Проданная колыбельная

Фигура Халлдора Лакснесса привлекает внимание всей передовой общественности. В настоящее время Лакснесс является крупнейшим скандинавским писателем, по праву занявшим выдающееся место в современной мировой литературе.

В 1953 году Всемирным Советом Мира Халлдору Лакснессу была присуждена международная премия мира. В 1955 году он получил Нобелевскую премию.

Уроженец и постоянный житель Исландии, пламенный ее патриот, он стоит в первых рядах борцов за мир. Его можно встретить на трибунах международных конгрессов в различных столицах мира и на небольших митингах в отдаленных местечках и городках горячо любимой им родины. В своих выступлениях он по праву представляет свою страну как борец за ее независимость. Он словно впитал в себя ее тяжелую и героическую историю, ее поэтические легенды и предания. Он хорошо знает изнуряющий труд рыболовов, одинокую жизнь обитателей небольших ферм, отделенных друг от друга десятками и сотнями километров скалистой и скупой почвы. Его нельзя оторвать от народа Исландии, сохранившего в течение многих веков под пятой завоевателей чистоту родного языка, красоту своих саг. Лакснесс воплощает в себе все великолепные, гордые черты своего народа: независимость и самостоятельность мышления, поэтическое и образное восприятие жизни, соединенное с трезвым и подчас горьким ее познанием. Я был счастлив впервые встретиться с Лакснессом в самой Исландии, на фоне жизни которой становилась особенно привлекательной и яркой его фигура.

Каждый русский, побывавший в Исландии, не может не подчиниться особому обаянию и прелести этого скалистого безлесного острова с сотнями потухших и действующих вулканов и гейзеров; он не может не быть очарованным красотой беспрерывно меняющейся окраски ее высоких обрывистых скал; дрожащими переливчатыми лентами северного сияния, простирающегося над ночным Рейкьявиком, оранжевым пламенем заката, чистой сталью океанских волн, плещущихся у скал. Но и эту величественную суровую природу мужественный исландский народ стремится сделать еще прекраснее и плодороднее. На опытных участках страны, покрытой раньше лишь мхом и вереском, умелыми руками исландцев выращиваются неожиданные для этих мест древесные породы. На крайнем северо-западе Исландии в небольшом городке Изофьордуре можно видеть, как упорно и успешно проводятся опыты насаждения берез и кедров из семян, присланных в дар Советским Союзом, а под самым Рейкьявиком в обширных оранжереях, отапливаемых горячими источниками гейзеров, растут и зреют бананы, апельсины, лимоны. В каждом городе исландцы украшают цветами улицы, дома, даже на окнах самых скромных хуторов неизменно можно увидеть разнообразные цветы, за которыми любовно ухаживают их владельцы.

Упорная борьба за сохранение своей государственной самостоятельности, своей национальной культуры, так же как и борьба с суровой природой, выработала своеобразные черты характера исландского народа. Один из лучших романов Лакснесса носит название «Самостоятельные люди». Такими и представляются исландцы в целом. 150-тысячное население этого острова отмечено годами выработанным чувством собственного достоинства и независимости. Мне приходилось встречаться с людьми разных профессий, сословий и классов, и почти неизменно я бывал покорен их искренним, хотя внешне и сдержанным гостеприимством, соединенным с неизменной внутренней гордостью за свой народ, за свой остров, за свою древнюю любовно и внимательно сохраняемую и развиваемую культуру. Люди труда, исландцы в то же время люди мысли и люди поэзии. Я никогда не забуду посещения вместе с Лакснессом крупного исландского поэта Бродварсена, живущего со своими сыновьями за две сотни километров от Рейкьявика в чистом и красивом хуторке на зеленом склоне горы. Создавая замечательные стихи (одно из них посвящено Сталинграду), он продолжает свою работу фермера. Много импровизаторов, создателей песен и стихов рассеяно по Исландии, и Бродварсен — один из лучших их представителей.

Почти в любой, самой бедной квартире вы неизбежно встретите небольшую библиотеку; здесь рядом с традиционными томиками саг очень часто стоят книги Лакснесса, которого так любит и ценит исландский народ.

«Проданная колыбельная» или «Серебряная луна» (в Исландии она известна под вторым названием) — его первая пьеса, если не считать ранее написанных и уже забытых автором скетчей. Мы хорошо знаем его романы, переведенные на русский язык: «Самостоятельные люди», «Атомная станция» — и несколько рассказов, собранных в книжечку, изданную библиотекой «Огонька». И со страниц ею беллетристических произведений и со страниц его первой — пока единственной — драмы перед нами встает художник несомненного творческого своеобразия, остроты мышления, смелости, художник подлинно национальный и поэтичный. Он предельно точно знает Исландию, ее быт, ее историю. Лакснесс глубоко проник в обычаи своей страны, подробно изучил разнообразные слои ее населения. Для каждого произведения он находит свою, особую форму, наиболее полно и образно выражающую заложенную в этом произведении идею. Скупость приемов маленькой новеллы о Наполеоне Бонапарте, широкий эпический размах «Самостоятельных людей», памфлетическая острота «Атомной станции» неразрывно слиты с тем материалом, которым пользуется в данном случае художник. Но, какую бы форму ни выбрал Лакснесс, в ней всегда отчетливо проявляются особые свойства его таланта. Он совершенно лишен чувствительности и слащавости — их не заметишь и в характере исландского народа. Он трезв в суждениях, у него строгое отношение к жизни и людям, он не любит компромиссов и не боится смотреть жизни в глаза с какой-то решительной, иногда даже обезоруживающей суровостью. Но вместе с таким требовательным отношением к жизни он по-настоящему любит своих героев, понимает ценность больших и маленьких радостей, которые они для себя находят. Он умеет разглядеть в самой глубине души описываемых им людей противоречивые сочетания нежности и суровости, привязанности и одиночества, взыскательности и эгоистического упорства.

Лакснесс порой прибегает к гиперболам, хотя в основе своей его талант всегда остается предельно реалистичным. Для большинства персонажей «Атомной станции» можно найти прототипы в непосредственной действительности. Не составляет в этом отношении исключения и его «Проданная колыбельная», также основанная на конкретных явлениях современной исландской действительности. Она написана писателем-патриотом, горячо и преданно любящим свою родину, писателем, не только заинтересованным судьбами искусства, но и считающим своим личным долгом; своей неотвратимой обязанностью за них ответить. Лакснесс с ужасом и отчаянием замечает распад исландского искусства, измену своим национальным традициям, превращение искусства в предмет купли и продажи. Он видел много примеров того, как простое народное искусство становилось предметом спекуляции и разнузданной рекламы: фигурирующая в пьесе выставка Лоа — отнюдь не гипербола.

В основу сюжета «Проданной колыбельной» положена судьба женщины, вышедшей из народа, ставшей певицей, быстро завоевавшей известность и вскоре столь же быстро ее утратившей.

Вместе с проблемой ценности самобытного искусства, его чистоты, непродажности Лакснесса горячо волнует и вопрос национальной гордости, проблема независимости Исландии, народ которой стремится жить в мире со всеми народами и тяжело переносит как хозяйственные, так и моральные последствия оккупации, принимая ее как оскорбление национального достоинства Исландии. Лакснесс с горечью следит, как разлагающе повлияли оккупанты на молодежь, как космополитизм нивелирует национальные особенности Исландии, делает их предметом банального удивления, любования со стороны туристов. Исландские газеты сообщают об организации «домов свиданий» для американских солдат и исландских девушек, о вредном действии гангстерских фильмов и детективных журналов, о скандальных похождениях солдат оккупационный баз. Лакснесс восстает в своей пьесе против всех этих факторов, разрушающих общественные основы, ибо, как сказал он в одной из речей, «ничто по своему существу не является столь решительным противником тех, кто верит в сталь и бомбы, как искусство».

Двойная направленность пьесы — решение проблемы искусства и страстное разоблачение врагов независимости Исландии — обусловила ее особую форму, делающую постановку пьесы на сцене трудной и в то же время очень заманчивой для режиссера и исполнителей. Наиболее напрашивающееся определение жанра пьесы как трагикомедии все же не исчерпывает полностью ее жанрового своеобразия. В исландской прессе возник по этому поводу даже некоторый спор. Автор пьесы определил ее однажды как «сатиру с трагическим оттенком». Одна из газет выдвинула противоположную формулировку, назвав ее «трагедией с сатирическим оттенком». Мы склоняемся скорее к этому второму определению. Нам кажется, как бы силен ни был памфлетический пафос пьесы, как бы жесток и резок ни был сарказм автора, разоблачающий директоров «универсальной корпорации варьете» или прославленных звезд эстрады, все же ее положительная линия, раскрытая через судьбу простой исландской женщины Лоа и ее мужа Оули, является в пьесе ведущей. Обе стороны пьесы тесно слиты в единое художественное целое, дополняя друг друга богатством красок, ассоциаций и образов.

Лакснесс начинает пьесу с показа мирной и тихой жизни, чтобы затем через ряд картин, порой резко сатирических, подняться до самой высокой и смелой трагедии. Во втором и третьем актах рисуется жизнь варьете «Серебряная луна». Сатирические зарисовки причудливо переплетаются здесь с раскрытием трепетных драматических переживаний Лоа. Лакснесс смело, порой кажется — грубовато, срывает все завесы с закулисного быта; его острая ирония достигает предела в картине выставки; трагическое возмущение Оули сталкивается с цинизмом Фейлана, чистота Лоа — с самоуверенностью и грубым, почти животным юмором Пикока. Последний акт написан в тонах большой сильной трагедии.

Вряд ли пьеса Лакснесса нуждается в точном и подробном комментировании. Данный ее сценический вариант является результатом тесного и дружеского сотрудничества Лакснесса с Московским Малым театром. Он несколько отличен от литературного варианта, опубликованного в журнале «Октябрь». Лакснесс произвел «в тексте некоторые сокращения, убрав ненужные повторения, ослабляющие развитие сюжета и мешающие свойственной Лакснессу как драматургу сконцентрированности и сжатости сценического действия. Данный вариант не только не меняет философского и общественного звучания пьесы, но, напротив, усиливает и делает его более выпуклым и четким.

В центре пьесы — образы простой исландской женщины Лоа и ее мужа Оули. Рисуя Лоа с большим сочувствием, Лакснесс, однако, не идеализирует ее, он видит ее маленькие человеческие слабости, но он всей душой любит Лоа и становится на ее защиту. Сквозь внешний покров порой необдуманных поступков он видит ее бесспорную одаренность, стремление к искусству, большую любовь к мужу и ребенку. Задавленная жестоким контрактом, при помощи которого она хотела принести в свой дом славу, счастье и богатство, Лоа тщетно борется за свою независимость, яростно отстаивает свое право на жизнь. Но и ее талант и ее искусство оказываются ненужными, неинтересными мистеру Пикоку, директору «универсальной корпорации». Смерть сына завершает падающие на Лоа удары.

