Халльдоур Лакснесс

Новая Исландия

(Nýa Ísland)

Его путь лежал из Старой Исландии в Новую. Таков был путь людей, уходивших от старой жизни в поисках новой, лучшей доли. Торфи Торфасон покинул свой хутор, продал овец, коров, лошадей и уехал в Америку, — ведь там повсюду рассыпан изюм, и нас самих и наших детей ожидает светлое будущее. Он отвел своих овец к тому, кто заплатил за них подороже. «Вот эта моя золоторожка, — говорил Торфи, —каждую осень приносила мне по два ягненка. Ну, а как вам нравится шерсть овечки Споули? Недурна ведь, правда?»

Так Торфи Торфасон продал овец одну за другой и, расставаясь с ними, каждую подержал за рога. В последний раз прикасался он к ним своими грубыми руками. До сего дня это были его овцы. В холодную зимнюю пору они толпились у кормушек и тыкались носами в душистое сено.

Как он радовался, глядя на них, особенно когда возвращался из города, где ему часто приходилось иметь дело с отвратительными торгашами. Овцы для него были все равно, что люди. Нет, пожалуй, они лучше людей! А вот уводят со двора и его коров, его славных коров, как они похожи на добрых, наивных и доверчивых женщин, которых любишь и в старости, потому что знал их еще смолоду. Коров уже вывели на проселочную дорогу, и чужие люди кнутами гонят их вперед. В последний раз похлопал Торфи своих лошадей по крупу и продал тому, кто предложил за них самую высокую цену. Эти лошади были его самые надежные и преданные друзья и, быть может, единственные. Они понимали своего хозяина и слушались его; ведь если он что-то значил в жизни, то только благодаря им. Он привык к ним и заботился о них еще с тех пор, когда они были резвыми сосунками.

Теперь Торфи Торфасон продал своих лошадей, потому что ему нужны были деньги: ведь он хотел уехать из Старой Исландии в Новую. После аукциона он не прочел молитвы на ночь, да это и не приходило ему в голову, точно так же, как нам не могло прийти в голову схватить бога за бороду или похлопать его по плечу. Торфи считал себя плохим человеком, настоящим безбожником; а тут еще жена плачет — спрашивается, какого черта она ревет?

В середине июля новый поселенец построил себе бревенчатую хижину на маленькой болотистой равнине около реки Ислендинга, неподалеку от того места, которое сейчас зовется Ривертон. На одной стене хижины Торфи Торфасон повесил портрет национального героя Йона Сигурдсона, а другую стену жена украсила рекламной картинкой, изображавшей девушку в шляпе с большими полями. Соседи помогли новым поселенцам построить хижину, вырыть колодец и вообще наладить хозяйство. Все лето Торфи копался в поле, по колено в грязи, а когда обувь совсем износилась, он вместо башмаков приспособил жестяные коробки. В первый же вечер, вернувшись домой после работы в поле и с трудом счищая липкую глину — уж такова была почва в этих местах, — он сказал жене, чтобы отвести душу:

— Ну до чего же грязна грязь в Новой Исландии!

У Торфи Торфасона было четверо детей. В это лето в округе вспыхнула эпидемия какой-то детской болезни и он потерял сразу двоих: мальчика трех лет и девочку шести. Звали их Йон и Мария. Соседи помогли ему сколотить гроб, откуда-то издалека позвали пастора, он и похоронил Йона и Марию; Торфи заплатил за это столько, сколько с него спросили. Исландцы с немытыми лицами стояли у гроба, опираясь натруженными руками на старые тачки, и подпевали пастору. Торфи Торфасон позаботился, чтобы всех напоили кофе, угостили оладьями и пирогами с изюмом.

