IX в., в Швеции господствовали восточные монеты, особенно куфические дирхемы (арабский халифат, г. al-Kufa, совр. Иран), поступавшие по волжскому пути5, которые резко преобладали в кладах монет того времени. Их ввоз окончательно прекратился к середине XI в. Всего на территории Швеции найдено примерно 500 кладов куфических монет — около 100 тыс. 6 дирхемов, и главным образом на о-ве Готланд. Находки золотых куфических монет единичны6.

С конца VIII в. начался массовый ввох каролингского серебряного денария — основной монеты Западной Евровы того времени7, а с IX в. — англо-саксонских, немецких, в меньшей степени византийских монет. Со второй половины X в. и в XI в. западноевропейские монеты (всего около 3000 кладов, до 100 тыс. монет) стали преобладать над восточными. Много англо-саксонских монет попадало в Скандинавию в качестве «датских денег» (Dane geld, перестали собираться со второй четверти XI в.)8. К середине этого столетия прекратились походы викингов. Одновременно практически истощились запасы импортной монеты. Английские и немецкие монеты поступали в Швецию и после второй четверти XII в., но уже на основе все более регулярных и развивающихся экономических связей. Это закрепляло и продлевало их воздействие на денежные отношения и сами инструменты обмена в Швеции9.

Итак, в течение всего I тысячелетия племена, населявшие Швецию, пользовались привозной монетой, а в период походов викингов имели ее в изобилии. Первые монеты местной чеканки появились в стране лишь к концу этого периода. Монетное производство, таким образом, отстало от начала употребления монет почти на тысячелетие.

7 Древнейшие монеты местного производства были найдены на территории Швеции в последней четверти XIX в. при раскопках могильника Бирки. Город Бирка, получивший свое название от о-ва Березовый (Björkö) на оз. Меларен, являлся крупным торговым центром Швеции эпохи викингов; он имел профессиональное ремесленное производство и широкие коммерческие связи, выходящие за границы Северобалтийского бассейна. Скандинавские монеты, там найденные и получившие в литературе наименование «биркские монеты» (Birka-mynt)10, были уже известны исследователям. Они представляли полубрактеаты, имитирующие популярный в то время дорестадский (г. Dorestad, в устье Рейна) денарий Карла Великого11, приравнивались к нему по номиналу, но отличались рядом чисто северных деталей декора12. Дискуссия о «биркских монетах», возобновляющаяся с каждой новой публикацией аналогичных находок, продолжается без малого столетие13.

Первый их публикатор X. Хильдебранд полагал, что они изготавливались именно в Бирке, которая, возможно, была центром монетной чеканки Скандинавии вообще14. Но 8 большинство нумизматов оспорили его позицию, поставив под сомнение и датировку монет, и предметное определение этой находки (серии монет — или украшения?15), и, наконец, самую возможность их изготовления в Бирке, которая располагалась не в центре, а на периферии торгового балтийского миpа; центры их чеканки скорее следует искать в Дании16. Мысль о датском происхождении «биркских монет», особенно о чеканке их в знаменитом тогда торговом центре Хедрабю (Хайтхабу, Шлезвиг), высказывалась затем неоднократно. Но малочисленность материала и неразработанность типологизации тормозили дальнейшее изучение этих монет, в частности, их датировку, которая, в конечном счете, определяет и место древнейшей монетной чеканки Скандинавии.

Дело значительно продвинулось лишь в послевоенные годы. В 1946 г. шведский археолог X. Арбман, уже изучавший ранние северные монеты, опубликовал новые находки полубрактеатов из захоронений Бирки, которые позволили углубить типологию «биркских монет», выделив среди них серию наиболее ранних, по времени совпадающих с расцветом Бирки. Многолетние раскопки Арбмана в Бирке, убедительно доказавшие международное значение этого города как торгового центра на Балтике в эпоху викингов, также побуждали видеть в Бирке возможный центр монетной чеканки того времени17. Следующим важным этапом в изучении данной проблемы стали работы X. Янкуна, получившего сенсационные результаты при раскопках Хедебю (Хайтхабу). Он подтвердил, что ранние «биркские монеты» относятся к середине IX в., и высказал убеждение, что их чеканили в Хедебю (но инициативе то ли датских королей, то ли фризских купцов), но одновременно или несколько ранее также и в Бирке18.

Наконец, в 1966 г. решающее слово о birkamynt сказала шведская исследовательница Брита Мальмер. В своей фундаментальной монографии «Северная монета до 1000 9 года» она предложила типологию ранних скандинавских монет, учитывающую практически все показатели монеты (вес, диаметр, изображение, надпись, постановку штемпеля) и ее захоронения (место находки, общее содержание клада и т. д.). Выделив три основных типа ранних монет и сравнив «биркские монеты» с сериями из Хедебю и Дьюрсхольма, а также с каролингскими монетами, Б. Мальмер наметила районы чеканки каждого из этих типов и их хронологию. Древнейшие из них она относит к 870–900 гг. и ок. 940–960 гг. и полагает, что одна из поздних групп — ок. 990-х гг. — действительно могла происходить из ареала Меларена, явившись своего рода прелюдией к чеканке монет, начатой при короле Улофе Шётконунге, примерно ок. 1000 г.19. Особо подчеркивая связь «биркских монет» с фризскими и каролингскими центрами изготовления монеты, Б. Мальмер ставит на очередь более общие вопросы истории раннескандинавской монетной чеканки: кто (т. е. какие социальные круги) и зачем изготовляли эти монеты?20.

