20 А. А. Сванидзе

Суд и право в шведских городах XIII–XV вв.

Проблема городского сословия — в ее экономическом, социальном, политическом и правовом аспектах — одна из наиболее сложных и важных в медиевистике. Она важна вследствие той огромной (и еще до конца не ясной) роли, которую города и городское сословие сыграли в судьбе феодальной формации — в ее развитии и разложении. Она сложна из-за многогранности, социальной и функциональной пестроты самой городской жизни и ее связей с окружающей общественной средой. Каждая из таких граней и связей требует своего конкретного рассмотрения.

Средневековые шведские города не знали таких вольностей и привилегий, как многие города европейского континента. Их политическое положение в период классического средневековья было еще более подчиненным и подконтрольным, чем положение английских городов XIII — начала XIV века, и это обстоятельство является, в сущности, главным аргументом большинства шведских историков в пользу выдвигаемого ими положения о слабости средневекового шведского города. Однако более убедительными представляются аргументы Е. В. Гутновой, которая усматривает причину подобного же своеобразия политической жизни английских городов в наличии в стране уже в ранний период относительно сильной центральной власти1. То, что процесс государственной централизации, способствовавший экономическому развитию городов, в то же время приводил к ограничению их политической роли, подтверждается материалами из истории других стран Европы. Это верно и в отношении Швеции, с ее ранней государственной централизацией, свободным крестьянством, пожизненностью ленов и относительно немногочисленной феодальной знатью. 21 Тем более что формально почти все города тогда принадлежали короне. Правда, в практической жизни города испытывали давление со стороны местных светских и духовных господ, ленников короля и губернаторов областей2. Но характер и результаты борьбы городов за привилегии, муниципальное устройство шведских городов во многом определялись формальным отсутствием частно-сеньориального режима.

Наиболее отчетливо подчиненное, несамостоятельное положение шведских городов проявилось в области их управления и юрисдикции. Предлагаемая статья посвящается одному из аспектов муниципальной истории городов и городского сословия Швеции — вопросу о правах шведских горожан, преимущественно в период развитого феодализма. Он рассматривается здесь в свете данных о суде и правопорядке, главным образом на материале законодательно-правового характера, причем исходящем от центральной власти.

Известно, что сфера муниципального строя, в том числе городского права и судопроизводства, является одной из излюбленных в буржуазной урбанистике. Шведские ученые также сравнительно много писали о городском праве страны. Уже в первой обобщающей работе по истории шведских городов — книге К. Т. Уднера «К истории городов и городского сословия до 1633 г.»3 сюжет городского права получил доминирующие позиции. Проводя идею, что развитием своих городов Швеция обязана немецкому влиянию и королевскому покровительству, автор само это развитие видел прежде всего в формировании и эволюции городского права. Скрупулезный анализ последнего разворачивается в книге в двух направлениях: как отношение городского права — в качестве частного или иммунитетного — к всеобщему праву или идее государства, и в плане поисков генетических корней, прототипов, аналогий самих правовых норм. Связи между внутренней (особенно социально-экономической) историей городов и складыванием их правопорядка в книге специально не рассматриваются.

Заметной вехой в изучении шведского города явились труды А. Шюка, с наибольшей полнотой развившего на скандинавском материале теорию А. Пиренна. Его капитальная книга «Исследование о возникновении и раннем этапе развития 22 шведских городов»4, которая обнимает период с VIII по XIII вв. и содержит экскурсы в историю городского строя XIV–XV вв., содержит множество ценных фактов и замечаний о различных сторонах генетики средневекового города. А. Шюк впервые в шведской историографии поставил на главное место при определении города его экономико-социальную характеристику. Второй стороной шюковского определения является сфера права, обеспечившая, по его мнению, единство города как общественного организма. Но поскольку экономическая жизнь города заключалась, по мнению ученого, прежде всего в торговле, особенно внешней, то и в области права его интересовало главным образом правовое оформление купеческого сообщества. Именно с этих позиций А. Шюк подробно проследил этапы муниципального оформления ранних шведских городов, формирования городского и торгового права. Большую роль в возникновении и развитии шведских городов он также отводит королевской власти, которая не только основала наиболее значительные города страны, но и стремилась создать все (в том числе правовые) условия для их процветания5.

Исследование Шюка стало возможным благодаря результативным археологическим и конкретно-историческим исследованиям конца XIX — начала XX вв. и, в свою очередь, дало сильный толчок серии работ по истории отдельных городов, как крупных, так и (хотя в меньшей мере) незначительных и мелких, жизнь которых почти не отразилась в документации до XV — XVI вв. Хотя в этих работах все более закрепляется представление о городе как центре коммерческой и вообще общественной жизни средневековой Швеции, однако главное внимание в них и теперь уделяется формированию муниципальных учреждений, порядков и городского права, поискам их германских прототипов6. Наибольшее внимание в ряду 23 этих работ заслуживает исследование Н. Анлунда «История Стокгольма до Густава Васы»7. В рамках главной задачи автора — описания политической истории города в связи с политической историей страны и процессом государственной централизации — значительное место в его книге занял и анализ развития общегородского и торгового права.

Итак, проблема публично-правового оформления средневекового шведского города имеет не только давнюю традицию, но и ряд решений, освещающих различные стороны общественного места и роли городов и горожан. Более всего сделано для определения генетики городского права Швеции, его соотношения с общим правом, особенно выявления прав города применительно к его жителям и лицам, связанным с городом деловыми интересами и т. п. Менее всего, пожалуй, сделано для определения круга прав самих горожан, и особенно для выработки социально-дифференцированных оценок в отношении городского управления и правопорядка.