Рядом с Лоа стоит ее муж Оули — бывший шофер, теперь конторский служащий, нежно любящий жену и сына. Это типичный исландец, еще не ставший на путь решительных действий, но всем существом стремящийся к независимому существованию, инстинктивно понимающий, в какую жалкую игрушку хотят превратить его жену. Он строг, душевен, справедлив. Этот человек мало учился, но он сознает превосходство своей одаренной жены, так же как сознает и ее слабости и опасность того обманчивого пути, на который она вступила. Оули готов сделать все, чтобы искусство Лоа, обогащенное знанием, засияло во всю силу, но он отвергает путь спекуляции, фальшивой рекламы; он принципиален и тверд в своем отношении к родине, семье, жене, ребенку.

Система образов, предложенная Лакснессом в пьесе, позволяет глубоко раскрыть ее философскую основу. Лакснесс показывает в пьесе разные оттенки решения проблемы искусства в капиталистической стране — показывает их вне какой-либо назойливой претенциозности, вне навязчивой и подчеркнутой тенденциозности.

Он ясно понимает трагедию художника, не находящего верного и достойного жизненного и творческого пути. Тема эта раскрывается автором с различных сторон, в различных образах.

Дошедший до полного падения, циник Роури некогда был одаренным человеком, «непризнанным гением», он и сейчас умен, талантлив в обоих рассуждениях — этот доведенный до «дна» случайный убийца. «Случайный» потому, что, пойдя по пути пьянства, он стал виновником смерти своей нелюбимой жены — сестры Лоа. Он или довел ее до самоубийства, или хмельной избил до смерти. Он возвращается, отбыв наказание, в родное местечко, осужденный на полное одиночество, но где-то в глубине души сохранивший страстную и в то же время ожесточенную любовь к Лоа. Когда-то Роури кичился своим талантом, противопоставляя себя «толпе», народу. Сейчас он внутренне опустошен и безнадежно болен.

Иса — старшая подруга Лоа — выбрала иной, «удачливый» деловой путь, став мастером собственной славы. Она отнюдь не ошибается в определении границ и возможностей своего таланта. Иса познала путь, к славе через спальню маэстро, через руки мистера Пикока. Она не создает себе никаких иллюзий и строит свою жизнь уверенно и безошибочно точно. Она искренне желает своей подруге счастья, подобного ее собственному, но столь же откровенно желает получить, проценты за принадлежащее ей открытие новой «звезды», которой должна стать Лоа с ее светлой народной, колыбельной песней.

«Силач» же хочет, но не может работать, он варварски истратил свою мускульную силу и сейчас жонглирует пустой бочкой, якобы вмещающей тысячу литров водки. Исполнитель нехитрого и бессмысленного аттракциона, он внезапно оказывается под счастливой звездой. Им заинтересовался сам Пикок, так же как и мнимым номером — «ревность крестьянского парня». Мастерски воспроизводя весь закулисный быт варьете (надо напомнить, что в западноевропейских (варьете наряду с эксцентриками, акробатами, сорока герлс и т. д. выступают также знаменитые исполнители песен, танцоры, балерины) с подчиненностью артистов менаджеру, Лакснесс поднимает также и тот покров, за которым скрыт тяжкий труд ежедневно выступающих артистов.

В этой атмосфере варьете — в жадном окружении купли и продажи, в сутолоке безудержной рекламы, фальшивых выставок, яростного любопытства репортеров, фото- и киносъемок — судьба Лоа раскрывается Лакснессом со всей сатирической и драматической остротой.

Немалую роль в судьбе Лоа играет и ее отец Льоги — один из тех исландцев, которые мечтают выставить свою кандидатуру в члены альтинга; старый оппортунист, увлеченный призраком богатой жизни, он с детства пытался воспитать в дочери стремление к славе и богатству, возбудить в ней желание занять место в высшем обществе маленького прибрежного местечка — обществе, в которое входят судья, доктор, учитель и пастор. Льоги появляется лишь в первом акте. В дальнейшем действие развивается столь стремительно, что Лакснесс не может уделить ему внимание и перестает интересоваться его судьбой. Тем не менее Льоги остается типичной фигурой для консервативных кругов Исландии — именно такие люди, как Льоги, лично как будто и неспособные на какой-либо непорядочный поступок, отдают свои голоса реакционерам.

Остается сказать несколько слов о мистере Пикоке — главе «универсальной корпорации» — и о директоре варьете «Серебряная луна» Фейлан О’Фейлане, представляющих собой наиболее выразительные примеры нового типа коммерсантов, изыскивающих новые и необычные «номера» и стремящихся оглушить буржуазного зрителя все новыми и новыми выдумками.

Фейлан О’Фейлан, директор «Серебряной луны», — не только ловкий организатор эстрадных трюков и номеров, не только жестокий антрепренер, строго следящий за выполнением кабальных договоров, — он убежденный проводник определенной программы, поэт и философ эстрадного дела, вносящий в него весь свой хищный предпринимательский дар и умеющий увлечь провинциальную девушку гипнозом славы и якобы лежащего на ней высшего «призвания» — отдать свой талант всему миру. И, чем патетичнее звучат его слова, тем страшнее становится сам Фейлан, тем откровеннее он разоблачает себя в великолепном монологе последнего акта как последовательный предатель родины.

Только в двух картинах появляется прославленный и властный директор «универсальной корпорации Лондон — Париж — Нью-Йорк» мистер Пикок. Владелец «человека-гориллы», кусающего змею, покупатель «Силача», он принимает за «номер» даже искренний взрыв негодования Оули, когда тот срывает и топчет позорящую Лоа «выставку». Он появляется в атмосфере могущества и обожания, не менее Фейлана убежденный в правоте своих взглядов на назначение искусства, на женщин, которых непременно надо подвергать унизительному испытанию перед их поступлением на сцену, и осматривающий их иногда до сотни в день.

Искусство Лакснесса заключается в том, что он охотно допускает зрителя во внутренний мир Фейлана и Пикока; сатирически их разоблачая, он одновременно показывает тупую непоколебимость их убеждений.

Но Лакснесс верит в искусство, верит в людей, верит в свою родину. Проведя Лоа через страшные и тяжкие испытания, он утверждает, что «это никогда не повторится». Таковы финальные слова Оули, обращенные к Лоа, ко всему зрительному залу, ко всем людям, борющимся за достоинство и чистоту своей жизни. Лоа предстоит еще много пережить, прежде чем она забудет, преодолеет происшедшее, но Лакснесс глубоко уверен, что рано или поздно Лоа вернется в свой маленький фиорд, что ее жизнь будет возвращена ее народу и что перед Оули откроется новый путь — путь борьбы за независимость своей родины.

П. Марков

Предисловие автора к русскому изданию

Я написал пьесу «Проданная колыбельная» потому, что мне довелось увидеть много человеческих трагедий — больших и малых, как в жизни отдельных людей, так и в жизни целых наций, — когда люди оказывались вынужденными выбрасывать на рынок, словно ходовой товар, самые дорогие и сокровенные богатства человеческой души.

Полтора года назад я, будучи гостем Союза советских писателей, отдыхал в Советском Союзе. Здесь я работал над отшлифовкой своей пьесы. Пьеса была написана на моем родном исландском языке и предназначалась для сцены Национального театра в Рейкьявике. Я даже не мечтал о постановке ее на зарубежной сцене. Но судьба распорядилась по-иному. Едва успели просохнуть чернила рукописи, как В. С. Морозова перевела ее на русский язык. Спустя некоторое время, когда я был уже на родине, я получил сообщение, что старейший и известнейший русский театр в Москве — Малый театр — хочет включить мою пьесу в свой репертуар. Прошлой зимой пьеса была поставлена на сцене Национального театра Исландии. Несколько других зарубежных театров также выразили желание поставить ее. Тот факт, что Малому театру удалось осуществить постановку пьесы вслед за исландским театром, доставляет мне огромнейшую радость, поскольку я всегда считал обмен культурными ценностями между моей родиной и Советским Союзом близким и дорогим для меня делом.

Я вновь приехал в Советский Союз, на сей раз чтобы совместно с коллективом Малого театра поработать на последних репетициях моей пьесы. Работа с такими выдающимися художниками, как режиссеры и актеры Малого театра, явилась для меня дополнительным уроком драматургии.

Элементы человеческой драмы в моей пьесе разработаны театром со строгой логической последовательностью, в то же время обращено тщательное внимание на художественные детали. Я хотел бы выразить мое уважение такому выдающемуся деятелю театра, как художественный руководитель Малого театра Зубов, режиссерам спектакля «Проданная колыбельная» Маркову и Межинскому; последний, играя роль Фейлана, во многом способствовал динамичности спектакля. Я также благодарен всему коллективу — талантливым актерам, художникам, оформителям и другим работникам Малого театра — за то приятное сотрудничество, которое я встречал с их стороны в течение этих недель. Я поздравляю их с замечательным результатом, завершившим эти усилия.

Настоящий вариант «Проданной колыбельной», основанный на авторизованном переводе В. С. Морозовой (опубликованный в журнале «Октябрь» № 1 за 1955 г.), подготовлен Малым театром в тесном сотрудничестве со мной.

Халлдор Лакснесс.

Действующие лица

Льоги (Гудлаугур Йонссон) — отец Лоа, 63 лет.

Фейлан О’Фейлан — директор варьете «Серебряная луна», 40 лет.

Мистер Пикок — директор универсальной концертной корпорации, 40 лет.

Танцовщицы, музыканты, работники сцены, артисты варьете, репортеры, полицейские, жители деревни.

Действие первого акта происходит в мелкобуржуазной семье в небольшом местечке у фиорда.

Второго акта — за кулисами варьете «Серебряная луна».

Четвертого акта — на улице перед низким маленьким домом сентябрьской ночью и в гостинице при аэродроме.

Между первым и последним актами проходит пять-шесть недель.

Акт первый

Картина первая

Гостиная, типичная для дома мелкого буржуа в местечке у фиорда, расположенном в трехстах километрах от столицы. Посередине комнаты колыбель, фисгармония, швейная машина, на ней лежит мужская шляпа. На противоположной стороне улицы через окно виден дом с вывеской «Филиал Коммерческого банка». Налево дверь, ведущая в спальню, направо в кухню, в центре дверь на улицу. Летний день.

Оули в шоферской кожаной куртке выходит из кухни.

Льоги выходит вслед за Оули, вытирая рот рукой, садится в кресло-качалку и берет газету.

Оули (что-то ищет). Очень. Мне всегда нравится все, что сделано твоими руками, дорогая.

Лоа. Пожалуйста, прикрой дверь. Малыша продует.

Оули. Теплый ветерок не повредит ему. Где же моя шляпа? Лоа, ты не заметила, я пришел домой в шляпе или забыл ее в банке?

Льоги (читая газету). Сейчас я убедился — члены коалиционной партии совсем сошли с ума.

Оули. Что же будет, когда мне стукнет шестьдесят или семьдесят?

Лоа. Я скажу, что с тобой происходит. Ты стал вполне самостоятельным человеком, служишь в банке и, хотя тебе нужно пройти по улице всего несколько шагов, надеваешь такую же шляпу, как и директор.