Итак, если чеканка монеты в Бирке в течение IX–X вв. и имела место, то она была кратковременной, эпизодической. Но при всех условиях производство birkamynt совершенно определенным образом увязывается с ведущими центрами обширного торгового региона эпохи викингов, имеющими общебалтийский характер, — того самого региона, где как раз в то же время вырабатывалось особое торговое право «Биркрэттен»21. Очевидно, далее, что монетное производство в стране, начавшись много позднее монетного обращения, 10 развивалось под воздействием этого обращения и монетной чеканки более продвинутых феодальных обществ. Это влияние отчетливо проявилось в типах первых скандинавских монет, которые имитировали популярную за рубежом монету, внося в ее декор местные или близкие к ним мотивы (животный орнамент, корабль с парусами и т. д.). И как почти повсюду в Западной Европе и на Руси, монетная чеканка и все денежное обращение Швеции базировалось на системе каролингскою денария, открывая длительный (1150–1500 гг.) «денариевый» период ее монетной истории.

Значительно более стабильным был следующий цикл шведском монетной чеканки, который относится ко времени примерно с 1000 до 1150–1160 гг. и имеет безусловно местное происхождение. Oт этого цикла сохранились прежде всего довольно редкие серебряные пеннинги короля Улофа Шётконунга (ок. 995–1022) и его преемника Анунда-Якоба

(1025–1050). Пеннинги Улофа изготовлены по типу англо-саксонских пенни Этельреда II (978–1016), но имеют некоторые отличия (бо́льшую весовую норму22, лучшее серебро и смещения рисунка, свидетельствующие о применении незакрепленных штемпелей); при этом зависимость от оригинала сильнее в древнейших сериях23. Монеты Анунда-Якоба (имитация монет Этельреда II и Кнута Великого) были значительно ближе к весовой норме западноевропейского денария и получались, судя по весу, в количестве 192 шт. из серебряной марки в 210 г, что впоследствии стало характерным для свеаландской денежно-весовой системы24.

Как и английские пенни, монеты Улофа и Анунда-Якоба несут на одной стороне стилизованный портрет и имя правителя, на другой — обозначение места чеканки и имя монетчика. Эти надписи позволяют сделать заключения о некоторых обстоятельствах изготовления монет. Так, из помет ясно, что монетный двор Улофа и Анунда-Якоба располагался 11 (иногда) в Сигтуне (an Zitune)25. Там жили монетчики26; судя по всему, они обычно работали с местными штемпелями, которые сильно отходят от английского образца, хотя иногда употребляли и свои, привозные (что порождало несовпадение стандарта и легенды монет, весьма затрудняющее атрибуцию)27. Судя по звучанию имен монетчиков, лишь один из них мог быть скандинавом (Thregr). Остальные имена — сплошь английские28. Конечно, в отношении имен были возможны и заимствования, но все же для специалистов несомненно, что в Сигтуне работали приезжие из Англии мастера; подсобный персонал мастерских мог набираться из местных людей.

«Распределение» по сериям монет имен монетчиков и различие в весе между монетами разных серий свидетельствуют о том, что чеканка монеты была еще нестабильной. Она осуществлялась путем системы заказов, которые давались на каждую серию и каждому мастеру отдельно. При этом был возможен — и действительно допускался — значительный произвол отдельных монетчиков в отношении следования образцу, прежде всего в весе монеты29, и даже (как упоминалось выше) в отношении ее легенды. В целом особенности шведских 12 монет и процесса их изготовления были свойственны в первой половине XI в. всей скандинавской монетной чеканке.

Третий известный цикл ранней монетной чеканки начался около 1150 г. Первые монеты этого цикла, распространенные в юго-восточной Швеции, были маленькими (со средним весом 0,17 г.); место их чеканки и имя мастера неизвестны.

При Кнуте Эрикссоне (1167–1196 гг.) началась регулярная чеканка монет, которые производились и в Свеаланде, и в Гёталанде. Гёталандские брактеаты, чеканенные в Людосе (на монетах этого типа помечено «Ledu», т. е. Lödöse), все еще носили следы английского влияния. Свеаландские брактеаты 'были сделаны по шведским и датским образцам и имели вес 0,30 г. Найдено большое количество таких монет, отчеканенных при помощи одного штемпеля ок. 1208 г. В конце XII и в XIII вв. центром изготовления таких брактеатон была Упсала — древняя столица Свеаланда, а затем объединенной Швеции, место избрания шведских конунгов и сбора общешведских тингов, старинный культовый центр и ярмарочное местечко страны. Помета на монетах этого цикла «AROS» означает «Arosia Östra» или Ostra Aros — раннесредневековое наименование Упсалы30. Существенные различия между монетами отдельных исторических областей страны сохранялись еще долго.