Осенью, когда похолодало и изредка выпадал уже ранний снежок, в доме появился новорожденный — американский исландец, — и хижина наполнилась детским плачем. Вскоре опять наступили теплые дни, и лес запылал всеми оттенками осенних красок. С севера по извилистым тропам пришли индейцы: им нужны были варежки. Индейцы были молчаливы, медлительны и не мелочны: за пару варежек они, не торгуясь, отдавали целый бок от туши мускусного быка. Они покупали себе шерстяное белье и теплые платки и уходили из поселка, заплатив за все втридорога.

Наступила зима. Чем же теперь заняться? У Торфи было трое детей, а всего имущества — хижина, которую он назвал Баккабуд, скудные запасы в кладовой да корова Букодла, что значит коротконогая, но зато у коровы были длинные рога. Все называли ее «Баккабуд-Букодла». Корова таращила на хозяйку свои большие глаза и мычала всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо.

— Я боюсь, что зимой Букодла будет давать мало молока, — заметил Торфи Торфасон.

— Ты придумал себе занятие на зиму? — спросила его жена.

— А что можно придумать? Кроме рыбной ловли здесь не за что браться. Говорят, будто на севере на этом можно неплохо заработать.

— Я думаю, если ты уедешь, то и мне надо бы отправиться в Виннипег на всю зиму. Сигордур из Ньюаба рассказывала, что там легко устроиться прачкой. На той неделе кое-кто из здешних женщин поедет туда; я бы поехала вместе с ними. Вещи можно положить на их сани. С детьми я оставлю Тоуту — ведь ей уже четырнадцатый год.

— А мне, может быть, удастся иногда посылать домой связку рыбы, — сказал Торфи Торфасон.

Так муж и жена беседовали между собой однажды вечером в начале ноября. Лес уже оделся снегом, болота покрылись льдом. В хижине тускло светила лампочка, на стеклах выступили морозные узоры. Йон Сигурдсон был весел, и девушка с картинки смотрела на спящих детей радостным взглядом.

— Мне кажется, что здесь будет так же холодно, как было там, дома, — после длительного молчания заметил Торфи Торфасон.

— А помнишь, как весело проходили вечера, когда кто-нибудь наведывался к нам? Осенью у нас только и разговору было, что об овцах.

— Так-то так, но здесь, в Америке, нет овец, — сказал Торфи Торфасон, — зато есть море и водится рыба… Раз ты решила поехать на юг, на заработки… если это только возможно…

— Когда будешь писать в Исландию, не забудь справиться о нашей Скьяльде, как-то ей там живется? Славная была корова!

И опять молчание.

Но вот жена Торфи Торфасона вновь заговорила:

— А вот американские коровы… Как по-твоему, Торфи, ведь правда, они дают очень мало молока? Мне кажется, я никогда не полюблю Букодлу. Я думаю, что невозможно привыкнуть к чужеземной корове.

— Ну уж это просто блажь, — Торфи сплюнул, хотя давным-давно перестал жевать табак. — Коровы здесь, как коровы. Но вот лошадь… Это уж точно… Ни одна лошадь мне не мила после Скьони, которую я продал. Вот был конь, так конь!

Так муж и жена вспоминали о том, что у них было и чего они лишились. Допоздна сидели они, изредка перекидываясь словами. Огонек лампы освещал морозные цветы на окнах и двух бедных исландцев — мужа и жену. Наконец они погасили свет и улеглись спать. А кругом была зимняя ночь, великая молчаливая канадская ночь.

Через несколько дней женщины пешком отправились в Виннипег, в тяжкий трехдневный путь через убранные снегом леса и замерзшие поля. Каждая тянула свои сани, на которых были увязаны пожитки. Так уходили женщины на заработки в Виннипег. А Торфи оставался еще на одну ночь дома.

Он стоял на склоне перед хижиной и смотрел вслед уходившим женщинам. Ноябрьский лес прислушивался к голосам исландок, и эхо откликалось на звуки чужеземной речи. Впереди женщин шел старик и указывал им дорогу. Путешественницы высоко подоткнули исландские байковые юбки, головы укутали исландскими шалями. Они говорили, что не боятся утомительной ходьбы, а за свои центы найдут где-нибудь ночлег.