Оули. Пусть все видят, что у тебя серьезный муж, а не какой-нибудь шалопай.

Лоа. Хочешь знать правду? Лучше ходить с непокрытой головой, чем носить такую идиотскую шляпу.

Лоа. Ты мне нравишься в любой. (Целует его.) В день нашего знакомства у тебя не было шляпы. Ты надевал бумажный колпак, пока возился с машиной. Ты даже не умеешь носить шляпу.

Оули. Как же это ты, такая необыкновенная девушка, влюбилась в парня, у которого даже не было шляпы?

Оба подходят к колыбели и, склонившись над ребенком, любуются им.

Лоа. Маленький не хочет уснуть, пока папа не попрощается с ним… Ты спросил, как я могла влюбиться в человека, у которого не было шляпы? А не кажется ли тебе, мой милый, что все вопросы лишние, когда смотришь на нашего маленького?

Льоги (из-за газеты). Когда я занимался политикой, я никогда никому не обещал больше одного гуся. Один гусь на каждого фермера по всей округе!

Оули (ребенку). Слышишь, какой у нас дедушка, — оратор: обещает по гусю на человека. До свидания. (Уходит.)

Льоги. По гусю на каждого — это был мой лозунг! И я имел право публично заявлять, что сдержу свое обещание, если буду избран. Разве я не говорил этого? Я могу даже процитировать свои собственные слова: какой смысл обещать людям больше, чем ты можешь сделать. Лоа, дай-ка мне еще чашку кофе. Я так и знал, что они получат взятку. Скандальная история.

Лоа наливает отцу кофе, тот продолжает читать газету.

Лоа. О, какое солнышко! Я впущу его в комнату. (Открывает окно, дверь.)

Льоги засыпает, в кресле, прикрывшись газетой.

А сейчас мама споет своему дружку песенку, и он уснет. (Подходит к колыбели, качает ее и напевает.)

Иса (обнимает ее, целует). Прости, что я так бесцеремонно врываюсь к тебе. Я подслушивала, как ты пела. Сердечно поздравляю, дорогая. Мой отец мне написал о тебе все.

Лоа. Спасибо! Если бы ты знала, как я рада тебя видеть! Какой на тебе великолепный плащ, дорогая. Нет, это я должна поздравлять тебя, ты стала известной актрисой. Какая у тебя чудесная жизнь! Ты разъезжаешь по разным странам, все слушают твое пение. Мы тоже часто слушаем тебя по радио. Прости, у «ас такой беспорядок. Удивительно, как ты еще помнишь меня.

Иса. А что ж мне помнить, как не наше маленькое местечко, этот чудесный фиорд, отца и тебя, подругу моего детства?

Лоа. Спасибо, дорогая. Только здесь все так убого, а ты теперь принадлежишь к большому свету. Но ведь ты не откажешься выпить чашку кофе со мной, правда?

Иса. Прости, я не могу сейчас остаться у тебя, я приглашена к доктору.

Лоа. Хорошо быть известной, правда? Меня никогда не приглашали к доктору. Ты вечно должна благодарить судьбу за свой прекрасный голос. Хорошо, что у тебя богатый отец и ты могла учиться.

Иса. Можно мне взглянуть на твоего маленького? Как его зовут?

Иса. Какая прелесть! И ты говоришь о славе! Да найдется ли во всей вселенной что-нибудь прекраснее спящего ребенка! Мне говорили, что ты вышла замуж за молодого человека, подающего большие надежды. Поздравляю тебя еще раз, моя дорогая!

Лоа. Я должна показать тебе свою мережку. Я немного горжусь этой работой.

Льоги. Он был всего-навсего бедным шофером в деревне. Потом учился заочно и стал бедным конторщиком. Что ж, в сущности, он не плохой парень. Правда, ничего особенного в нем нет.

Иса. Здравствуйте, сердитый дядя Гудлаугур.

Льоги. Верить ли своим глазам? Дочь нашего судьи Торласиуса?

Льоги. Браво, великолепно! Здравствуй, здравствуй! Добро пожаловать в наши края, моя бедная козочка! Подумать только: мы даже не замечали тебя, а теперь сидим у репродукторов и ждем твоих выступлений. А сколько о тебе писалось в газетах! Мы с твоим отцом всегда спорили и были противниками в политике. Он всю жизнь был богат, а я беден, тем не менее я всю жизнь поддерживал богатых, а он бедных. Я, как ты знаешь, был сторожем магазинного склада и поэтому имел дело с богатыми купцами, а он вечно заигрывал с крестьянами: судьи любят это делать. Сейчас в погоне за голосом он не прочь подмазаться и к рабочим. Вот уж до чего я никогда не доходил! Я всегда выступал против рабочих, хотя сам был рабочим, во всяком случае, в молодости.

Лоа. Ну, пожалуйста, отец, довольно о политике.

Льоги. Я могу даже процитировать свои собственные слова, которые я произнес на политическом митинге. Тот, кто работает, никогда ничего не имеет, — так я и заявил.

Лоа. Дорогой папа, пожалуйста, пойди покорми кур.

Льоги. А хорошее дело — завоевать известность! Да, уж если из девушки, родившейся у подножия глетчера, где-то в провинции, черт возьми, вырастает знаменитость, звезда — честь и слава ей! Я всегда восхищался шикарными молодыми девушками, которые, имея много денег, разъезжают по заграницам и становятся известными певицами. Куры, куры… Моя птица — лебедь.

Лоа. Кстати, папа, взгляни и на гусей. И ради бога не забудь покормить кур.

Льоги. Я утверждаю, что у моей милой Лоа есть голос, пожалуй, не хуже других, а может, и получше, чем у некоторых известных певиц.

Льоги. Однако ей не повезло. Она вышла замуж за простого конторщика, которому не придает веса даже его модная шляпа.

Льоги. А сейчас, друзья мои, я возьму свою удочку и пойду. Не удастся ли мне что-нибудь поймать.

Лоа. Видишь, отец все такой же. Только стареть начал. Он не может снизойти до разговора о таких низменных вещах, как куры. Никак не может примириться с тем, что не стал депутатом, министром или хотя бы директором банка.

Иса. В душе он слишком благородный человек.

Лоа. Быть может, у него не хватило способностей. Какие прелестные у тебя бусы, а кольцо, конечно, с настоящим брильянтом?

Лоа. Уж лучше я уберу свои руки. Скажи, пожалуйста, Иса, как делаются знаменитыми?

Лоа. Мне даже не верится, что я разговариваю с тобой. Ты замужем?

Иса. Скажи, Лоа, что за мелодию ты напевала, когда я вошла?

Лоа. Мелодию, моя дорогая? Какая же это мелодия? Просто песенка для моего мальчика, песенка для моего маленького Ионии. Мне приятно ее напевать.

Лоа. О дорогая, какие же это слова? Это вовсе не слова, а то, что приходит мне на ум, когда я гляжу на его маленькие пальчики.

Иса. Пожалуйста, спой эту песенку еще раз для меня.

Лоа. Не смейся над своей бедной провинциальной другой.

Иса. Я не смеюсь. Знаешь, я всегда мечтаю найти что-нибудь самобытное для моего репертуара, что-нибудь простое, естественное, непосредственное и не банальное. Но мне не удается найти ничего подходящего, ничего, что могло бы расшевелить заграничную публику. Прошу тебя, Лоа, спой еще раз для меня.

Лоа. Пожалуйста, перестань надо мной смеяться. Ты же знаешь, я никогда не училась пению.

Иса. Мне бы немножко твоей непосредственности, твоей чистоты души. Ну, хорошо, если ты не хочешь петь для меня — разреши рассказать о тебе моему другу.

Иса. Моему старому знакомому по Парижу. Сейчас он здесь, на родине, занимает почетное положение — он директор «Серебряной луны», нашего лучшего варьете. Это Фейлан О’Фейлан, мой большой друг. Он неплохой человек, но избалованный.

Лоа. Что ты говоришь? Да я и рта не осмелюсь раскрыть перед таким человеком.

Иса. Вог что я тебе скажу, дорогая. Сейчас лучшими певцами считаются те, кто никогда не учился пению. Они знают одну-две песни и поют их по привычке, во время работы, или убаюкивая ребенка, или мечтая о далеком или тайном друге. Их песни исходят от души и покоряют мир.

Иса. Покорила мир? Но какой ценой! Возможно, потому, что была не особенно стойкой.

Лоа. Стойкой? Что ты подразумеваешь? Я ничего не понимаю.

Иса. Есть люди, на которых можно во всем положиться. Надежные, верные люди. Но вряд ли они пробьются в мире, в нашем мире. Ты ведь знаешь, иные купцы больше наживаются на том, что они дают в виде «премии», чем на самом товаре. Если говорить правду, я не имела настоящего успеха. Женщина, которая с душой поет своему ребенку, вероятно, добилась бы большего.

Лоа. Ты не должна так говорить. Ты вращаешься в большом свете. Скажи, наверно, Лондон, Париж, Нью-Йорк прекрасны?

Иса. Каждый из этих городов старается перещеголять друг друга в американизме.

Лоа. По радио говорили, что ты совершила путешествие на Южные острова. Ты, наверное, надевала туземный наряд? О дорогая, в следующий раз возьми меня с собой! Я буду твоей горничной, буду помогать тебе переодеваться перед выходом на сцену.

Иса. И выступать вместо меня, когда я не в духе.

Иса. Я думала так же, пока не была приглашена ж маэстро после последней репетиции.

Входит Роури, вид у него обтрепанный, останавливается на пороге. Лоа вскрикивает, на ее лице выражение ужаса.

Лоа. Это не человек. Это что-то противоположное человеку. Он вышел из тюрьмы. Господи, пощади мое дитя! (Поспешно уносит колыбель и возвращается.)

Иса. Прости, я должна идти, иначе я опоздаю. Лоа, я забегу как-нибудь в другой раз, когда будет дома твой муж и твой сыночек не будет спать. Если ты не хочешь петь для меня, я пришлю к тебе своего импрессарио. (Уходит.)

Роури. Дверь была открыта… Они швыряли меня по всей стране, из одного конца в другой. Смотри, вот вся моя водка. (Вытаскивает из кармана аптекарский флакон и пьет.) Если это можно назвать водкой.

Лоа. Может ли человек опуститься так низко? Я должна бы позвать соседей, чтобы вышвырнуть тебя вон. Это ты… ты довел мою сестру до гибели!..

Роури. Да, но открыто. Другие мужья убивают своих жен тайно.

Лоа. Тень твоего преступления лежит на всех нас. Эта тень преследует нас. Ты убил в нас радость жизни. И даже мой маленький мальчик, если ему суждено будет жить, тоже узнает о твоем злодеянии.