Многое в содержании и характере работ по шведскому городу и сословию горожан определяется особенностями и крайней ограниченностью источников. Во-первых, документальные свидетельства здесь (как и по истории в целом) появились относительно поздно: до XIII в., когда были записаны областные законы страны и ее первый городской судебник, письменные материалы поистине ничтожны. Вещные же памятники, достаточно обильные и позволяющие проследить материальные стороны городской жизни вплоть до самых ранних их истоков, в реконструкции муниципального устройства, области права и правовых институтов помочь почти не могут. Далее, вплоть до XVI в., в муниципальной истории городов Швеции преобладает публично-правовая документация: государственные законы и хартии, судебники и решения городских магистратов по судебным делам, различные уставы. Характерно, что среди этой документации, в свою очередь, преобладают материалы, исходящие от центральной власти, прежде всего 24 общие уложения и хартии. Выходящий за этот круг более разнообразный материал, имеющийся по Стокгольму (налоговые описи, земельные книги и протоколы городского магистрата) и некоторым другим городам (протоколы городских магистратов Арбуги, Йёнчепинга, Кальмара, некоторые дипломы и др.) в подавляющем большинстве касаются лишь последних десятилетий интересующего нас периода и освещают прежде всего историю столицы8. При таких условиях муниципальная история, особенно отдельных городов, выглядит как повторение общих норм государственного и городского законодательства, с «добавлением» одной или нескольких хартий, жалованных специально данному городу или группе городов. И все-таки то особое место, которое в серии государственных законодательных уложений занимает законодательство о городе, свидетельствует о важной роли города в средневековом шведском обществе.

Так, в XIII в., в период кодификации обычных областных законов, был записан и городской судебник Биркрэттен9, развившийся из права торговых стоянок и к этому времени уже превратившийся в свод городских прав и привилегий. Вопросы юрисдикции и правопорядка занимают в Биркрэттене одно из основных мест, рисуя некоторые особенности молодого шведского бюргерства, права и обязанности, отражающие роль этого нового общественного слоя.

Биркрэттен действовал в шведских городах до середины XIV в.10, когда в стране прошла новая волна законодательных установлений. В 1347 г., во время правления короля Магнуса 25 Эрикссона, был кодифицирован первый общешведский свод законов (Landslag, «Закон страны»), имевший целью унифицировать, подчинить единой идее право исторических областей страны, а также привести их в соответствие с новыми нормами, развившимися к середине XIV века11. Этот Ландслаг действовал до мая 1442 г., когда вступило в действие новое государственное уложение (короля Кристофера)12, явившееся, однако, лишь частичной переработкой и расширением Ландслага Магнуса. Городская жизнь также получила некоторое освещение в обоих Ландслагах, но связанные с нею вопросы сконцентрированы в специальном «Законе городов» (Stadslag), принятом между 1350 и 1375 гг.13.

Во много раз превосходя Биркрэттен по номенклатуре решаемых вопросов (и почти сравнявшись с Ландслагами по общему объему материала), Стадслаг «подвел итоги» развития городов к середине XIV в. Он состоит из 16 глав; из них специально о суде и правопорядке в городах говорит гл. 8 («О судопроизводстве» — Radzstuffwu balker, RB14), но и другие главы так или иначе касаются этих вопросов. Городское уложение Магнуса Эрикссона оставалось основным законом для шведских городов до первой половины XVII в., обогащаясь по мере хода времени дополнениями и поправками, которые вносились в основной текст Стадслага, в его отдельные списки или оформлялись путем особых указов и привилегий.

Хартии королей и правителей Швеции, содержащие привилегии отдельным или всем городам страны, на протяжении XIII–XV вв. появлялись все чаще. Известно (и по большей части издано) более 500 хартий городам15. Из них немногим 26 более 330 содержат данные о городских вольностях, перечень новых или подтверждение старых привилегий, либо какую-нибудь косвенную информацию о них16.

Специальный анализ сохранившихся хартий, их содержания и распределения по городам страны показал17, что привилегии городам, содержащиеся в хартиях, никогда не превышали нормы, зафиксированной в Биркрэттене, а затем в Стад- слаге. Наибольших привилегий добивались города, сумевшие получить хартию на полное городское право, т. е. подпасть под действие общегосударственных городских законов. Такие города именовались «торговыми городами» (köpstad), в отличие от не имеющих полных городских прав «торговых местечек» (köping, villa forensis). Из 52 городов страны, обозначенных в сохранившихся документах и получивших до конца XV в. хартии-привилегии, лишь 40 стали полноправными: три — в XIII в., 14 — в XIV в. и еще 23 — в XV в., остальные же города получали лишь отдельные привилегии.

Что же касается содержания самих прав и привилегий, то в этом вопросе, как в вопросе о любых общественных нормативах, надлежит различать две стороны. Первая — это официальные установления, закрепленные в законодательных документах. Имея в виду происхождение Биркрэттена и Стадслага, можно заключить, что эти документы отражают наиболее «разработанные», зрелые, терминологически и нормативно отстоявшиеся итоги соглашения по поводу городов и бюргерства, достигнутого между самим бюргерством и верховной властью. И для реконструкции этой стороны публично-правовой жизни шведских городов данные кодексы, безусловно, — главный и вполне достоверный источник. Другая сторона вопроса — это реальное воплощение формальных статей, их соотношение с практикой повседневной жизни, с обычными нормами. Таких фактов у нас крайне мало, что, конечно, сужает обзор, позволяя судить более уверенно о том, каким общество, те или иные его слои, социальные ячейки, учреждения желали себя видеть, нежели о том, каковы они были в действительности.