В XIII в. в стране было уже несколько монетных дворов, располагавшихся в разных городах. Каждый из них выполнял лишь одно, реже несколько конкретных заданий, связанных с изготовлением определенного типа или серии монет. Среди этих городов в XIII в. — Скара, Сёдерчёпинг, Шеннинге, Йёнчёпинг, Нючёпинг, Эребру, Упсала, Вестерос, Висбю и Або, вероятнее всего также Стокгольм, Кальмар и Людос,. т. е. практически все крупные шведские города того времени31.

13 Тогда же, в XIII в., определились в общих чертах основные принципы шведского денежного счета и монетных фракций (марка — эре — эртуг — пеннинг), весовых нормативов и достоинства монеты. Однако главной, решительно преобладающей в этот период по-прежнему оставалась денариевая чеканка — изготовление неннингов: полных пеннингов (0,36–0,34 г), полупеннингов и брактеатов (последние, при стандартном весе 0,34 г, бывали низкопробнее «обычных» пеннингов32).

Таким образом, ранние шведские монеты отличались серебряным монометаллизмом, неустойчивостью нормативов; они обнаруживают определяющее влияние западноевропейских образцов и следы постепенно сходящего влияния дирхема. Их чеканка имела нерегулярный, краткосрочный и нечеткий по исполнению характер.

Исходя из того, что нам известно о начальном периоде монетного обращения в Швеции, в этом первом периоде можно, в свою очередь, выделить два этапа: первый длился примерно тысячелетие, от начала н. э. до конца X в., и характеризовался употреблением импортной монеты. Второй этап открывается на рубеже X и XI вв., когда началось производство и обращение местной монеты, и продолжался относительно долго, до конца XII в. XIII в., когда производство шведской монеты стало регулярным, определились ее основные нормативы.

До н. э. располагался соответственно период обращения немонетных денег. Истоки безмонетного денежного обращения предметно и хронологически определить очень трудно. Но в данном случае интересно другое: с появлением и распространением монеты немонетные платежные средства не ушли из обращения, но продолжали активно употребляться.

Условно эти немонетные платежные средства — определенные предметы, имевшие функцию денег, — можно подразделить на три основных и несколько переходных типов. Первый из них — так называемый vardörar — платежные средства в виде стандартных для местного рынка, но относительно дорогих, ценных предметов. Это были прежде всего ремесленные и промысловые изделия: оружие (мечи), шлемы, щиты, топоры, выделанные меха, брусковое железо (osmund) и другой 14 металл; мерилом стоимости все еще служил скот, но мы не располагаем данными, как часто в этот период он фактически применялся. Vardörar — наиболее древний, «вещный» тип немонетных денег. Возникнув в седой древности, он оказался в Швеции очень стойким и дожил до конца XV в., лишь постепенно теряя свое значение и несколько изменяя состав предметов, игравших роль средства платежа33.

Второй, уже более продвинутый, тип немонетных платежных средств складывался из благородных металлов, прежде всего серебра, служившего мерой стоимости и средством платежа по своему достоинству и весу. Эта категория платежных средств, которую можно условно обозначить как весовое серебро, в свою очередь разделяется на несколько подгрупп. Прежде всего — формованные (палочкообразные) слитки серебра (реже золота); они рубились на более мелкие части, которые взвешивались с помощью специальных весовых гирек34. Затем целые или в виде обломков предметы из серебра, гораздо реже золота: украшения (браслеты, нашейные обручи — гривны, пряжки-фибулы и др.), а также неформованные слитки серебра. Эти обломки (bitsilver, hacksilver), часто находимые в шведских кладах вместе с монетами, нередко имеют кратный монете вес35, т. е. как бы. имитируют вес и достоинство наиболее ходкой монеты. Чаще всего, однако, эти обломки весовых аналогий с монетами не имеют. Сюда же, к hack- или bitsilver, примыкают обломки собственно монет36, также находимые в кладах вместе с целыми монетами, серебряными вещами и их фрагментами. Весовое серебро, в виде формованных слитков и серебряного лома, — это, по существу, уже типы денег, являющиеся разными формами перехода к собственно монете.