Роури. Ого, мною уже собираются пугать детей! Можешь не верить, но я тоже был ребенком. Оставь мне хоть что-нибудь… Ребенком, а потом даже ничего себе парнем, за которым вы, девчонки, довольно усиленно бегали. Убил жену! Ты же знаешь, меня судили за случайное, за непреднамеренное убийство. Это с каждым может случиться. В те годы я напивался допьяна. В какой-то поэме… я забыл, в какой, — я уже все забыл! — так вот там сказано — каждый человек убивает то, что ему дороже всего на свете. Но это случается только раз в жизни и никогда больше не повторяется. И с той страшной минуты, слушай, с той минуты человек становится трезвым навсегда, на всю жизнь. Сколько бы ни пил — он трезв, понимаешь ты? Но самое страшное другое: ты отбыл наказание и должен сызнова начинать свою жизнь, невинным ребенком явиться в мир, будто младенец в пеленках. Ма-ма! Вот со мной это сейчас и происходит: я переживаю второе рождение, в результате чего хочу есть… Ма-ма!

Лоа. Всем нам стыдно, что мы существуем и называемся людьми. И все из-за тебя!

Роури. Смешно, мы всегда склонны обвинять убитых. Это они виноваты, а не мы — они! Вот если б только они не приходили по ночам!..

Лоа. Ты решил дождаться моего отца и мужа? Лучше б тебе убраться отсюда, чудовище!

Роури. Из всех девушек, которых я знал, ты была самой простой, самой естественной. И я любил тебя больше других. Все они завидовали тебе и старались причинить любую неприятность. А одна, твоя сестра, даже женила меня на себе.

Лоа смотрит на него с ужасом, готовая вскрикнуть, но, не издав ни звука, убегает на кухню. Роури в изнеможении опускается в кресло. Через несколько мгновений Лоа возвращается, держа в руках бутерброды, протягивает их Роури. Оули входит без шляпы, с изумлением глядит на Роури.

Оули. Я видел, как ты поднимался по ступенькам.

Роури. И бросил все дела, чтобы достойно принять гостя?

Оули. Этого и следовало от него ожидать! Сейчас ты будешь разыгрывать несчастного человека, непонятого гения. (К Лоа.) Что ему здесь нужно, что он говорил тебе?

Лоа. Я не могу повторить. Этого не выдержит ничей слух.

Лоа. А что я могла сделать? Он свалился как снег на голову. Ведь он безумный. И умирает с голоду.

Роури. Я сказал только, что я любил тебя больше, чем Эйю, твою сестру. Разве это так ужасно?

Лоа начинает пронзительно кричать. Оули стаскивает Роури с кресла, толкает к двери и, выпроводив из комнаты, захлопывает за ним дверь.

Лоа. Бог мой, как тяжело видеть, до чего он дошел, до чего искалечен. Подумать только, ведь он когда-то был хорошим человеком.

Оули. И это ничтожество осмеливается говорить, что он влюблен в тебя, что я — рогоносец.

Лоа (подбегает к мужу и обнимает его). Нет, Оули, дорогой, он безумец и преступник. В сущности, он — ничто. Только призрак. И этого он никогда не говорил.

Оули. Мерзавец. Осмелился войти в твой дом, в мой дом! На моей душе будет большой грех, если я не попрошу судью убрать его отсюда.

Оули. Оставить? Нет, я этого не оставлю! Где моя шляпа? Я должен сообщить о нем. (Лихорадочно ищет шляпу.)

Лоа. Нет, дорогой, какой смысл сообщать о нем судье. Судью это только позабавит. Успокойся. Он не вернется. Он знает, что ты увидишь его из окна банка, знает, что его ожидает здесь, если он решится зайти еще раз. Я должна рассказать тебе что-то. Угадай, кто заходил к нам, когда тебя не было? Слушай: самая знаменитая певица нашей страны, всемирно известная Исафольд Торласиус.

Лоа. На ней было необыкновенно роскошное платье. А какие брильянты! Я уверена — они стоят сто тысяч долларов.

Оули. Прости, но мы все еще ведем счет на кроны. Во всяком случае, в нашем филиале банка.

Лоа. Не кажется ли тебе странным, что она стала такой знаменитой там, далеко, в большом свете? Ведь она родилась и выросла в нашем глухом местечке, где только один небольшой филиал банка и живут такие маленькие, незаметные люди, как мы с тобой. Да, сколько счастья выпадает на долю одного человека!

Оули. Надеюсь, ты не думаешь, что она начала с покупки брильянтов стоимостью в сто тысяч долларов? Первое условие — сильно желать. Второе — суметь достигнуть желаемого. Ты, конечно, не забыла, Лоа, что я предлагал тебе ехать за границу учиться пению. Я был готов работать изо всех сил, пока ты не станешь певицей.

Лоа. Я думаю, милый, этот разговор теперь ни к чему. Ты ведь не прежний деревенский парень. Хорошенькая парочка туристов получилась бы из нас за границей!

Оули. Знаю, дорогая, что я немножко простоват и у меня деревенские замашки. Признаться, ты никогда не упускала случая напомнить мне об этом. Никак не возьму в толк, что было дурного в моих планах? Я работал бы для тебя, ты спокойно училась бы пению.

Лоа. В таком случае меня пришлось бы посадить в тюрьму за то, что я пользуюсь рабским трудом. Пожалуйста, не думай, что я восторгаюсь Исой потому, что моя жизнь сложилась хуже, чем ее. Нет. Когда у нас семь лет не было ребенка, я очень горевала. Но теперь у нас наш маленький Нонни. Хороший муж, ребенок, маленький домик у фиорда — можно ли мечтать о большем счастье? Какая слава сравнится с этим счастьем?

Оули. Знаешь, милая, хоть я простой парень, я понимаю, что ты очень одаренный человек. Но у твоего отца не было денег, у меня их тоже нет. Все, что я мог предложить тебе, — это мой труд.

Лоа. Иса говорила, что теперь становятся знаменитыми те, кто никогда не учился пению. Самое главное — чтобы песня шла от души.

Лоа. Для тех, кто слушает. Для других людей.

Оули. Я думаю, что главное — не кричать перед всеми о том, что у тебя лежит на сердце. Сейчас мне пора уходить. Прости, если я вел себя грубо. Но сейчас все прошло, и,я обещаю сдерживать себя в будущем. (Идет к дверям, на пороге сталкивается с Льоги, который держит в руках рыбу, нанизанную на нитку.)

Льоги (показывая рыбу). Такую чудную рыбу не поймаешь, сидя в конторе, хоть целый день не вставай со стула.

Льоги. Я и сено успел разбросать для просушки.

Льоги. Ты только о курах и думаешь. Моя птица — лебедь.

Льоги. Я мог бы ему процитировать свои собственные слова… Куда делась газета? Куда делась газета?

Лоа. Дорогой папа, я не знаю, куда ты кладешь эти грязные листки. Я никогда к ним не прикасаюсь.

Льоги (прикрепляет связку рыбы к висящей посреди комнаты лампе и начинает искать газету). Ну, ты-то никогда не попадешь в газеты. Человек, не сделавший ничего замечательного, никогда не попадет в газету. Не удивлюсь, если газета окажется под креслом… Я так и знал, что она в кармане… Могла бы взять пример с меня… Обо мне всегда писали в газетах. Когда я был в расцвете сил, я, совершив переход через какой-нибудь горный хребет или переплыв нашу речку, тотчас сообщал об этом в редакцию. Если где-нибудь загоралось сено, я тоже немедленно посылал об этом телеграмму в газету. Если ничего чрезвычайного не случалось, я посылал в редакцию письмо с обзором погоды в нашем районе за прошлый или позапрошлый год. Я всегда был общественным человеком. (Достает газету, надевает очки и принимается за чтение.)

Лоа снимает рыбу и уносит в кухню. Спустя некоторое время она появляется вновь, у нее необыкновенное выражение лица, она с чувством, делая большие паузы, поет несколько фраз своей колыбельной песни. Льоги сидит неподвижно, прикрывшись газетой.

Картина вторая

Та же обстановка, но в комнате полный беспорядок. Идет утренняя уборка, окна и двери открыты настежь. Посередине комнаты ведро и метла. Из спальни доносится пение Лоа. Перед открытой дверью на улице появляется директор варьете Фейлан О’Фейлан. Он на цыпочках, крадучись, входит в коридор, затем в комнату, внимательно прислушивается к пению. Из спальни, где она убаюкивала ребенка, выходит Лоа, одетая небрежно, по-домашнему.

Фейлан (обнимает и целует ее). Поздравляю, вы приняты.

Лоа (стараясь высвободиться из его объятий). Принята? Кто вы такой?

Фейлан. Позвольте представиться: меня зовут Фейлан О’Фейлан, я директор «Серебряной луны», представитель универсальной концертной корпорации Лондон — Париж — Нью-Йорк. Я пришел предложить вам большое дело. Сделать вас певицей. Может быть, не менее известной, чем наш друг Исафольд Торласиус, или даже еще более известной. Музыку для вас мы организуем. Я позабочусь, чтобы ваши фотографии каждый день появлялись в газетах, чтобы репортеры изо дня в день писали о вас. (Осматривая ее.) Идеальный наряд! Не будете ли вы добры продать мне ведро, метлу, щетку? И коляску тоже. Нет-нет, ребенка не надо. Мы сделаем тряпичного ребенка. Я покупаю все. Сколько?

Фейлан (рассматривая обстановку комнаты, словно он находится в музее). Всё, что окружает известного артиста, составляет большую ценность.

Лоа. Перестаньте же наконец! Я ничему не училась, ничего не знаю. Я только мать своего ребенка и жена своего мужа. И мы живем здесь в мире и спокойствии.

Фейлан. Как вы сказали, мадам? В мире и спокойствии? Никто не имеет на это права, моя дорогая. Во всяком случае, никто из тех, кому суждено способствовать процветанию культуры. Если природа наградила человека тем, чего нет у других людей, этот ценный дар не может принадлежать одному. Он принадлежит всему миру. Выслушайте меня. Я директор варьете, и моя задача — отыскивать номера.

Фейлан. Как — нет? Разве маленькая колыбельная песенка, которую вы создали и напеваете так, что она доходит до самого сердца, разве это не номер? Уверяю вас, в сравнении с вашей песенкой ария самого знаменитого виртуоза — мыльный пузырь.

Лоа. Если бы моя подруга Иса случайно не рассказала мне о вас, я подумала бы, что вы убежали из сумасшедшего дома. Не теряя ни минуты, я кинулась бы за доктором.

Фейлан (кладет открытый бумажник на стол). Укажите сумму, моя дорогая.

Льоги. Поздравляю. В деревню повадилась норка. Прошлой ночью она напала на курятник священника, передушила всех кур и сложила их в кучу лапками вверх. (Уходит.)

Фейлан. Очень рад познакомиться. Мое имя — Фейлан О’Фейлан, я директор варьете «Серебряная луна» и представитель универсальной концертной корпорации Лондон — Париж — Нью-Йорк.

Льоги. Гудлаугур Йонссон, бывший сторож склада, хм, и общественный деятель. Утверждаю. Если парламент не будет бороться с норками, то всей живой твари в деревне грозит неминуемая гибель. Прежде, всего они начнут лакомиться рыбой, затем передушат кур. Не лучше ли разводить в нашем крае гусей? По одному гусю на каждого в округе — это был мой лозунг. Я давно внес такой законопроект и боролся за него.