27 Органы судопроизводства в шведских городах были тесно сращены с органами городского управления в делом, поэтому прежде всего надлежит коротко обрисовать систему муниципального устройства городов. Последняя состояла из четырех главных элементов: 1) городской тинг (byating, byarnot, communitas civium), т. e. какое-то собрание горожан; 2) городской совет (rad), состоящий из выборных советников; 3) выборные бургомистры; 4) управляющий — фогд.

Решающая роль во всех городских делах в XIII в. принадлежала королевскому фогду, который в числе прочих дел принимал участие также в судебных разбирательствах и утверждал все решения городских властей18. Решающая роль королевской власти в городах, осуществляемая через королевских фогдов, явилась результатом укрепления государства, государство же в Швеции укрепилось19 раньше, чем выросли и в масштабах общества заявили о себе города. Поэтому в том же XIII в. и позднее уже происходил, как это видно из наших документов, процесс некоторого отступления короны с позиций прямого и безоговорочного утверждения своего диктата в городах. Об этом процессе свидетельствуют, в частности, изменения в порядке замещения должности фогда.

Вообще наши документы употребляют обычно термин «королевский фогд», «наш (т. е. короля. — А. С.) фогд» или просто «фогд» (fogde, konungs fogde, vor fogde). Но по существу фогды делились на две категории: городские фогды, специально назначенные королем для службы в городе, и поместные или дворцовые (замковые) фогды, управлявшие городом наряду с замком и усадьбами короля, расположенными в данном районе. Право иметь «своего» фогда, закрепляющее собственную юрисдикцию городов, отличную от юрисдикции херада (сотни), возникло, судя по всему, еще до XIII в. и входило в право villa forensis. Затем оно стало распространяться на все города, получающие Биркрэттен, позднее — Стадслаг, т. е. на все полноправные (или «торговые») города. В XIV в. города стали активно добиваться большего: права иметь выборного фогда. Привилегия выбирать фогда не входила в число прав торгового города и встречалась нечасто: в XV в. ею обладало вряд ли многим более 25 городов20. Выборный фогд (byfogde) 28 утверждался королем, но выдвигался он из числа горожан и мог быть смещен бургомистрами и советом21; он не мог без участия городского совета вершить суд22 (что, вероятно, позволял себе поместный фогд) и вообще более всего занимался финансовыми вопросами, интересовавшими казну.

По мере умаления власти королевского фогда главным органом управления в шведских городах все более становился городской совет (råd), который существовал во всех полноправных городах и избирался по традиции 22 апреля; тогда же избирались и бургомистры (или консулы). Большие города могли избирать по 30–36 членов совета-родманов (проконсулов) и по 6 бургомистров, меньшие — по 28, 24, 12 и даже 6 родманов и по 4–2 бургомистра. Выборы происходили как ежегодно, так и, в зависимости от численности совета, раз в 2–3 года; в последнем случае члены совета и бургомистры правили поочередно, так что их состав ежегодно сменялся целиком, на ½ или ⅓23. Городской совет избирался в присутствии фогда, утверждался королем, и даже в XV в. король подчас мог влиять на состав родманов и бургомистров, добиваясь смещения неугодных ему лиц24.

Городские советы, помимо законодательной и административной власти в пределах города и его округи, обладали также и судебной властью, разбирая всякого рода тяжбы. Поэтому для нашего сюжета особое значение приобретает вопрос о порядке замещения и составе городского совета и бургомистров. В Биркрэттене сведений по этому вопросу не содержится. Стадслаг также не раскрывает порядок выборов, но состав и социальный характер органов городской власти характеризует достаточно отчетливо.

Членом городского совета или бургомистром мог быть только оседлый, полноправный бюргер, имевший в городе наследственную недвижимость и безупречную репутацию. Но 29 практически круг лиц, из числа которых формировались органы городского самоуправления, был гораздо у́же. Детальное исследование состава городских муниципалитетов в XIV–XV вв., проведенное шведскими историками (на материалах главным образом Стокгольма и ряда других городов), показало, что места в городских советах были заняты по преимуществу крупными купцами-экспортерами, обладавшими недвижимой собственностью не только в городах, но и в деревне; в меньшей мере там участвовали представители привилегированных ремесел, в частности, ювелиры. И, наконец, там были представлены городские домо- и землевладельцы. Рядовые ремесленники вовсе не включались в городские советы таких крупных городов, как Стокгольм, Сёдерчёпинг, Кальмар, и лишь эпизодически попадали в муниципалитеты прочих городов, причем, чем крупнее был город, тем более узким (по количеству представленных семей) и избранным (по социальному статусу членов) был городской совет25.

Биркрэттен предписывает судить все правонарушения, имевшие место в городе, лишь по городскому праву; он требует наказывать каждого, кто, не удовлетворившись решением суда в том городе, где было совершено правонарушение, пытается добиться пересмотра дела в другом городе. Жители данного города обладали правом судиться лишь в родном городе и могли требовать передачи дела туда в тех случаях, когда нарушали закон в ином месте. Иначе говоря, житель города, обладавшего судебным иммунитетом, имел право и был обязан подлежать судебному разбирательству в своем городе и по его обычаям. За соблюдением этого круга прав-обязанностей горожан органы муниципалитета следили очень строго26.