Характер немонетных платежных средств показывает, что во второй половине XII и в XIII веке деньги как мера стоимости уже прочно вошли в быт шведов, причем уже 15 сказались результаты именно монетного обращения (пусть и формировавшегося за счет иноземных образцов): монеты «незримо присутствуют» при немонетных Платежах, они дают средствам платежа свой вес и достоинство. О распространении денежных платежных средств, о влиянии монеты и растущей тенденции к использованию монетных средств платежа особенно свидетельствует третий тип немонетных платежных средств: серебряные монетовидные пластинки без чеканки (blankette) и серебряные пластинки в форме четырехугольных средневековых монет-клипп, имевшие большое хождение в Швеции X–XII вв. (и вообще весьма распространенные в Северной и Восточной Европе). Первые обычно оценивались нумизматами как монетные заготовки37, вторые — только как украшения38. В. М. Потин доказал, что эти пластинки имели самостоятельное значение как средства обращения и были промежуточной формой между слитком и монетой. Имея определенный вес, форму, достоинство (равное наиболее распространенной в то время монете)39, эти пластинки по существу заменяли монеты, в частности, на Готланде, где не было тогда собственных монетных дворов40. В. М. Потин предполагает, что широкое хождение монетовидных пластинок объясняется тем, что потребность в монете в Швеции превышала возможность ее привоза, а своя чеканка была еще слабо развита. Отсюда выработка монетовидных пластинок, особенно необходимых при мелких торговых сделках.

Итак, в X–XII вв. шведы нуждались в деньгах. Даже в X–XI вв., при чрезвычайном обилии привозных монет, шведы не только широко пользовались традиционными немонетнымн средствами платежа, но и совершенствовали, разрабатывали, облегчали их, «размонечивая» монету: дробя на куски готовые, уже попавшие в обращение, свои и чужие монеты, либо намеренно оставляя монету без полной доводки, без 16 чеканки, т. е. не объявляя ее достоинства. Дробление монеты могло вызываться тем, что в Швеции тогда предпочитали монетам весовое серебро, причем сохраняли приверженность к нему и после появления собственной монеты. Но дробление монет могло иметь другую причину: потребность в более мелких и мельчайших монетных средствах платежа, которая возникает обычно в процессе развития внутреннего, особенно розничного, рынка.

Приверженность к консервативным инструментам обмена и средствам платежа, неразвитость собственной монетной чеканки, множество кладов зарубежной монеты (свидетельствующих о ее широком ввозе) — эти факты занимают узловую позицию при определении характера денежного обращения и стимулов его развития в эпоху викингов и сразу после ее завершения, т. е. в период зарождения и складывания феодальных отношений в Швеции. Каково было соотношение, взаимовлияние, очередность воздействия этих моментов? И как соотносились они со всей жизнью тогдашнего общества?

Шведские специалисты единодушно определяют развитие того времени, как замедленное, стойко сохраняющее натурально-хозяйственную основу. Но в пределах этой общей характеристики имеются крайние точки зрения, расхождение между которыми в конечном счете определяется разной оценкой сущности натурального хозяйства, а применительно к нашей теме — различным подходом к роли в тогдашнем мире торговли и средств платежа.

В предвоенной и послевоенной литературе преобладала позиция, сформулированная известным экономистом Э. Ф. Хекшером41, который рассматривал хозяйственную историю через призму денежного обращения. Согласно Хекшеру, экономическая эволюция Швеции в период средних веков выражалась в смене «общества без обмена» (натуральное хозяйство) обществом с обменом («денежное хозяйство»); различие между этими стадиями определялось характером средств обмена, масштабом употребления денег как средства обращения. Натуральное хозяйство, характерное для Швеции эпохи викингов (и вплоть до внедрения Ганзы), не могло быть базой для сколько-нибудь развитого денежного обращения.

Историко-экономические построения Хскшера имели в свое 17 время очень большой вес. И хотя он никогда специально не изучал средневековую экономику (что и сам неоднократно подчеркивал), его мнение о том, что структура скандинавского общества в эпоху викингов не включала в себя такие процессы товарообмена, которые требуют участия всеобщего эквивалента, легло в основу обобщающих нумизматических трудов (например, работы крупнейшего специалиста Н. Л. Расмуссона, сотрудничавшего с Хекшером)42. Аналогичную оценку дал и видный экономист Ф. И. Михалевский, автор первого (и в своем роде пока единственного) в советской литературе обобщающего исследования истории денег. Он писал, что при викингах денежные отношения в скандинавских странах, включая Швецию, базировались не столько на характере народного хозяйства, сколько на военной добыче43.

Отсюда следует, что запасы металлических денег в стране и самый их ввоз не соответствовали характеру местного хозяйства и рынка, многократно превышали их запросы; иначе говоря, монетное обращение имело тогда как бы ввозной, искусственный, извне навязанный характер. В целом общее представление о замедленной социальной трансформации шведского раннесредневекового общества можно принять. Однако открытие В. М. Потиным44 нехватки звонкой монеты в Швеции X–XII вв. ставит под сомнение тезис о крайней узости денежного обращения в Швеции на исходе эпохи викингов, во всяком случае, требует объяснить, почему шведов не удовлетворяли запасы привозной монеты.