Лоа. Прошу тебя, папа, сбегай в банк и позови Оули, мне необходимо с ним немедленно посоветоваться.

Льоги. Кажется, вы сказали, что являетесь представителем какого-то иностранного учреждения. Уж не говорю ли я с самим председателем банка?

Фейлан. Нет. Этого я не могу утверждать, мой друг. Но должен заявить, что ваша дочь — лучше всякого банка, ха-ха!

Льоги. Хотел бы я знать, на какой банк вы намекаете? Иса, дочь старика Торласиуса, нашего судьи, — вот это банк. Будь у меня такая дочь, мне не пришлось бы в мои годы приглядывать за курами или другой столь же прозаической птицей. Нет, я парил бы в облаках и опускался на землю только раз в месяц опрокинуть рюмочку-другую. (Уходит.)

Лоа. Право, мне неудобно, здесь такой беспорядок, я даже не знаю, где вам предложить сесть. Я только начала уборку. Мне стыдно, что вы видите меня в этих тряпках и старых туфлях.

Фейлан. Помилуйте, отныне это ваш лучший костюм, вы будете в нем петь, держа метлу в одной руке и — желательно — ребенка в другой, во всяком случае, тряпичного, причем ведро должно стоять не дальше десяти сантиметров от вашей ноги.

Лоа. Перестаньте! Не издевайтесь над бедной провинциалкой.

Фейлан. Конечно, мы вас немножечко приукрасим, придадим вашему наряду законченный вид, например нацепим куда-нибудь красный бантик, как это делают рыбачки или жницы. Ваша внешность должна создавать атмосферу маленького фиорда, пропитанного запахом рыбы и сена. Это будет не песня примадонны, это будет песенка провинциальной девушки.

Льоги и Оули входят одновременно. Льоги усаживается на ступеньках лестницы, спиной к публике, и принимается читать газету, Оули проходит в комнату.

Фейлан. Как поживаете? Рад познакомиться с вами. Я Фейлан О’Фейлан, директор варьете «Серебряная луна» и импрессарио, а также представитель универсальной концертной корпорации — Лондон — Париж — Нью-Йорк. Очень, очень рад. Но время — деньги, не будем терять его даром. Я приехал предложить вашей жене контракт.

Фейлан. Дело в том, что у нас есть небольшое заведение в столице — «Серебряная луна». Именно у нас выступает знаменитый человек-горилла. Мы охотимся за смешным и печальным и занимаемся многим другим — средним между смехом и плачем. Сейчас моя задача — сделать вашу жену певицей.

Оули. Мою жену? Певицей? Да она не умеет петь!

Льоги (отрываясь от газеты). Он думает, что тот, кто не учился в заочной школе, ничего не умеет.

Фейлан. Совершенно верно. Она не умеет петь — именно поэтому она нас и устраивает. Ваша жена обладает тем, что выше всех знаний: она одарена от природы. Мы давно уже устали от этих вытренированных певиц без души и сердца. Я не говорю ничего дурного о музыкальном образовании. Но сейчас обитателям небоскребов нужна природа. Только девственная природа раскрывает сердце и влечет к себе тысячи людей. Вопрос в цене. Как видите, я готов платить.

Оули. Лоа, надеюсь, ты не принимаешь всерьез эту болтовню? Ты ведь не захочешь нас оставить? (Фейлану.) Не думаете ли вы, что я соглашусь продать мою жену?

Фейлан. Друг мой, в «Серебряной луне» к вашим услугам столько девочек, сколько может пожелать ваше сердце и переварить желудок. Ха-ха! В одно прекрасное утро вы проснетесь и обнаружите, что ваша жена знаменитость.

Оули. Может быть, ваши шутки очень остроумны, но, к сожалению, мне сейчас не до смеха. Пусть я скромный провинциал, но разрешите вам сказать — я порядочный человек. Она моя жена. Я нахожу, что вы делаете незнакомым людям поразительно наглое предложение.

Фейлан (не находя слов). Наглое? Предложение вашей жене контракта? И это вы называете наглостью?

Льоги (со ступенек). Ну, это на тебя похоже.

Лоа. Оули, дорогой, ты считаешь, этот незнакомец заслуживает того, чтобы с ним были невежливы?

Лоа. Я никогда ничего не делаю, не посоветовавшись с тобой.

Оули. Не понимаю. Ты не наивный ребенок, чтобы поверить, будто ты певица. Что ты умеешь? Спеть детскую песенку? Но это умеет любая женщина!

Льоги (встает). Мы, исландцы, маленький и бедный народ, и иностранцы считают нас эскимосами. Я всегда утверждал: если мы можем что-нибудь сделать, даже пустяк, — мы должны это делать перед всем миром; к примеру, если мы можем протянуть ноту, не фальшивя, мы должны тянуть ее так громко, чтобы слышал весь мир. Пусть знают, что и мы люди. Даже если это фальшивая нота, мы должны тянуть ее во всю мочь. Вот смотрите, этот человек — представитель иностранной корпорации — хочет, чтобы Лоа пела, а ты говоришь: Лоа не умеет петь, она не училась. В таком случае, она не моя дочь, если робеет перед теми, кто учился в консерваториях. Когда я был кандидатом и выступал против ученых представителей, я позволил себе обратиться к его преосвященству, ныне почившему, с таким вопросом: на что годна демократия, которую вы проповедуете, если осел не так же хорош, как лев?

Лоа. Конечно, я никогда не поверю, что люди, не учившиеся пению, могут сравниться с теми, кто учился. Но та маленькая песенка, которую я пою, исходит у меня из сердца. Я не представляю себе, как можно петь иначе.

Оули. Ну, Лоа, дорогая, теперь я вижу, тебе нечего со мной советоваться. Заключай контракт с этим человеком и отправляйся с ним покорять сердца. Поздравляю вас, милостивый государь, вы метко попали в цель. Нетрудно разорить маленький очаг, если умело взяться за дело. Что ж, пожалуйста, распоряжайтесь здесь, как дома. Я ухожу.

Лоа (бежит за ним, обнимает его). Оули, как ты мог подумать, что я оставлю тебя и убью наше счастье!

Фейлан. Нет-нет, мои дорогие дети. У меня и в мыслях не было омрачить ваше счастливое супружество. Совсем напротив. Мадам, я пришел сюда, зная, что вы хорошая жена и хорошая мать. Моя добрая приятельница, Иса Торласиус, рассказала мне, что она нашла женщину, которую все мы сейчас ищем. Мы ищем ее не в театрах и варьете, а именно среди народа. Нет, мои дорогие дети, вы ошибаетесь, если думаете, что я пришел сюда, чтобы разрушить этот дом счастья. Нет, я хотел возвысить ваш маленький домик над всем миром. Вы поняли меня превратно. И к чему это привело? Муж угрожает покинуть свой дом. И только потому, что тут было сказано несколько слов об искусстве, о славе, ожидающей его жену, и, конечно, о деньгах, больших деньгах. Прошу простить, что я осмелился переступить порог вашего дома. Спешу удалиться, чтобы избавить вас от беспокойства. Желаю всего хорошего. Прощайте. (Уходит.)

Лоа и Оули некоторое время с изумлением глядят друг на друга.

Льоги (со ступенек, к Оули). Тебе не понадобилось много времени, чтобы покончить сразу с золотом и славой. Вижу, мне по-прежнему придется ухаживать за курами. Спасибо. (Уходит.)

Оули. Как ты могла разговаривать с этим ничтожеством? Почему ты сама не вышвырнула его на улицу?

Лоа. Я не привыкла указывать людям на дверь.

Лоа. К чему оскорбления, мой милый? Он уже ушел. Это его мысль, а не наша, и теперь все кончено. Поцелуй меня, не сердись. (Целует его.) Ты же знаешь, я ведь целыми днями тоскую по тебе, по тебе и ни по кому другому. Я сейчас пойду на кухню чистить рыбу.

Оули (смотрит на часы). Что подумают в банке! (Уходит.)

Лоа достает свое лучшее платье, туфли, приводит в порядок волосы, подкрашивает губы и напевает свою песенку, сопровождая ее сентиментальными жестами.

Фейлан (оглядывается, стоя на пороге). Извините, кажется, увлеченный оживленной беседой, я забыл на столе свой бумажник.

Лоа. Что это значит? Вы вошли в эту дверь? Через переулок?

Фейлан. Я не хотел входить через парадную дверь, чтобы не попасться на глаза вашему мужу. Он мог увидеть меня из окна банка и подумать что-нибудь дурное.

Лоа. Да, но не кажется ли вам, что в этом переулке много домов и много любопытных глаз в окнах?

Фейлан. Меня это мало волнует. Хорошо, что мне удалось избежать взбучки.

Лоа. Не думаю, чтобы вас здесь хотели избить.

Фейлан. Разрешите взять бумажник. Благодарю вас, до свидания.

Лоа. До свидания, и, пожалуйста, если вам не трудно, пройдите через парадную дверь.

Фейлан. Лучше я уйду так же, как пришел. Моя машина стоит в переулке.

Лоа. Я не хочу, чтобы чужие люди подсматривали, как вы выходите с черного хода. У меня нет секретов ни от моего мужа, ни от кого бы то ни было другого.

Фейлан. А не много ли — два визита в одно утро через одну и ту же дверь?

Лоа. Нет. Если вы входите через парадную дверь, для всех ясно, что вы пришли с благородной целью.

Фейлан. Как вы сказали? Но если я правильно понял вашего мужа, то именно этой благородной цели я как раз и не имею.

Лоа. Однако у меня может быть другое мнение по этому поводу. Пожалуйста, садитесь. Скажите, что было у вас на уме, когда вы делали мне это предложение?

Фейлан. Я думаю, этот вопрос отпал… и, возможно, к лучшему. Я пришел сюда по долгу своей профессии и предложил вам на удивительно выгодных коммерческих условиях сделку на три концерта и в случае успеха еще на семь, но мне ответили, что я разрушаю семейный очаг.

Фейлан. Ничего, ничего, мадам. У всех всегда имеются свои основания, и, возможно, ваш муж не совсем уравновешенный, я имею в виду, хм…

Лоа. Нет-нет, он вполне нормальный человек. Вряд ли найдется другой более нормальный во всех отношениях человек. Прошу вас, садитесь. Я скажу вам всю правду. После моего замужества мы с Оули много лет жили в подвале, и нам показался раем этот ветхий, старый дом, на ремонт которого у нас нет денег. Правда, сейчас у нас есть корова, но мы держим ее в хлеву у моей золовки, неподалеку отсюда. Каждое утро и вечер я хожу доить корову и прекрасно понимаю, что это жалкая жизнь. Многие женщины сгорели бы со стыда, если бы их застали за дойкой коровы. Мой муж был простым шофером. Я заставила его заочно учиться на бухгалтера, сейчас он работает в банке конторщиком, он даже купил себе шляпу, хотя и забывает ее надевать. Одно плохо — теперь он зарабатывает меньше, чем тогда, когда был шофером. И невольно думаешь, до чего же ты незначительная особа. Сколько хорошего проходит мимо тебя. И какое захолустье наше местечко. И все-таки у меня идеальный муж и маленький сынок, такой чудесный, что все на свете бледнеет и меркнет, когда я гляжу на него.