30 Судебные функции принадлежали городскому совету, на заседаниях которого вершился и суд. Его производили бургомистры и советники в присутствии фогда. Возможно, что среди родманов уже были особые судьи (domare), т. е. лица, выполнявшие в органах городского самоуправления специфически судебные функции. Лица, недовольные решением их дела городским советом (inför sittande råd), на основании городского права имели право апеллировать к другим инстанциям: требовать публичного разбирательства дела на городском тинге (almänningx byämot) и даже требовать публичного оглашения соответствующих глав канонического права (biskopens lagbok) и «другого записанного права»27 (видимо, земского — областного или общегосударственного). Таким образом, в пределах судебных прав города его конкретные решения по делам, касающимся местных жителей, не должны были кардинально расходиться с лишь недавно кодифицированным обычным правом и церковными законами.

Что касается тинга, то в XIII в., судя по ряду предписаний Биркрэттена, он имел главным образом именно судебные функции28. На нем разбирали прежде всего дела, связанные с кредитными и долговыми обязательствами, с отчуждением наследственной земли и другими хозяйственными и коммерческими делами частных лиц (но не города в целом)29. Круг вопросов, выносившихся на тинг, показывает, что это общее собрание граждан было наиболее древним судебным органом в городе, перешедшим туда еще из догородской общественной организации. Об этом же свидетельствует и обычай прочтения там областных законов и судебника канонического права. В XIII в., как это видно из законодательства, тинг все еще играл значительную роль, хотя, возможно, и меньшую, чем это видно из записей Биркрэттена, фиксирующих традиционные нормы.

Состав городского тинга неясен. Биркрэттен именует его almänningx byämot — «общее собрание горожан». Можно предположить, что тинг в шведских городах в то время действительно представлял все юридически дееспособное население, т. е. полноправных бюргеров. О публичном характере тинга, как широкого сборища на площади, свидетельствует и процедура «оглашения», которая применялась, например, к 31 злостным должникам (которых призывали к уплате долга «на трех тингах»)30. Участие в тинге, в свою очередь, также было правом-обязанностью горожанина.

Законодательство XIV в. и хартии XIV–XV вв. сохранили о суде и правопорядке в отношении горожан несколько больше сведений. Так, из Стадслага явствует, что все текущие дела горожан разбирались на особых заседаниях, которые собирались до трех раз в неделю (по понедельникам, средам и субботам). Судебные сессии были двух типов31: основная сессия, по-прежнему проводившаяся в самом магистрате (inne а Radhstufwonne), и выездная сессия, которая собиралась в те же дни «на торге» (a torgheno vte), — вероятно, на главной (она же рыночная) городской площади. Эти сессии собирались в разном составе. В магистрате судили фогд, бургомистры и родманы, отправлявшие должности в текущем году; на повестку дня каждой сессии выносилось обычно не более трех дел. Суд на торге вершили три лица; из них один был уполномоченным фогда и, таким образом, представлял там короля, а двое других были представителями «от города» (a stadzens waeghna). Эти двое «от города» (до реформы 1471 г. — один швед и один немец32) и были городскими судьями. Суд на торге разбирал жалобы в порядке поступления и не более одной на каждом заседании33.

Компетенции обоих судов — in pleno и выездного — была различной. Это вытекает не только из их состава, но и из порядка апелляции по судебным решениям. Так, лицо, не удовлетворившееся решением суда на торге, могло обратиться за пересмотром дела «к фогду и родманам», внеся обязательный залог в 2 эре наличными. Если суд in pleno подтверждал решение выездного суда, жалобщик терял свой залог, который делился поровну между фогдом, бургомистрами и родманами. Если же магистрат удовлетворял жалобу, пострадавший забирал свой залог и, кроме того, получал ½ марки, как бы «в возмещение обиды», причем эти деньги собирались поровну с фогда, бургомистра и родманов34.

32 Недовольный судом in pleno также имел право апелляции, но уже к «суду короля»; такая апелляция была возможна в течение 8 дней после приговора и сопровождалась внесением залога в 20 марок деньгами или материальными ценностями. Одновременно вносили залог в 40 марок фогд, бургомистры и родманы, вынесшие оспариваемый приговор, которые, таким образом, выступали здесь уже в качестве коллективного ответчика. Выигравшая сторона забирала оба залога35.

Большой залог с пострадавшего — при сомнительном исходе дела — превращал королевский суд в малодоступную инстанцию для подавляющего большинства городского населения. Поэтому тот, «кто не удовлетворился судом фогда и бургомистров, но не хочет прибегать к королю», имеет еще одну возможность получить правосудие: он просит «прочитать в своем присутствии городскую книгу» (bidher stadzens book laesa fore sik). Проситель при этом выкладывает 5 эре наличными «на стол перед фогдом и бургомистрами» (которые затем делят эти деньги между собой, выделив 1 эре городскому писцу). И после этого «пусть городская книга будет прочитана» (ok laesi stadzens book)36.

Здесь не вполне ясно, за что платит свои 5 эре лицо, апеллирующее к тексту городского закона, т. е. текста Стадслага, хранившегося в данном городе: то ли это плата за самое чтение городской книги и потраченное на это время и труд (читал книгу, видимо, городской писец)37, то ли обычный при апелляциях залог. Но в Стадслаге не оговорено, что получает жалобщик в том случае, если приговор не совпадает с указаниями городского закона, и чем должны в этом случае поплатиться неправые судьи. И само указание «пусть городская книга будет прочитана» (после распределения 5 эре) имеется не во всех текстах Стадслага.