Иную, нежели Хекшер и Расмуссон, точку зрения на денежное обращение и хозяйство того времени отстаивают последователи концепции А. Пиренна, с самого начала получившей в Швеции сильные позиции и вновь укрепившей их (отчасти в связи с резкой критикой построений Хекшера) с 50-х гг. Наиболее четко соответствующее мнение сформулировано маститым шведским ученым С. Булином, когда он участвовал в знаменитой дискуссии о «европейском торговом взрыве» IX в.45. С. Булин оценивает монетные находки как 18 прямые свидетельства высокой коммерческой конъюнктуры, сложившейся в Скандинавии в эпоху викингов и вследствие их добычи, особенно в X–XI вв., т. е. напрямую, «буквально», связывает размещение, число и содержание монетных кладов с масштабами и характером товарообмена46. Так мы снова возвращаемся к проблеме монетных кладов.

Чрезвычайное обилие кладов зарубежных монет — факт примечательный, но отнюдь не однозначный. Его исторически оправданная оценка зависит от анализа не только содержимого каждого клада, но всех условий и обстоятельств, с ним связанных, — прежде всего: когда, кто, с какой целью спрятал в землю монеты и прочие ценности? Где, когда, каким образом они попали в руки тех, кто их прятал?

То, что какая-то (пусть и большая) часть монет и других ценностей, служивших средствами платежа, попала в Скандинавию в результате поборов и грабежей викингов, особенно в Северной и Восточной Европе, на Британских о-вах и в Восточной Прибалтике, — давно известно. Известно и то, что викинги одновременно занимались обменом. Не случайно в эпоху викингов весьма активизировалась торговля на Балтике и Северном море, возникли там города и торговые местечки47. Можно допустить, что в клады попадали и награбленная добыча, и вымененные предметы (и соотношение между ними вряд ли когда-нибудь прояснится). Примечательно, однако, что большинство кладов монет и иных предметов, игравших роль денег, обнаружено как раз там, где располагались традиционные перевалочные пункты и стоянки, проходили известные торговые пути, связывающие побережья Северного и Балтийского морей и ведущие из Скандинавии (через Прибалтику, Русь) на юг, «в греки», а также к восточной Атлантике. Топография кладов позволяет считать, что с середины XI в., с завершением походов викингов, основным 19 каналом поступления монет (часть которых попала затем в эти клады) была торговля48.

Благодаря активным археологическим изысканиям, особенно последних десятилетий, стало очевидным, что отдельные, более или менее постоянные очаги торговли, в том числе международной, существовали в Швеции с середины I тыс.: например, знаменитое торгово-ремесленное поселение Лильё на о-ве Helgö (Святоострове)49. Во второй половине I тыс. население восточного и южного побережий страны регулярно участвовало в балтийской торговле. При викингах коммерческие связи шведов еще более расширились. В тех же центральном и южном районах прибрежной Швеции и на п-ове Сконе в течение VIII–XI вв. возникла сеть городов и крупных торговых местечек: Бирка, чуть позднее Сигтуна, Упсала (Эстра Арос), Сёдерчёпинг, Линчёпинг, Фальчёпинг, Шейпинге, Вестерос (Вестра Арос), Скара, Кальмар, Лунд, Истад и другие; эти города затем первыми получили городское право50. Об их росте и связанном с ними развитии местного рынка прямо свидетельствует тот факт, что шведы предпочитали тогда мелкие платежные средства: изготовляли прежде всего мелкую монету (брактеаты, полубрактеаты) и монетовидные 20 пластинки аналогичного достоинства, дробили на мелкие куски слитки и изделия из серебра.

Преимущественное место мелких платежных средств в чеканке — очень знаменательный сигнал. Процесс изготовления полубрактеатов, брактеатов и монетовидных пластинок более простой, быстрый; по своим свойствам эти деньги не могут служить международной монетой, напротив, они приспособлены именно для розничной, т. е. местной торговли. Господство мелких платежных средств, а также факт увеличения в XII — XIII вв. числа внутренних кладов (т. е. размещенных в пределах той страны, где монеты чеканились) и уменьшение кладов внешних — все это свидетельствует о развитии внутреннего денежного обращения, т. е. внутреннего рынка51, ставшем особенно заметным к XII–XIII вв.,, ко времени появления в Швеции собственной регулярной чеканки.

В современной литературе все убедительнее звучит мнение, — большая заслуга в его формулировании принадлежит советским ученым, — что монетные находки, в том числе находки иноземных монет, отражают не только историю торговли, но и особенность местного денежного обращения, причем, как на больших территориях, так и в районе нахождения клада. При сопоставлении топографии кладов и топографии современных и древних населенных пунктов выясняется, что местоположение монетного клада обычно соответствует городищу, могильнику, поселению той же эпохи. Именно такую закономерность обнаружил М. Стенбергер применительно к монетным кладам Готланда, В. М. Потин — кладам древней Руси, X. Сальмо — кладам Финляндии52.

Таким образом, современные археологические и сравнительно-исторические исследования неоспоримо свидетельствуют о наличии в Швеции эпохи викингов, особенно на ее исходе и сразу же после нее — в XI–XII вв: {т. е. до заметного ганзейского влияния), вполне определенных экономических условий для эволюции денежного обращения, возникновения и развития местной монеты.