Фейлан. Не буду описывать, какое глубокое впечатление произвел на меня запах сена, смешанный с запахом рыбы, здесь, в глухой горной деревушке у фиорда. Только в одном, я думаю, мой друг Иса была неправа. Она говорит, что этот милый дом, озаренный счастьем, не для вас. А я уверен, что через каких-нибудь пятнадцать-двадцать лет ваш муж станет директором филиала банка и этот дом будет обставлен резной и полированной мебелью стиля «ренессанс». А может быть, он перенесется в столицу и станет таким роскошным и богатым, что я даже не отважусь описать. А сейчас я должен исчезнуть, потому что ваш муж может вновь появиться. До свидания, мадам, благодарю вас. (Идет по направлению к кухонной двери.)

Фейлан (оборачивается на пороге). Простите, вы что-то сказали?

Лоа. Только одно слово. Разрешите мне позвонить вам на днях — узнать, не уехала ли снова моя подруга Иса за границу.

Акт второй

Картина третья

Кулисы варьете «Серебряная луна». За занавесом видна часть сцены. Из зала доносится музыка, стук тарелок. Несколько девушек-танцовщиц репетируют перед выходом на сцену, некоторые из них поднимают с полу окурки и докуривают их.

Лоа стоит перед зеркалом, одетая, как провинциалка, собравшаяся на праздничный визит. Выпускающая сидит за кулисами и вяжет. Время от времени она заглядывает через отверстие в зрительный зал, осматривает кулисы — все ли в порядке, изредка бросая скептический взгляд на Лоа. Силач упражняется с большой бочкой. Перед повьем номером музыка умолкает.

Первая танцовщица. Погляди-ка на эту деревенщину. Что она здесь делает?

Вторая танцовщица. Это, наверное, какая-нибудь домашняя хозяйка из глухой деревушки. Иногда их приглашают петь по радио.

Первая танцовщица. Фейлан совсем сошел с ума.

Вторая танцовщица. Я слышала, она будет петь здесь псалмы. Неплохая мысль.

Первая танцовщица (громко вскрикивает). Боже мой, крыса!

Все танцовщицы. Боже мой, крыса, крыса, крыса!

Выпускающая. Успокойтесь и ведите себя прилично, публика может услышать и подумает, что вас здесь убивают. (Поднимая юбку.) Если даже это крыса, она не прыгнет выше юбок. А на вас юбок нет, вам нечего бояться.

Лоа. Что это за люди? Можно подумать, что здесь одни сумасшедшие.

Выпускающая. Если даже и так, в этом нет ничего нового!

Фейлан (за сценой объявляет номер). Леди и джентльмены! «Серебряная луна» предлагает вашему вниманию три розовые звезды Ориона, спустившиеся с небосвода. Они будут скользить и светиться на сцене сегодня ночью и все последующие ночи. (Ударяет в ладоши, вызывая танцовщиц.) Три розовые звезды Ориона, пожалуйста. (Входит за кулисы; одет очень экстравагантно, как и полагается конферансье в варьете.)

Слышен топот каблуков танцующих на сцене девушек, звуки музыки.

Фейлан (бросает взгляд на Лоа, недовольный ее видом). Вы с ума сошли, женщина? Вы хотите сорвать мне представление? Уж не в церковь ли вы собрались? (Выпускающей.) Мадам Кранс, где ведро с водой? Где метла? А где холщовая юбка, которую мы для. нее сшили?

Выпускающая. Мадам категорически отказалась, чтоб я ее одевала. (Швыряет вещи Лоа.) Что же, я силой должна одевать артистов? Вот этот хлам!

Фейлан. Прежде всего вы не имеете права нарушать контракт. Или вы хотите, чтобы я разорил вашего мужа до нитки? Что за прическа? (Запускает руку в волосы Лоа и растрепывает их.) Снимите все это. (Начинает стаскивать с Лоа одежду.)

Силач, прекратив упражнения, наблюдает за ними. Выпускающая приносит ширму и прикрывает Лоа и Фейлана от Силача.

Лоа. Нет-нет, не рвите мои вещи, я сама сниму их.

Фейлан (сердито). Ну, это уж предел безвкусицы. Они вышли из моды десять лет тому назад. (Яростно вышвыривает одежду Лоа из-за ширмы.) Только жены деревенских священников носят их сейчас. А где шерстяные чулки, которые я заказал для нее?

Выпускающая бросает ему пару шерстяных чулок.

Лоа. Никогда в жизни я не носила таких отвратительных вещей.

Фейлан. В чем же вы ходите доить корову? Может быть, вы надеваете платье из тафты и нейлоновые чулки? Нет-нет, не подтягивайте их, пусть спадают с ног.

Лоа. Бог свидетель, я никогда не ходила со спущенными чулками.

Лоа. Я самостоятельный человек, я хочу сама решать, как мне носить чулки.

Фейлан. Вы до сих пор не поняли, женщина, что вы номер, вы исполняете здесь определенную работу. Кто платит вам деньги за то, чтобы вы носили спущенные чулки? Я! Кто собирается прославить вас с помощью спущенных чулок? Я!

Лоа. Боже мой, неужели я должна появиться перед людьми в этих тряпках?

Фейлан. Да, сейчас вы выглядите лучше, только не завязывайте шнурки. Мадам Кранс, где тряпичный ребенок, что вы. сделали с тряпичным ребенком?

Выпускающая. Вы еще заподозрите меня в том, что я его съела. (Бросает тряпичную куклу.)

Фейлан передает куклу Лоа и открывает ширму. Лоа стоит с куклой в руках, в убогом наряде, ведро и щетка — на расстоянии десяти сантиметров от ее ног.

Фейлан (в микрофон). Леди и джентльмены! «Серебряная луна» имеет честь представить на ваш суд голос — голос, идущий из глубины народной, нетронутый, чистый, о таких голосах мы совершенно забыли. Увы, мы забыли, о них потому, что привыкли думать, будто ничто в этом мире не приносит счастья, кроме атомной энергии… Дайте лунный луч… Но я не сомневаюсь — как только мы услышим голос неизвестной женщины из забытого богом фиорда, мы полюбим его… Зажгите звезды… Это голос женщины, которая ходит доить корову, в то время как другие дамы из общества ходят доить коктейль… Дайте занавес… Эта женщина — мать маленького ребенка и живет вместе с ним в низком деревенском домике. Она — мать маленького мальчика, который когда-нибудь сделает нашу страну известной, возвысит наш маленький народ до положения великой Нации и сделает ее равноправным партнером в том мире, где все бомбы равной величины. Леди и джентльмены! Да здравствует наша маленькая нация! (К Лоа.) Идите. Держите вашего ребенка поженственнее, как мать своего ангелочка. (Хлопает в ладоши.)

Выпускающая выталкивает Лоа на сцену. Фейлан через отверстие в занавесе с волнением следит за Лоа. Слышен смех публики, когда Лоа появляется на сцене. Работники сцены, музыканты, танцовщицы с интересом подсматривают в щелку. Силач продолжает упражнения с бочкой. Доносятся звуки колыбельной, которую исполняет Лоа. Воцаряется тишина. Когда Лоа заканчивает, раздаются громкие аплодисменты и крики «браво!»

Лоа появляется за кулисами. Фейлан обнимает ее и целует.

Вторая танцовщица. Какая чудесная песенка!

Первая танцовщица. Поздравляю вас, моя милая!

Выпускающая. Ты родилась под счастливой звездой!

Фейлан. Чудесно, великолепно, грандиозно! Лондон — Париж — Нью-Йорк упадут к вашим ногам. Идите кланяйтесь публике.

Лоа. Не могу поверить, что это аплодируют мне.

Фейлан. Идите, вы пропоете последний куплет. (Выталкивает Лоа на сцену.) Я пойду организую репортеров. (Уходит.)

Все, кроме выпускающей, уходят. С улицы входит Роури.

Выпускающая (сторожу). Ты что, глазеть сюда пришел? Тут шатаются всякие бродяги из портовых кварталов, а он вздумал развлекаться! (К Роури.) Кто ты такой?

Выпускающая. Врешь. Никто о тебе здесь ничего не знает. (Сторожу.) Выброси его на улицу.

Лоа (входит со сцены, увидев Роури). Что он здесь делает? Ему, вероятно, нужны деньги?

Роури. Оули и отец ждут тебя уже несколько дней. Мальчик болен. Они послали меня за тобой.

Лоа. Боже! Мой Нонни заболел. Что с ребенком? Когда он заболел? Он сильно болен?

Роури. Он захворал в ту ночь, когда ты уехала.

Лоа. Я должна бежать! Я должна ехать! Я еду домой!

Роури (вытаскивает пустую аптекарскую бутылку, тихо). Совсем пустая!

Лоа достает деньги и дает ему. Роури уходит. Силач несет бочку по направлению к сцене. За кулисами появляется Фейлан, он проходит вперед, чтобы объявить номер.

Фейлан. Мадам Кранс, приготовьте Самсона к выходу. (В микрофон.) В заключение, мои дорогие друзья, мы увидим всеобщего любимца — сильнейшего человека нашей страны, которого многие эксперты считают самым сильным человеком в мире. Мы увидим нашего старого доброго друга Самсона Умслобогас. Он исполнит свой бессмертный номер — будет подбрасывать и ловить бочку, вмещающую тысячу литров водки — ни больше, ни меньше. Пожалуйста! Прошу вас!

Силач (пробиваясь через толпу). Не стойте на дороге, не трогайте мою бочку. Дайте мне спокойно пройти. Вы что, не видите: обручи спадают! Вы будете отвечать, если сорвете мой номер. (Уходит на сцену.)

Фейлан (Исе). Благодарю от всей души за твое открытие, дорогая Иса. Если эту девушку и можно с чем-нибудь сравнить, так это с атомной бомбой, с урановой рудой. Кстати, если все будет в порядке, ты получишь большие проценты.

Иса. За все концерты, спектакли, пластинки, киносъемки?

Иса. Да… Я получила телеграмму от нашего друга мистера Пикока. Он прилетает завтра и остановится здесь проездом. (К Лоа.) От всей души поздравляю тебя, дорогая. Теперь ты видишь, я была права. Твоя карусель завертелась.

Лоа. Но, Иса, я не понимаю, почему публика мне аплодировала. Я все еще не могу поверить, что аплодировали мне. Просто в себя прийти не могу. Ты знаешь, мой бедный Нонни захворал. Я должна сейчас же нанять машину и уехать домой.

Фейлан. Домой? Сейчас? Когда успех только начинается? Сейчас придут пресса, радио, репортеры, фотографы.