Кроме того, в Городском уложении есть следующая примечательная запись: если кто-либо просит суда у фогдов, бургомистров и совета, просьба должна быть удовлетворена не позднее третьего заседания, считая со дня заявления. Однако дело может быть неясным, спорным; в этом случае родманы должны предварительно провести его коллективное расследование, но так, чтобы само судебное разбирательство было отложено не более, чем на одно заседание. В случае большей 33 задержки фогд, бургомистры и совет платят штраф истцу, городу и королю, если только они не сумеют объяснить эту задержку тем, «что они не знали закона, или что этот закон не записан (в городскую книгу?)»38.

Конечно, можно допустить, что некоторые члены совета, особенно избранные впервые, не знали досконально всех предписаний Стадслага. Но в данном случае более интересно другое замечание: о том, что тот или иной «закон» не вписан в Городское уложение. Нет никаких сомнений в том, что в гражданских и уголовных разделах Стадслага, составленных по принципу записи обычного права и представлявших собою перечень отдельных, вероятно, ниболее типичных, казусов, не могли быть предусмотрены все возможные варианты правонарушений, особенно связанные с новыми ситуациями, возникающими по мере развития городской жизни. И если спорный случай не находил аналогий в письменом тексте Городского уложения, суд, вероятно, руководствовался обычным правом в его устной традиции. Интересно, что хотя предписание об ежегодном публичном чтении «книги городского закона» (stadzens lagh book), т. e. принадлежащей данному городу рукописи Стадслага, вписано в Стадслаг как обязательное, в XV в. оно уже могло быть обойдено. Так, в хартии Стокгольму от 1436 г. в числе других привилегий и предписаний говорится о праве города в известных случаях судить «без книги (городского?) закона»39.

Теперь отчасти становится понятной нечеткость главы об апелляции к городскому закону. Действительно, если устная традиция городского права применялась наряду с его записью, какова могла быть гарантия того, что городской суд, согласившись (за определенную плату) еще раз прослушать текст Городского уложения, не сможет доказать, что данный казус там отсутствует и был решен судом на основании не вписанной в Стадслаг (старой или новой) традиции, допускающей именно такое решение? Таким образом, хотя по закону каждый горожанин был вправе опротестовать судебное решение на основании Городского уложения и даже апеллировать к королю, практически исход дела почти целиком зависел от городского суда, так как «суд короля» был доступен лишь богатой городской верхушке (или иностранным купцам, обычно связанным с нею многими узами), а «чтение городского закона» могло 34 быть превращено в формальность. Эта формальность была даже удобна для городских властей, так как давала им возможность продемонстрировать свою готовность к соблюдению справедливости и переложить вину за неправый суд с самих судей на обычаи страны.

Не исключено, что городские власти с большой охотой поддерживали традицию об апелляции, и не только из демагогических соображений. Так, Стадслаг запрещал брать за опротестование судебного решения, вынесенного на торге, залог свыше 2 эре40 и особо оговаривал, что залог лица, апеллировавшего к королевскому суду и проигравшего дело, должен быть поделен между теми членами магистрата, «которые судили», а тем, кто на данном заседании не присутствовал, ничего не причитается41. Проигранные апелляции могли, таким образом, являться для фогда, бургомистров и родманов источником дополнительного дохода. А поскольку судебные и административные функции в городском управлении были совмещены и к тому же сосредоточены в руках сравнительно узкого круга городского патрициата, можно заключить, что система общего управления в сколько-нибудь значительных городах страны в XIV–XV вв. ставила массу городского населения в бо́льшую зависимость от наделенной властью городской верхушки, чем это следует из буквального прочтения городских законов.

Вместе с тем степень аристократизации городского строя не следует преувеличивать. Отсутствие крепостного права и сильные общинные традиции не могли не поддерживать авторитет общественного мнения, в том числе и в судебной сфере. Этому способствовал, во-первых, обычай приглашать сопряжников (до 12 человек), который создавал определенные препятствия судебному произволу. Во-вторых, в уголовных и гражданских судоразбирательствах существовала практика своего рода третейского суда. Так, если фогд, бургомистры и совет, т. е. городской суд in pleno, признали кого-либо виновным в совершении уголовного преступления, а ответчик отрицал свою вину («hin sigher ney»), то суд должен до вынесения приговора обратиться к двум горожанам для определения того, справедливо ли обвинение. Если истец оказывался клеветником, то его наказывали 40 марками штрафа (сумма, по тем временам, очень значительная) в пользу короля, города и 35 ответчика. Если суд отказывался послать за этими двумя лицами-экспертами или картина преступления еще не полностью раскрыта («elleraer eig openbart»), приговор вообще не может быть вынесен42.

Наконец, в разборе и решении ряда серьезных дел, влекущих за собою конфискацию имущества, тюремное заключение или лишение жизни, решающей инстанцией еще оставался городской тинг. Вопрос о роли тинга в шведском городе после XIII в. очень интересен и далеко еще не разъяснен. Стадслаг о тинге почти не упоминает. В гл. XVIII «Законов о воровстве» (Thiuffwa balker) говорится, что если кто-либо самовольно увел чужую скотину, взял лодку или корабль и причинил им ущерб, то истец должен повести виновного «на тинг или в городской совет», где это дело будет рассматриваться в соответствии с законами о воровстве43. Предписание об обязательном ежегодном чтении в городе Стадслага, возможно, также является каким-то свидетельством о тинге — общем собрании горожан, где присутствуют и иностранные купцы («середина лета», когда надлежало читать вслух Стадслаг, — как раз время активной навигации на Балтике)44.