Однако было бы неверным делать отсюда заключение о справедливости позиции булиновской школы, целиком относя 21 содержимое кладов (в том числе от эпохи викингов) к резервам денежного обращения, т. е. измеряя последнее числом кладов, массой их содержимого.

Так, несомненно, что города и торговые местечки тогдашней Швеции служили одновременно п центрами общебалтийских торговых трактов. Но, во-первых, это были транзитные тракты. Во-вторых, транзит в дальней торговле осуществляли больше товары, объекты торговли, нежели сами торговцы, тем более торговцы-шведы; тот же М. Стенбергер считает, что клады иноземных монет чаще всего зарывали именно иноземные купцы, попадающие в сложную ситуацию на чужих территориях53. В-третьих, центры торговли в Швеции того времени были малы, локальны, единичны и привязаны к побережью (т. е. недостаточно связаны с глубинными районами своей страны). Очевидно, что эти центры, да мелкие и перемежающиеся с откровенным грабежом торговые операции, не могли ни вобрать, ни пропустить через себя тот огромный поток монеты, который влился в Швецию за IX–XII столетия из военных экспедиций и с торговых путей. И особенно ясно об этом, на наш взгляд, свидетельствуют как. раз обильные клады монет.

Вообще попадавшие в страну ценности применились не только в профессиональной торговле. Они использовались местной знатью для содержания дружин, снаряжения новых кораблей, для новых походов. Монеты, как и другие ценности, отдавали в качестве вергельда, даров и т. и. Очень важной тогда была знаковая функция денег: из исландских саг известно, что конунги и вожди путем раздачи ценностей (колец и других украшений, оружия, дорогой посуды, весового серебра, а также монеты, которая в составе даров вовсе не преобладала) поддерживали свой престиж, удерживали около себя дружинников и союзников, как бы покупали их верность. Социально-отличительная роль денег создавала достаточно емкие возможности для внутренней, т. е. в рамках данного общества, реализации монеты и других ценностей54. 22 Наконец, часть ввезенных в страну монет изымалась из употребления посредством захоронения в кладе.

Прежде всего надлежит отметить, что если монеты и прочие деньги ввозились самыми разными людьми, то закапывались они, судя по топографии кладов, главным образом торговцами или лицами, к которым эти монеты попали непосредственно от торговцев (пусть даже в результате грабежа). Истоки этого монетного движения восходят, несомненно, к товарообмену. И наличие на территории Швеции многочисленных денежных кладов, расположенных вдоль торговых трактов балтийского масштаба, безусловно, свидетельствует о включении страны в международную северную торговлю и о наличии в ней определенных условий для развития денежного вообще, монетного — в частности, обращения. Но это отнюдь не означает, что торговые акты были совершены на территории самой Швеции, что в них участвовало ее собственное население и что в самой стране было широко развито денежное обращение.

Более того, это чрезвычайное (по общим условиям истории страны) обилие денежных кладов (причем, именно на торговых трактах) не может не настораживать: ведь само испомещение монет в клады означало их изъятие из обращения, из рыночных отношений.

Кладообразование диктовалось, конечно, разными причинами. Часто клады имели обрядово-магический, культовый характер: принесение жертвы богам в виде ценных предметов, особенно из благородных металлов, было в обычае и у 23 древних скандинавов, и у восточных славян55. В этом случае монеты уходили из обращения навсегда (их и прятали с этой целью, например в болотах). По денежное обращение страдало и в том случае, если при зарывании имели в виду временное изъятие данных ценностей из обращения вследствие каких-то конкретных угрожающих обстоятельств или для создания гарантийного фонда. Сведений о выкапывании запрятанных денег не сохранилось, но если какая-то часть кладов и была «разморожена», в шведской земле все же осталось очень много монет, навсегда изъятых из обращения.

В настоящее время, как уже указывалось, невозможно определить, в каком объеме и в какой мере обслуживали товарно-денежное обращение самой Швеции найденные на ее территории монеты. Какая-то часть, возможно, преобладающая, до нас не дошла вовсе: монеты стирались, попадали в переплавку и т. д. И совершенно неясно хотя бы примерное соотношение между количеством монет, которые обслуживали рынок, и теми, которые — полностью или частично, сразу или спустя какое-то время — были из него изъяты. Но уже очевидно, что представление о масштабах и характере денежного (включая и монеты) обращения, которое возникает на основании кладов монет, не адекватно реальному положению дел, оно сильно преувеличено. Нельзя денежное обращение в тогдашней Швеции целиком связывать и с добычей викингов: ведь добытые ими ценности в немалой части в обращение не поступала.

Утечка денег из обращения происходила не только в результате образования сокровищ (через зарывание монеты, превращение ее в носильные украшения и т. д.), но и вследствие вывоза из страны, прежде всего купцами, а также демонетизации (дробления, переплавки).