Лоа (идет к телефону, набирает номер). Я постараюсь вернуться к завтрашнему выступлению… Алло, автостанция! Пожалуйста, пошлите машину к «Серебряной луне»… Мое имя Олоф Гудлаугсдоттир. Я должна ехать на север… Да-да, сейчас же ночью. У меня захворал ребенок.

Фейлан (не успевший помешать ей, смотрит с изумлением, вместо того чтобы рассердиться, рассмеялся). Ей понадобилось не много времени, чтобы почувствовать себя примадонной. Нет, соболя не нужно учить плавать. (Вытаскивает контракт, хлопает по нему рукой.) Мадам, не забывайте контракт. Десять вечеров. Но вселенная сегодня перевернулась. Это неизбежно, когда рождается новое светило. Вам, мадам, удалось схватить за бороду самого бога. Теперь я предлагаю вам контракт на двадцать пять выступлений.

Лоа. Если мой ребенок болен, то всем вашим контрактам грош цена. Нет, я сброшу эти тряпки, что бы вы мне ни говорили!

Фейлан. Простите, мадам, я не привык торговаться с женщинами, когда они раздеваются. Я покину вас обеих на минуту. (Уходит.)

Лоа. Дорогая, как же быть? Что ты посоветуешь? Правильно я сделаю, если немедленно уеду на север? Я прекрасно понимаю, как трудно мне будет вернуться завтра к спектаклю. Если я выеду в полночь, то утром буду дома.

Иса. Ты имеешь в лице Фейлана, этого энергичного, предприимчивого импрессарио, своего покровителя. Перед тобой сегодня открылась сказочная, прекрасная дорога, а ты хочешь свернуть с нее навсегда! Мы, артисты, говорим — удача никогда не стучится в дверь дважды!

Слава богу, на сей раз не по мою душу. Тебе нужно быть в полной боевой форме. Держись: желаю успеха! (Целует ее и скрывается.)

Силач. Сегодня самая скучная публика, которую я когда-либо видел. (Садится в угол и массирует себя.)

Входит Фейлан в сопровождении большой группы громко разговаривающих репортеров и фотографов.

Фейлан (отстраняет выпускающую со стула, становится на него, хлопает в ладоши; высокопарно и торжественно). Я нашел эту волшебную женщину в глубинах нации, и сегодня я выстрелил ею в небосвод. Сейчас вы ее увидите, вооруженную своим великолепным искусством, подобно Афине Палладе, выходящей из головы Зевса.

Силач. Не желает ли кто-нибудь из господ, чтоб я его поднял?

Фейлан. Не обращайте внимания — это шизофреник. Дайте свет. Ее голос обладает такой притягательной силой, что мне пришлось буквально выталкивать публику, прорвавшуюся сюда, за сцену. Вот она!

Сильный свет направляется на Лоа, одетую в холщовую юбку, босую, с растрепанными волосами.

Поэтесса, композитор, певица — все в одном лице. Пожалуйста, задавайте ей короткие и ясные вопросы. Она ответит на все вопросы сразу.

Первый репортер. Скажите, пожалуйста, вы певица? А в каком смысле вы певица?

Второй репортер. Какой у вас вес и какую диэту вы рекомендуете для женщин, которые хотят сделаться великими певицами?

Третий репортер. Вспомните, не случалось ли вам кончать жизнь самоубийством. Если нет, то почему?

Четвертый репортер. У вас сопрано, а можете ли вы петь контральто?

Третий репортер. Верите ли вы в привидения и в какие именно?

Второй репортер. Разве такие холщовые юбки носят на севере?

Четвертый репортер. Сделали вы уже приготовления для поездки в Париж?

Первый репортер. Вы сторонница романтизма? Или, может быть, вы реалистка?

Пятый репортер. Не согласитесь ли вы высказаться на страницах моей газеты на тему: «Как прославиться благодаря пению?»

Четвертый репортер. Я представитель сельскохозяйственной газеты, и хотел бы спросить вас: где находится ваша корова, и ухаживаете ли вы за ней по всем правилам сельскохозяйственной науки?

Пятый репортер. Каково ваше мнение о пользе брака для женщин вообще и для певиц в частности?

Первый репортер. Ответьте кратко, что вы думаете обо всех измах в искусстве?

Третий репортер. Что вы собираетесь купить на свой первый миллион? Думаете ли вы создать из вашей колыбельной балет?

Первый репортер. Скажите, каких мужчин вы предпочитаете — больших и толстых или маленьких и худых?

Пятый репортер. Теперь, когда вы так прославились, будете ли вы время от времени назначать свидания вашим поклонникам?

Четвертый репортер. Позвольте спросить вас, не дадите ли вы интервью моей газете по некоторым интимным вопросам?

Второй репортер. Вы замужем? (Другим репортерам.) Она замужем?

Четвертый репортер. Вы не собираетесь разводиться?

Радиодиктор (поворачивает к Лоа микрофон). Пожалуйста, отвечайте на вопросы. (Ко всем остальным.) Тихо, тихо, тихо, я вам говорю.

(К Лоа.) Прошу вас. Говорите что-нибудь, отвечайте на все вопросы.

Радиодиктор. Прежде всего скажите несколько слов привета нашим слушателям по всей стране и выразите свою радость и оптимизм. Начинайте так: «Здравствуйте все!» А затем скажите, как чудесно одержать победу на сцене. Скажите, что вы надеетесь петь по радио, затем сообщите, что едете в Лондон, Париж, Нью-Йорк. (Подносит микрофон ко рту Лоа.)

Лоа (освещенная яркими снопами света). Здравствуйте все! Я хочу сказать вам, что очень приятно добиться успеха в искусстве. Я еду в Лондон, Париж, Нью-Йорк. Что я говорю? Что они делают с этими аппаратами? Я ничего не вижу, они ослепили меня. Я совсем не знаменитая. Я пришла и спела песенку, которую сложила для моего маленького мальчика, а они стали аплодировать. Я никогда не могла себе представить, что они будут так аплодировать. О, лучше бы они не аплодировали так. Это ужасно! Я сама не своя. Я… я… я не знаю, как нужно петь, я только мать своего сыночка.

Мой мальчик заболел, я должна ехать домой. (Отбегает от микрофона, хочет убежать.)

Фейлан становится на пути Лоа, берет ее за руку, целует.

Фейлан. Вот перед вами живой образ истинной матери нашего народа. Идеал вечного материнства. И в момент величайшего триумфа она готова пренебречь всей славой мира. Через горы, в ночь и бурю она спешит к своему ребенку. (Тихим, сердитым голосом выпускающей.) Пусть эта проклятая машина перестанет сигналить и убирается к черту! Ее вызвали по ошибке. (Кричит.) Да здравствует виновница сегодняшнего вечера! Выше бокалы, выше перья, журналисты! Тоном выше вашу музыку, музыканты!

Акт третий

Картина четвертая

В фойе «Серебряной луны» готовится выставка, посвященная Лоа. На длинных столах расставлены бутылки с вином и бокалы. Фейлан О’Фейлан и Силач располагают экспонаты по стендам. Отдельные стенды прикреплены к стенкам. Выставка разделена на отделы. На каждом надпись большими буквами:

1. «Когда Лоа была маленькой девочкой» (экспонаты: большой портрет Лоа в детстве, игрушки, детские платья, рубашки).

2. «Лоа в день конфирмации» (экспонаты: конфирмационное платье, библия, молитвенник, часы, бусы, цветы).

3. «Первый бал Лоа» (экспонаты: губная гармоника, бутылка шерри, манекен, на котором висит старомодное платье, красные дамские трусы, прикрепленные к стенду, открытки, портреты мужчин-кинозвезд).

4. «Дом Лоа» (экспонаты: фасад дома и пасущаяся возле него корова из папье-маше).

5. «Любовные письма к Лоа» (экспонаты: разрисованный ящик с трубкой. Надпись: «Ночь после первого представления — пятьдесят предложений о замужестве, множество любовных писем». На ящике небольшая записочка: «За осмотр две кроны сверх таксы»).

В комнате киноаппарат, прожектор, аппарат для звукозаписи.

Фейлан (расставляя экспонаты). Скорее заканчивай выставку, мистер Пикок может сейчас приехать. Что ты возишься? Все это так легко и просто.

Фейлан. Это потому, что ты очень медленно движешься. Мы живем в век скорости. Три тысячи километров в час — вот наша цель, вот как ты должен двигаться.

Силач. Я не привык смеяться даже над остроумными шутками. Почему я не получал брачных предложений, как Лоа, когда в первый раз я поднял бочку? Я тоже хочу получать брачные предложения. Иначе я заявляю об уходе… может быть.

Фейлан. Ты хочешь снова очутиться на берегу безработным матросом и плакать, что тебя не берут обратно на судно? Куда ты повесил бутылку шерри-бренди? Здесь отдел конфирмации. Конфирмация — это когда совсем еще юная девушка с повязкой цвета гиацинта на руке и сама похожая на гиацинт идет в церковь, чтобы поведать богу, что ей уже четырнадцать лет. Вот что такое конфирмация, а ты вместо гиацинта какую-то бутылку из кабака. Сюда ее повесь — «первый бал Лоа».

Силач. Я хочу знать, почему никогда не устраивали моей выставки?

Фейлан. Потому что ты, к сожалению, не хорошенькая девчонка. (Пораженный новой мыслью.) Слушай, Самсон. А не организовать ли нам похищение брачных предложений Лоа? Я знаю несколько газет, которые наверняка закатят аншлаги, а это позволит нам делать большие сборы еще целую неделю. За каждое найденное и возвращенное письмо мы пообещаем премию в тысячу крон.

Силач. Нельзя ли заодно поместить в газете, что у меня пропали мои зубы: злоумышленник ворвался в дом, когда я спал, и украл их. Мы могли бы объявить по радио, что готовы уплатить за каждую челюсть по тысяче крон.

Фейлан. Молись богу, чтобы я тебя не отправил в сумасшедший дом.

Силач. Пойду лучше попрошу у кого-нибудь из приятелей сигарету.

Здравствуйте, моя дорогая, рад вас видеть. Как вы себя чувствуете после вчерашнего дебюта? Здоровы, веселы?

Лоа. Я не спала всю ночь. Из дому нет никаких вестей. Я сама не своя, я должна вернуться домой к своему мальчику. Я не знаю, что с моим мальчиком. Я даже позвонить им не могу. Я даже с мужем не попрощалась. Я же из дому убежала…

Фейлан. Нет-нет, дорогая моя, сейчас это невозможно, категорически невозможно. Но я вас очень хорошо понимаю, я вам сочувствую от всей души и постараюсь помочь. Завтра мы отправляемся в турне на север страны и заедем к вашему мальчику.

Лоа. О, как это хорошо с вашей стороны. Я вижу, вы не лишены человеческих чувств. Умоляю вас, не обманите меня.