Не исключено, что в некоторых крупных городах, для которых в первую очередь предназначался Стадслаг, прежде всего в Стокгольме, роль городского тинга в это время уже практически сошла на нет45; в других городах он как-то слился с выездной сессией суда, собиравшейся на торге и, возможно, имевшей более публичный, гласный характер, нежели заседание в совете. Но так было не всюду. В привилегиях г. Сигтуне от 1350 г. особо оговаривается вопрос о проведении там «placitacionum, dictos folklandzthing»46. В Вестервике, где был особый городской суд, большую роль играл тинг, но не городской, как в Сигтуне, а уездный47. В больших сконских городах Лунде и Мальме в середине XIV в. городской тинг оставался «exklusivt forum» для горожан: именно там они могли 36 не только высказать свое мнение по общим вопросам городской политики («swara рå stadzens wårdande ährender»), но и изложить оправдания (talaen), избавляющие их от наказания, наложенного городским судом; спорные вопросы, затрагивающие интересы короны, также могли решаться лишь в совете либо на тинге и т. д.48. В ряде случаев тинг оставался высшей судебной инстанцией вплоть до конца XV в.: именно так расценивается bytinget в привилегиях сконского города Хальмстада от 1498 года49. Уклонение от явки на тинг вызванных туда лиц каралось штрафом50.

В мелких и даже средних городах тинг, без сомнения, сохранялся дольше и прежде всего именно как судебная инстанция, особенно по вопросам высшей юрисдикции («королевского мира»), подпадавшей под общегосударственное законодательство, хотя в вопросах городского управления, в коммерческих и гражданских делах общее собрание бюргеров к XV в. в целом уже утратило свое решающее значение.

Не исключено, что сохранение тинга или, точнее, его значительных рудиментов, в шведских городах было в этот период одним из средств сопротивления со стороны бюргеров растущему влиянию городской верхушки, завладевшей и судебной властью в городах. Возможно, что сохранение тинга стало даже одной из форм борьбы за судебный иммунитет города. Ясно лишь, что эта традиция сохранялась и поддерживалась «снизу», а не «сверху». Очень характерно в этой связи, что данные о тинге по указанному периоду мы находим более всего не в Стадслаге, а в хартиях отдельным городам, где отражены их конкретные просьбы, связанные с реальными жизненными ситуациями каждого такого города (а не некоего «среднего» города, о котором поневоле вынуждено говорить общегосударственное городское законодательство). Из этого можно сделать вывод, что политика правительства была направлена на усиление роли суда магистрата, в противовес традициям общественного судебного разбирательства, что позволяло не только усилить контроль короны за жизнью горожан, но объективно означало поддержку власти городского патрициата. В свете данных о судопроизводстве союз городов и королевской власти в Швеции может расшифровываться как 37 союз королевской власти с городским патрициатом. Оставляя пока в стороне политическую и финансовую стороны этого союза, мы можем констатировать, что именно городской патрициат получал от правительства и реальную возможность пользоваться судом короны, и поддержку в усилении своей власти над рядовыми горожанами.

Однако позиция самого патрициата была сложной. Ведь усиление, например, городского суда означало и усиление вмешательства короны в дела города, в чем патрициат далеко не всегда был заинтересован. С другой стороны, городским верхам приходилось считаться с настроениями горожан, среди которых проходила их будничная жизнь, с определенными общественными традициями, взрывать которые было опасно, но которые можно было приспособить для своих целей, опираясь на авторитет денег и власти. Поэтому не исключено, что городская верхушка, уже тогда понявшая все выгоды излюбленного буржуа правила «золотой середины» и стремившаяся сохранить status quo, балансируя между силами нажима сверху и снизу, не противилась сохранению некоторых демократических норм городского быта; это и нашло отражение в выговариваемых ею хартиях, где среди судебных органов и инстанций, наряду с бургомистрами и советом, упоминается и «община» города51.

К этому следует добавить, что, судя по некоторым источникам, даже в XV в. и даже в полноправных городах сохранялось значительное влияние губернатора области, как представителя центральной власти52. В других же случаях — и нередких — города страдали от произвола местных землевладельцев, нарушавших права города, в том числе его судебную монополию и иммунитет53.

Возвращаясь вновь к вопросу о компетенции городского суда (суда магистрата), мы можем констатировать, что он был двух-трех-ступенчатым. «Суд на торге» являлся низшей инстанцией, разбирал мелкие правонарушения, возможно, случившиеся там же, в этой наиболее оживленной части города. 38 «Суд в избе совета» разбирал более крупные дела, а непременное присутствие там фогда позволяло этому суду пользоваться рядом прав высшей юрисдикции54, подлежащей суду короля. Последний в принципе мог служить высшей инстанцией и при решении других дел, но эта инстанция рядовым горожанам практически была мало доступна.

Какова была сфера действия городского суда? Прежде всего ему подлежали все постоянные жители города и городской округи («innan sik stadz mark»)55. Как уже говорилось ранее, подлежать суду города было правом и обязанностью его жителей, и если какой-либо горожанин терял гражданство вследствие судебного приговора (например, по делу об убийстве), восстановить его в гражданских правах мог только тот же суд56. Городскому суду подлежали также лица, временно проживавшие в городе и его округе (wdenbyss man), прежде всего, конечно, купцы (gaest). Привилегии в области суда включали также право вести судебное разбирательство и выносить приговор согласно городскому праву — «stadsins raett» (о чем в иной связи также говорилось выше)57. В 1335 г. это правило было весьма категорично сформулировано в привилегиях г. Упсалы: любой человек, «который проживает в городе и его округе, кто бы он ни был и у кого бы ни служил», судится по городскому праву: «secundum sepedicte jus et consuetudinem approbatam» (за исключением, конечно, представителей высших сословий)58.