Соотношение различных каналов утечки из обращения денег, особенно монеты, также неизвестно, но, судя по монетным кладам, эта утечка в эпоху викингов имела столь же чрезвычайные масштабы, как и приток монеты. Поэтому экстраординарный приток монеты не мог (в условиях господства натурального хозяйства) революционизировать шведский рынок эпохи викингов, он не вызвал переворота в денежных отношениях; масса монеты была освоена шведским обществом в тех размерах и в тех формах, которые 24 соответствовали его внутренней экономико-социальной организации. Теперь становится понятным, почему в Швеции могло нехватать чеканенной монеты даже тогда, когда ее приток продолжался. Итоги воздействия на денежное обращение Швеции эпохи викингов внешней торговли оказались скорректированными стадиально-типологическими свойствами внутренней жизни страны.

Теперь очевидно: создание собственной монеты в Швеции было ответом прежде всего на возникновение и рост городов, с их множественными сделками, особенно розничными. Соответственно черты первых монетных серий — нерегулярность, низкие тиражи, подражание иноземным образцам, несовершенство исполнения — отразили особенность зарождения монетного производства, первоначальный, еще «опытный» характер самой стадии и условий, в которых оно возникло.

Очевидно, также, что представление о масштабах денежного, в частности, монетного, обращения и рынка, которое возникает на основании кладов (и, в определенной мере, на основании вещных аргументов вообще), отнюдь не адекватно реальному положению дел56; «магия» монетных находок то пугает исследователя несоответствием между этими находками и характером хозяйства, то обольщает его возможностью увидеть скачок там, где его не ожидали.

Что может и что не может дать клад как исторический источник? Разработка этой проблемы очень многим обязана советским ученым, неизменно требующим комплексного подхода к анализу не только самого клада (его топографии, содержания и т. д.), но и всей совокупности общественных отношений в микро- и макрорайоне находки, прежде всего экономических отношений, социальных связей.

Социальные отношения, складывающиеся в процессе формирования классового, феодального общества, важны при изучении денежных отношений не только как «фон»: их трансформация является одним из важнейших стимулов денежного 25 обращения, существенно влияя на его темпы и характер. Размежевание общественных функции, характерное для складывания классового общества, выражалось как и экономико-производственном разделении труда, прямо обусловливающем товарообмен, так и в социально-имущественной дифференциации. Последняя вела к выделению верхнего слоя, постепенно — и как раз к концу рассматриваемого периода — консолидирующегося в господствующий класс. Средства платежа играли в этом процессе весьма заметную роль, но и сами подвергались его воздействию. Последнее было, вероятно, сложным, неравномерным: система социального освоения денег, характерная для тогдашней Швеции, стимулировала одни их функции (как платежного средства), тормозя одновременно другие (как меры стоимости, всеобщего средства обмена и всеобщей меры богатства).

Очень отчетливо прослеживается связь денег с историей феодального государства. Особенно это касается монеты, которая с самого своего возникновения стала важным политическим символом. Известно, что право чеканки монеты в средние века было одним из неотъемлемых и главных признаков суверенитета. Но и сами монеты, их символика (надписи и изображения) отражают процесс политического обособления или консолидации и зачастую даже позволяют вычленить, лучше понять его отдельные стадии или особенности.

Уже в связи с так называемой «биркской монетой» нами было высказано предположение, что появление этих серий, коротких по времени и тиражу, было связано не только с торговлей известных городов Бирки, Хедебю и др., но и с зачатками скандинавской государственности, одним из очагов которой был экономически развитый Свеаланд, особенно Уппланд и район оз. Меларен. Связь с формированием центральной или верховной власти четко проявилась затем в чеканке первой половины ХI в., в частности, монетах Улафа Шётконунга. Те из них, которые несли имя Улафа и его титулатуру, могут быть подразделены на несколько типов, в зависимости от содержания надписи: сочетания титула rex с какой-либо формой определения, типа «свейский», «шведский» (Svear, Svenorum, Svevorum, Svearnas и т. д.), либо же с формой названий городов Сигтуна (Sigtune, Situne, Zituen, an Siht и др.), много реже Стокгольм (Col, an Соl, от Colmia, Holmia?) еще реже — некоторых других наименований. Иначе говоря, Улаф называет себя на монетах «королем», но то «королем в Сигтуне», то «королем в Стокгольме», то «королем 26 свеев», то «королем Швеции»57. Здесь отразились как бы различные позиции и стадии государственных претензий самого конунга, который выступает иногда как лицо, которому подчиняется место монетной чеканки, иногда же — как глава свейских земель, а затем и всей страны, исторические области которой — Свеаланд и Гёталанд — были объединены Улофом58.

Состояние становления феодальной монархии видно из того, что монетная символика не до конца и еще нерегулярно используется тогдашними правителями страны для своего личного возвеличения. Надписи на монетах не всегда подконтрольны конунгу, зачастую они являются результатом произвола приезжих монетчиков, использующих старые штемпели или привычные образцы, где запечатлена символика, принятая в тех местах, откуда прибыл монетчик. Так, на некоторых монетах из Сигтуны в качестве правителя фигурируют англосаксонский король Этельред II (978–1016) и датско-английский конунг Гартекнут (ум. 1042), причем совпадают не только имена, но и их чуждая Швеции титулатура59. Но, хотя подконтрольность государству монетной символики и монетной чеканки в целом отчетливо сформировалась лишь в XIII в., связь монет с государственной централизацией наблюдается с истоков и монетного производства, и централизованного государства. Швеция не была исключением: аналогичная сопряженность хорошо прослежена нумизматами по древним монетам Англии, России и других государств60.