Когда женщины совсем скрылись из виду, Торфи вошел в дом. На столе еще стояли пустые кружки — здесь отъезжающие пили на дорогу кофе. Тоута возилась с маленьким братом, а Имба молча сидела у плиты. Хозяйки нет. Торфи целый день чинил стену и дверь, потом принес дров. Вечером девочки подали ему овсяный суп, хлеб и маленький кусочек мяса. А малыш плакал и плакал. Старшая сестра, Тоута, взяла его на руки — не по-детски большие и красные — и начала убаюкивать, напевая: «Братик маленький, не плачь и не надо слезки лить, даст коровка молочка — молочко ты будешь пить». Но мальчик продолжал плакать.

А мальчик все плакал и плакал. Торфи сел обедать и поел так быстро, словно боялся опоздать на какое-то торжество.

Наутро отправился в путь и Торфи Торфасон. Стоял канадский зимний день, синий, долгий и тихий. Только вороны с шумом взлетали над заснежённым лесом. Торфи с мешком на спине шел по следам до самого озера. Дорога лежала через безлюдную местность. Кругом ни души, ни единого дымка над хижиной. И так миля за милей. Только черные вороны летают над белым лесом, иногда садятся на ветви. В их карканье слышится Never more1. И Торфи Торфасон думает о своих овцах, о корове, о лошади — об всем, чего он лишился.

Вдруг навстречу ему из лесу выбежала собака. Тощая собака, сука, с таким огромным брюхом, что ей трудно было двигаться; соски ее почти касались снега; видно было, что она вот-вот ощенится. Так в этот холодный зимний день встретились в лесу два одиноких существа. Каждый пришел сюда своим путем в надежде собственными силами пробить себе дорогу здесь, в Америке.

Сначала собака насторожилась, опасливо глядя на человека карими глазами. Затем она устало улеглась на снег: ее била дрожь. И человек понял, что собака рассказывает ему печальную повесть: она больна, она потеряла своего хозяина, всю жизнь ее гнали и колотили, колотили и гнали, ни разу она не наелась досыта, и никто никогда не был с ней ласков. «Я так несчастна, и неизвестно, чем все это кончится», — говорили ее глаза.

— Да, — сказал Торфи Торфасон. — Жизнь — престранная штука для многих тварей. — Он снял мешок и уселся на снег. Сверху в мешке лежала кое-какая снедь, которую Тоута собрала отцу в дорогу. Собака начала вилять хвостом и жадными глазами уставилась на рюкзак.

— Ах ты, бедняга, как же ты потеряла хозяина? Один бог знает, когда тебя в последний раз кормили. А я погнал на работу свою жену. Она уехала вчера. Да, да, она хочет заработать немного денег на зиму, собирается стирать в Виннипеге. Да, всякое бывает… Мы, видишь ли, покинули родину, где у нас был честный заработок, и приехали жить сюда, в эту проклятую бревенчатую хижину. Да, да, да! Ну вот, ешь, несчастная, лопай, говорю я тебе! Это всего-навсего жалкие объедки, которые порядочная собака и жрать не стала бы. Собака, у которой нет хозяина. Но все-таки я не могу прогнать тебя, бедняга. Все мы в конце концов перед богом, как брошенные собаки. Все, все…

…Прошло некоторое время, и вот уже Торфи Торфасон рыбачит; он живет в хижине на маленьком острове вместе со своим рыжебородым хозяином, который промышляет рыбной ловлей и продает рыбакам табак, водку, суровые нитки. Рыжебородый злится на собаку и каждый день говорит, что эту проклятую суку надо уничтожить. В хижине на острове одна комната и несколько каморок. Спят в каморках, а в большой комнате держат рыболовные снасти и провизию. Собака ютится на каменной лестнице, у двери.