Подробнее всего вопрос о судебной монополии городов освещен в Городском уложении, где предусмотрены как различная гражданская принадлежность тяжущихся сторон (два горожанина, горожанин и иногородний, два иногородних), так и варианты местопребывания истца и ответчика в момент возникновения ссоры и в момент судебного разбирательства. Если два лица, независимо от их гражданской принадлежности, затеяли тяжбу во время пребывания в одном городе вне шведского государства, но не помирились до приезда в пределы 39 городской марки какого-либо шведского города, то судиться и нести наказание они будут только по городскому праву Швеции судом первого же города, в который они прибыли. Судебные штрафы взимаются там же, и попытка уклониться от их уплаты строго карается59.

Город также регулирует отношения между своими жителями и жителями деревни, отдавая предпочтение горожанам, как лицам в его глазах более надежным при всякого рода свидетельствах и более дееспособным. Если горожане заключают (между собой?) торговую сделку (köp) в деревне, то свидетелей надлежит брать в городе. Если сделка заключается между горожанином и жителем деревни, то свидетелей можно брать с обеих сторон. Жители деревни, ставшие очевидцами уголовного правонарушения, могут выступать по этому делу свидетелями, если они «оседлые люди» («bofasta maen»), но по делу «о деньгах и тому подобном, что к ним относится, жители деревни не могут быть свидетелями… [в городе]». Сельский житель может выступать в городе поручителем или брать в долг деньги (skuld wm giaeld), но только в том случае, если имеет письменное или устное свидетельство от горожан, подтверждающее его кредитоспособность. Если в городе он таковых не найдет, то должен представить соответствующее письменное поручительство от приходской церкви (prestens bref), если он проживает в ближайшем приходе (soknen), либо от наместника херада (haeratzhofdingians bref), «если он из херада», и не менее 12 «добрых людей в качестве свидетелей (XII goda manne witna)». Если не имеет свидетелей, то оплачивает сделку наличными или его имущество конфискуется «в размере долга». Вообще же все кредитные операции и сделки между горожанами, как в городах, так и в деревне, оформляются исключительно в соответствии с городскими законами60.

Таким образом, город рассматривает деревенских контрагентов как чужаков, их отношения со своими жителями подчиняет городскому закону и обставляет усложненными формальностями. «Неоседлые» (т. е. не имеющие своего хозяйства) жители деревни не являются для городского суда 40 юридически дееспособными, так что принцип оседлости при определении юридического полноправия последовательно соблюдается городом в отношении не только горожан, но и жителей деревни. Все эти положения (за исключением оседлости) в равной мере распространяются и на иностранцев, торгующих в городе (gaeste), и на жителей других городов61.

Судебная власть шведского города вплоть до конца XV в. не была полной. Не говоря уже об активнейшем вмешательстве в городские дела непосредственно представителей центральной власти, горожане в ряде случаев оказывались подсудными дворцовым королевским фогдам в тех многих городах, где были королевские замки и усадьбы, а также фогду сеньора или монастыря, когда расположенные в городе замок или усадьба принадлежали последним. О попытке городов разграничить сферы городской и дворцовой юрисдикции свидетельствуют привилегии богатого, тесно связанного с Ганзой готландского города Висбю, полученные им в 1411 г.; но и там это разграничение прокламируется в общем виде: дела города должен разбирать город, а дела дворца — дворцовый фогд62.

Но не только в этом проявлялась ограниченность формальной юрисдикции городского суда (о фактических ее нарушениях отчасти уже говорилось). Так, посадить в тюрьму за долги в городе можно было любых лиц, «независимо от того, кто они и каково их имущество, кроме членов Королевского совета, рыцарей, пасторов, служителей епископа и клириков, или тех, кто выполняет поручение короля»63. Следовательно, на живущих в городе представителей духовенства, высших дворян и государственных чиновников, даже если они и судились в городском суде, распространялись не все нормы городского права.

Но были ли они одинаковыми для прочих жителей города и его округи, подсудных городскому суду, а именно, для неподатного сословия, бондов и их арендаторов, купцов и членов городской общины (так перечисляются категории лиц, подсудных 41 городу, в привилегиях Упсалы от 1488 г.)64? Оказывается, нет. Это видно, например, из правил о ношении в городе оружия. Так, служилые дворяне, приехавшие в город по своим делам или выполняя поручение короля, «в городе, как и всюду, оружие не снимают». Бонды — свободные сельские домо- и землевладельцы, — подобно слугам (!), за ношение оружия в городе привлекаются к суду. «Иноземные гости» («utlaenske gaeste»), т. е. купцы-иностранцы, могли носить оружие лишь с разрешения фогда и совета. Что же касается оседлых горожан, то «житель (byaman) любого города в государстве (i hwarium stadh inrikis) не может носить оружие… если только он не имеет собственной наследственной недвижимости (eghit arff) или не менее чем на 40 марок движимого имущества (til XL marka rörelikt godz), будь то в городе, или вне его»64. Иначе говоря, право носить оружие, которое являлось привилегией высших сословий в государстве, в городах могло осуществляться лишь полноправными и «крепкими» бюргерами. Таким образом, деньги, вообще имущество, могли приравнять горожанина к дворянину в той же мере, в какой они, согласно Земским уложениям, делали фрельсисманом любого бонда, который был в состоянии нести рыцарскую (конную) службу королю.