Столь же типичны другие свойства шведских монет как инструмента централизации: их идеологическая нагрузка, имеющая в виду внедрение самой идеи верховной государственной власти, чему служило чисто символическое изображение 27 правителя вместе с атрибутами его власти; их агитационная направленность, рассчитанная на популяризацию в качестве правителя того лица, имя которого было проставлено на монете; их политико-организующие функции, призванные утвердить определенный государственно-административный порядок, в центр которого испомещается не только правитель, но и «пульт управления» — его резиденция. Образная реализация идейно-политической нагрузки первых монет тонко соответствовала особенностям мышления тогдашнего скандинавского общества, очень чуткого к образу-символу, а поэтому, вероятно, была действенной.

Несомненно также, что в Швеции, как и повсюду, монетное производство служило одним из материальных подспорьев королевской власти, что особенно побуждало правительство к поддержанию монетной регалии, которая, кроме отчислений с чеканки, давала королям еще и возможность вводить принудительные курсы монет, заставлять обывателей пользоваться низкопробной монетой по курсу хорошей серебряной. Такие принудительные курсы вводились при Юхане Сверкерссоне (1216–1222) и Кнуте Длинном (1229–1234)61; и хотя в течение почти всего средневековья Швеция официально не чеканила медной монеты, в источниках, в частности от середины XII в., имеются сведения о хождении — и даже уплате в виде налогов, церковной подати и т. д. — медяшек: «голубых пеннингов» («paenningae bla») или буквально — «медных пеннингов» («erpaenninger»), пущенных в оборот по номиналу серебряных монет62.

Одной из причин порчи монеты центральной властью была постоянная нехватка серебра; она стала ощущаться в Швеции особенно, когда иссяк приток зарубежных монет, которые переливались в монеты отечественного образца или в слитки (последние уже с XII в. стали почти исключительным платежным средством при крупных внешнеторговых операциях на Балтике)63. Сырье для монеты теперь добывали 28 главным образом путем взимания с купцов ввозных пошлин в виде монет или слитков серебра.

В. Смит, автор фундаментальной работы по истории налоговой и пошлинной систем средневековой Швеции, полагает, что ввозные пошлины начали взиматься еще в IX в., в Бирке и Упсале65. Ясное указание на наличие пошлин содержится, однако, лишь в договоре Кнута Эрикссона с Генриком Саксонским (примерно 70-е гг. XII в.), освобождающем купцов Любека от пошлин за вывоз шведского железа66. Полученная в пунктах сбора пошлина отправлялась на монетные дворы. В. Смит полагает, что такой порядок сложился в XIII в. (так что монетные дворы из завещания Магнуса Ладулоса от 1285 г. были, возможно, просто «пунктами по сбору пошлин»). Во всяком случае, центры сбора пошлин в XII — XIII вв. — старые города Упсала и Людос, выросший среди медных и железных рудников Вестерос, крупные порты Стокгольм и Кальмар, — несомненно, производили и переплавку серебра.

Но если деньги вообще и особенно монета играли очень важную роль в создании экономической базы государственной централизации, то государство, с его налогами, пошлинами, крепостями и армией, с его регулированием, в целом весьма содействовало совершенствованию и увеличению масштабов монетной чеканки.

Сопоставление фактов из истории собственно монетного дела и денежного обращения с материалами из других областей жизни Швеции показывает, что необходимость в чеканенных деньгах, которая возникла уже в XI — первой половине XII вв., стало по-настоящему ощутимой лишь со второй половины XII или с XIII в. Эти полтора столетия — время сложения феодализма в Швеции, когда в стране было оформлено общественное деление на податное и неподатное сословия, записаны законы, сформировалась феодальная монархия, закрепилась столица. Но для развития монетного дела, для появления регулярной монетной чеканки решающее значение имело складывание городского строя, засвидетельствованное в том же XIII столетии кодификацией общегородского права и серией хартий. Внутренний рынок, формируемый прежде всего 29 за счет обмена между городом и деревней, — такова была экономическая база регулярной монетной чеканки. Одновременно это была и база для начавшегося внедрения Ганзы в торговую, финансовую и промышленную жизнь Швеции, Ганзы, которая во многом способствовала более быстрому включению страны в систему европейского феодализма (и, кстати, стала поставлять Швеции мастеров-монетчиков).

Таким образом, вторая половина XII и XIII век являются в истории шведского монетного дела важнейшим рубежом, но рубежом не «механическим», не просто временным: именно в этот период в Швеции появилась устойчивая экономическая, а также социальная и политическая основа для установления регулярной монетной чеканки.

Примечания