Хозяин был не из честных людей; он частенько обделял Торфи за едой. И строго-настрого запретил ему кормить собаку; все время твердил, что ее следовало бы убить. Торфи помалкивал, но как только хозяин укладывался спать, кормил собаку. Когда сука ощенилась, Торфи украдкой сунул ей большой кусок мяса, — ведь он хорошо понимал, как тяжело голодать роженице. Вопреки запретам он уложил собаку на рваный мешок в большой комнате и сам отправился спать.

Едва Торфи задремал, как его разбудили шаги: кто-то ходил по комнате. Кто бы это мог быть? А, это хозяин!.. Рыжебородый поднялся с постели, вышел в большую комнату, зажег свет и, схватив суку, выбросил ее на снег. Затем закрыл наружную дверь, потушил свет и улегся спать. Несколько мгновений все было спокойно. Но вот на улице завыла сука, в комнате жалобно заскулили щенки. Тогда Торфи Торфасон встал, впотьмах прокрался к двери, впустил собаку, и она легла к своим щенятам. Торфи тоже улегся, но заснуть уже не мог. Опять послышались чьи-то шаги. Торфи не сразу сообразил, кто это ходит, — оказалось, опять хозяин. Рыжебородый снова поднялся с постели, зажег фонарь, вошел в комнату, схватил собаку и выбросил ее на снег. Потом закрыл дверь, погасил свет и лег спать. И снова завыла собака и заскулили щенки. Теперь встал Торфи Торфасон, впустил собаку к щенкам и все успокоилось. Но вскоре опять поднимается хозяин. Если долго точить даже очень крепкое железо, то и оно поддастся. Торфи Торфасон не выдержал. Он третий раз встал с постели, ворвался в комнату и подступил к хозяину.

— Оставь собаку в покое, или я уйду вместе с ней!

И Торфи Торфасон набросился на хозяина. Началась драка, да такая, что стены задрожали. Мужчины хватали все, что попадалось под руку, и швыряли друг в друга. Хозяин казался сильнее и крепче, но все же Торфи удалось подмять его под себя, он открыл двери хижины и вышвырнул его на снег.

Снаружи было тихо, на небе сияли звезды, земля была устлана снегом, стоял трескучий мороз. Но Торфи взбудораженному дракой, было жарко. Подумать только. И это сделал Торфи Торфасон, добродушный, миролюбивый человек, который в жизни никого не обидел. Это он выкинул хозяина из собственного дома, выгнал среди ночи и все ради какой-то злосчастной суки!

«Может быть, я его убил! — подумал Торфи. — Но что Сделано, то сделано, назад не воротишь. Что ж я зря приехал в Новую Исландию?» И он в эту холодную ночь вразвалку вышел из хижины, как был, в одной рубахе и отправился в лес. Не сделав и двадцати шагов, Торфи уже перестал злиться на хозяина. Ему вспомнилось все то, что когда-то принадлежало ему и чего он лишился. Человек никогда не знает, какими богатствами он владеет, до тех пор, пока не утратит их. Торфи стал вспоминать своих овец, пушистых, белоснежных, своих лошадей, эти чудесные создания, которые так понимали его и слушались, они же и кормили его. Он вспоминал своих коров, которых какие-то чужие парни однажды завели в овраг и отхлестали кнутами. Он вспомнил Йона и Марию — всемогущий бог забрал их к себе на небо, на это чужое небо, нависшее над Новой Исландией, — здесь оно совсем другое, чем в Старой. Он так хорошо помнил исландских переселенцев, стоявших у гроба его детей. Опираясь усталыми руками на старые тачки, они подпевали пастору.

В эту морозную ночь Торфи бросился в сугроб и горько заплакал. Он, этот рослый, сильный человек, проделавший весь длинный путь из Старой Исландии в Новую, пролетарий, который жертвовал своими детьми в надежде на лучшее будущее, на лучшую жизнь, — заплакал, и слезы его падали на обледеневший снег.

1927

Примечания