И, наконец, городской закон далеко не поровну делил между жителями города доверие суда. Это ясно видно из законов о свидетельстве и поручительстве. Так, человек, обязавшийся внести залог за освобождение из тюрьмы некредитоспособного должника, должен сам не иметь обязательств по штрафам и долгам и быть непременно оседлым (bofaster, boolfaster), т. е. постоянным жителем города. Если же он «неоседлый», то должен дать еще залог за себя и принести клятву. Свидетелями при любом деле могут выступать только «люди добрые и основательные» («mannum ghodhum ok skiaelikin»)66 и т. п. 42 Разумность подобных требовании, предъявляемых к свидетелям и поручителям, неоспорима, но в условиях имущественного неравенства неизбежно получалось так, что гарантией честности становилось богатство, а порядочность измерялась материальным благосостоянием. «Не обязан штрафами и долгами», — значит, если они и были, смог их выплатить. «Оседлый» — значит самостоятельный хозяин, домовладелец или владелец усадьбы, в большинстве случаев, конечно, полноправный бюргер. А если «не оседлый», — то зажиточный человек, который может внести сразу два залога. Что же касается критериев морального плана — «доброты» (т. е. добропорядочности) и «разумности», то, конечно, они также прежде всего относились к «хозяевам». Кроме того, по логике вещей, использовать право на залог, которым номинально пользовались все горожане67, могли лишь те лица, за которых было кому внести залог (т. е. принадлежавшие к тому же имущему слою).

О чем говорят все эти предписания Стадслага? Обязанность подчиняться городскому суду и городскому праву распространялась на всех горожан. Правом же пользоваться — в полном объеме — защитой городского закона и привилегий фактически располагала лишь городская верхушка. Несколько меньшими были возможности средних слоев городского населения, людей обеспеченных и пользовавшихся известностью в городе. Городские низы — слуги, подмастерья, бедные ремесленники, не говоря уже о поденщиках и лицах, перебивавшихся случайными заработками, практически не могли пользоваться большинством льгот, предоставляемых городским правом, за все должны были расплачиваться самой дорогой ценой.

Городская верхушка наживалась и на городской юрисдикции. Это отчетливо видно из данных о распределении судебных штрафов. Оно было многовариантным; чаще всего штраф делили между собой: 1) истец и город; 2) истец, город и король; 3) город и король; 4) бургомистры и родманы; 5) бургомистры, родманы и фогд; 6) истец, город, фогд, бургомистры и родманы; 7) фогд, бургомистры, город и король. Кроме того, часть судебных издержек перепадала городским служащим: писцам, посыльным и т. д. Истец получал часть штрафа лишь при членовредительстве; во всех остальных случаях, когда истцом выступало частное лицо, оно получало лишь компенсацию за материальный ущерб, а сами штрафы шли властям. 43 Последние получали также все штрафы за нарушение юродской торговой монополии (в этом случае сополучателем части штрафа могли стать цех или гильдия) и общих положении городского права вообще, а также часть конфискованного имущества осужденных или дохода от их отработки68.

Конечно, превращение городов в сферу действия особого городского права, оформление их юрисдикции и судебной монополии было выгодно всем жителям города, так как в немалой мере защищали их от притеснений и беззаконий, чинимых феодалами. Но наибольшую выгоду из городского права, из городского суда и порядка судопроизводства, из правового обособления городов извлекала их имущая и правящая верхушка. При этом соблюдались и интересы фогда, как посредника между городом и центральной властью и, конечно, в первую голову удовлетворялись аппетиты короны, получавшей огромные доходы от городских судов и контролировавшей их деятельность через своих фогдов69.

Все то, о чем говорилось выше, относится к городам, имевшим судебный иммунитет (в его шведском варианте). Насколько же была распространена судебная независимость городов в тогдашней Швеции? Особые хартии на право иметь свой суд в Швеции в рассматриваемый период, судя по имеющимся материалам, как будто не выдавались. Но ведь вопросы городской юрисдикции и правопорядка трактовались в Стадслаге, и, соответственно, каждый город, получивший привилегию пользоваться городским уложением (а еще раньше — Биркрэттеном), т. е. каждый полноправный город, пользовался городским правом и имел своей суд. В привилегиях г. Уддевалле прямо сказано, что город получает право на городской закон (на свою «lagbok») и на ⅓ штрафов («sakören»)70, т. е. может выступать сополучателем штрафов наряду с истцом и короной. Не исключено, что, поскольку судебные и административные функции в шведских городах были объединены в руках магистрата, свой суд имели все те города, которые обладали правом самоуправления, т. е. могли выбирать бургомистров и совет (хотя это предположение нуждается в проверке). Но даже если считать, что свой суд имели только полноправные 44 города («торговые города»), го и это означает, что судебной привилегией пользовалось большинство шведских городов.

В шведской медиевистике принято мнение, что основой средневекового городского права в Швеции были немецкие или римские образцы, и с этими утверждениями можно согласиться. Римское право дало Швеции, как и другим странам Западной Европы, нормы правового оформления отношений частной собственности и социального неравенства; Германия, имея в XIV–XV вв. самые тесные сношения со Швецией и оказывая на многие стороны ее жизни сильное влияние, передала менее развитому соседу некоторые важные формальные атрибуты своего глубоко разработанного и изощренного городского права. Но совершенно очевидно, что юрисдикция шведских городов, их право и судебная организация по существу своему очень отчетливо отражали специфику шведской социальной структуры этой эпохи, относительно консервативной и соответственно менее дифференцированной, нежели социальная организация передовых европейских стран того же времени.

Примечания