Фейлан. Нет-нет, дорогая моя, вы можете вполне на меня положиться. А сейчас мы с вами должны думать о контракте. Сегодня приезжает мистер Пикок — глава универсальной концертной корпорации, — я хочу, чтобы вы спели ему свою колыбельную песенку. Он заключит с вами контракт на поездку в Лондон, Париж, Нью-Йорк. Но вот что, дорогая, прошу вас, перестаньте так одеваться. К чему вы нацепили эту провинциальную воскресную шляпу? Снимите ее. Иностранцы не понимают этой деревенской элегантности. Мы должны навести на вас глянец. (Кричит.) Мадам Кранс! (К Лоа.) Искусство, как видите, требует, чтобы ему отдали все. Дом и семья — это вещи второстепенные. Даже в библии сказано: каждый, кто ради меня не покинет дом и семью и так далее, тот погибший человек. (Кричит.) Мадам Кранс!

Фейлан. Я этого не говорил, но у вас вид, словно вы из деревни. Вы думаете, что в искусстве уместны провинциальные мелкобуржуазные вкусы? Мадам Кранс, где вы пропадаете?

Что это такое? Нам нравится видеть коровниц на сцене вечером.

Фейлан. Но мы не хотим, чтобы они разгуливали днем в своем домашнем наряде с изнуренными и утомленными лицами.

Фейлан. Наведите на нее глянец с головы до ног. Я должен показать ее одному иностранцу. (Уходит.)

Выпускающая (напевает). Маргарита, Маргарита… Пойдем. (Уходит вместе с Лоа.)

Стук в дверь. Оули открывает дверь, входит, оглядываясь на пороге. Из-за стенда показывается Фейлан.

Фейлан. Здравствуйте. Рад вас видеть. Добро пожаловать в «Серебряную луну». Кто вы? (Еще с бо́льшим смущением.) Кажется, мы где-то с вами уже встречались.

Оули. На улице у входа висит объявление, что здесь «выставка Лоа». Что все это значит? Зачем эти дамские вещи развешаны на стене?

Фейлан (зовет). Самсон! Самсон! Разрешите мне представить вас нашему знаменитому силачу. Самсон Умслобогас. Ваше имя?

Фейлан. О да, я и забыл, Улафур Йонссон, будущий директор банка. Пожалуйста, садитесь, хоть я очень спешу. Вас привело сюда какое-нибудь серьезное дело?

Оули (оглядывает выставку). Я хочу спросить вас, где моя жена?

Оули. Что это значит? Кто посмел так оскорбить и унизить мою жену?

Оули. Можете угрожать мне своим силачом сколько хотите! Я имею законное право потребовать, чтобы вы сказали, где находится моя жена. Вы обманом отняли ее у меня. Она убежала и не попрощалась ни с кем из нас. Она оставила только клочок бумаги на столе; в записке она сообщает, что уезжает в столицу, чтобы петь на сцене. И мы сделались с ее стариком отцом посмешищем всего местечка. Как раз в ту ночь, как она покинула дом, у нас заболел ребенок. Он ничего не ест и, пе переставая, плачет все ночи напролет. Уже прошло две недели. Я читал в газетах, что пение Лоа пробуждает в людях огромную любовь к детям. Газеты уверяют, что она принадлежит всему народу и все люди ее понимают. И я единственный человек, которому она не принадлежит и который ее не понимает. Пусть так, но она — моя жена.

Фейлан. Не в моих привычках вмешиваться в интимные отношения, но я позволю себе заметить: женщина, которой бог даровал больше таланта, чем другим, не имеет права вести глупую супружескую жизнь где-то в глуши на севере. Такая женщина принадлежит миру, она принадлежит Лондону, Парижу, Нью-Йорку.

Оули. Пусть она будет какой угодно знаменитостью, но я знаю одно — она мать моего ребенка, и наш мальчик плачет по ночам. Что вы сделали с его матерью?

Фейлан (пожимает плечами). Как видите, к сожалению, я не прячу ее в кармане.

Оули (смотрит на Фейлана, затем на стены; его печаль переходит в гнев, но он стремится сдержать себя). К чему эти красные трусы на стене?

Фейлан. Должен обратить ваше внимание: когда мужчина говорит вслух о предметах женского туалета — это не является признаком хорошего тона. Но, если вы так любопытны, я признаюсь — это мои собственные трусы, я их купил на собственные деньги.

Оули (указывая на ящик любовных писем). Что в этом размалеванном ящике?

Оули (читает). Любовные письма моей жене. Позор!

Фейлан. Можете возмущаться сколько вам угодно, но предпочтительно в каком-нибудь другом месте. Здесь идет работа. Здесь предстоит совещание. Мы ожидаем деловых людей из-за границы. Пойдет разговор о продлении контракта на этот уникальный номер. Впереди Лондон, Париж, Нью-Йорк.

Оули. Ага, вы приготовили потеху для иностранцев! Они будут читать письма, написанные какими-то развратниками моей жене! Они будут осматривать ее белье! (Бросается к стендам и начинает срывать «экспонаты»; он разгневан, почти доведен до слез.) Вы украли мою жену! Вы хотите из нее сделать посмешище. Вы выставляете напоказ ее наготу. Колыбельную песню нашего ребенка вы сделали источником дохода! Все, что дорого мне и моей жене, вы продаете иностранцам! (Бросает «экспонаты» в Фейлана).

Фейлан (Силачу). Что ты смотришь? Этот сумасшедший перепортит всю твою работу!

Силач (испуганно). Мою работу? Я ничего не делал. Это не моя выставка!

Фейлан вызывает полицейских. Они хватают Оули, тот сопротивляется, завязывается борьба. Входит директор универсальной концертной корпорации Пикок. Он очень доволен и наслаждается удачным «номером», бьет в ладоши.

Пикок (на лестнице). Браво, браво! Благодарю! Замечательно! Миллион долларов!

Фейлан (бежит к мистеру Пикоку и обнимает его). О мой дорогой старый друг! От всей души поздравляю вас с приездом.

Пикок. Великолепный номер. Мне давно не приходилось видеть такого удачного номера.

Фейлан. Да, этот номер не так уж плох. Хвалить себя не собираюсь, но мы на этом заработаем. А я кое-что для вас приготовил. Главное, сколько времени вы пробудете здесь!

Пикок. Я задержал самолет только на три часа, и они почти истекли. Где девушка?

Фейлан. Иса тоже здесь, поблизости, и миллион долларов тоже поблизости.

Силач. Может быть, универсальный господин директор соблаговолит посмотреть, как я подымаю бочку?

Фейлан (раздраженно). Что это тебе взбрело в голову? Мистер Пикок не захочет смотреть, как какой-то идиот катает бочку. Ступай.

Силач. Простите за нескромность, не найдется ли у вас сигаретки? (Видя, что на него никто не обращает внимания, начинает приводить в порядок «выставку».)

Фейлан (наливает бокалы). Ваше здоровье, за ваш приезд. Мои лучшие пожелания! Перейдем к делу сейчас или подождем девушку?

Пикок. Прежде всего надо посмотреть девушку, я не люблю покупать девушек без осмотра. Не отрицаю, ваша телеграмма заинтриговала меня. Что она умеет?

Фейлан. Ах, мистер Пикок, она ничего не умеет — ничего! Но зато она обладает такими качествами, на которые у цивилизованных людей даже намека нет. Это сама непосредственность. Эта волшебная женщина — истинное дитя природы.

Пикок. Вы хорошо знаете, Фейлан, — мир переполнен женщинами, но всегда находится возможность втолкнуть в него еще одну, если она хороша. О вкусе пудинга судят во время еды. Вот ваш номер «Сцена ревности крестьянского парня» первоклассен. Я покупаю его.

Фейлан. Этот дурак сегодня был совсем неплох, но беда в том, что временами он никуда не годится. Мягко говоря, он порой несколько неровен. Я не рискнул бы рекомендовать его вам. Но, если уж на то пошло, рекомендую с большой осторожностью. Продаю-то я не его, а женщину. И, поверьте, я великолепно знаю, на что способна женщина в области искусства.

Пикок. Мы не хотим никаких женщин в искусстве. Единственно, чего мы хотим, — побольше выдумок, хороших выдумок, побольше номеров, хороших номеров. Но, если она мне понравится, я ее куплю для универсальной корпорации. Конечно, перед сделкой ее полагается смотреть. (Смотрит на часы.)

Фейлан. Самсон! Приведи Лоа сюда. (Пикоку.) Возвращаясь к нашему разговору, я хочу напомнить, что «Серебряная луна» принесла немалый куш универсальной корпорации своим номером «человек-горилла». Если вы будете платить нам проценты за эту женщину, как мы платим за вашу обезьяну, то мы наживем миллионы.

Пикок. Что и говорить! «Серебряная луна» нажилась на нашем человеке-горилле. Человек-горилла кусает змею. А на что способна ваша женщина? Может она укусить хотя бы крысу?

Фейлан. Нет, этого я не говорю. Но, шеф, где же наша дружба? Где взаимопонимание? Где, наконец, наши общие идеалы? Если всего этого не будет — конец мировой культуре.

Силач. Вот она, пожалуйста. (Проделывает всевозможные фокусы с бочкой.)

Мистер Пикок и Фейлан некоторое время смотрят на него.

Фейлан (не зная, как поступить). Не обращайте на него внимания, это шизофреник.

Пикок. Браво, браво. Я покупаю этого человека! Я покупаю тебя, дружище!

Фейлан. Не захваливайте его. Он и без того достаточно плох. Это самый ненадежный человек в моей практике. Ступай! (Толкает ногой бочку — видно, что она из папье-маше, — и выставляет Силача за дверь.) Сказать вам правду, он редкость. Он стоит миллион долларов. Если бы не он, я утратил бы веру в человечество. Но я никогда не говорю ему об этом. Ваше здоровье! (Поднимает бокал.)

Выпускающая. Олоф Гудлаугсдоттир готова. Импрессарио может увидеть ее в любую минуту.

Входит Лоа, ее нельзя узнать: зеленые волосы, на губах черная помада, сильно подведены брови. Бронзовые ногти, туфли на непомерно высоких каблуках.

Фейлан. Как (вы разрешили этой старой дуре так нарядить вас. Что это такое?

Мистер-Пикок, вот она! Мы ее подготовили, но это предварительные наброски, мы отделаем ее еще лучше.

Пикок (приветствует Лоа едва заметным кивком головы, смотрит на нее, берет за подбородок, почти насильно раскрывает рот, осматривает зубы, тянет за волосы, ощупывает ее). Хелло, бэби. Девушка? Замужняя?

Пикок. У нее нет искусственных зубов? Искусственных волос? Значит, ничего искусственного. (Снимает с Лоа шубу и жестом портнихи проводит рукой по фигуре, чтобы лучше обрисовались контуры тела.) Я иногда осматриваю до ста штук в день.

Лоа (вырывается). Я не похожа на ваших девушек, я замужняя женщина, я честный человек.

Пикок. Браво, браво. Очко в вашу пользу. Если бы мне вздумалось создать номер «Избыток стыдливости», вы получили бы очко. (Берет ее за коленки.)

Фейлан. Моя дорогая, поймите, что застенчивость не должна переходить границы. Скромница не может иметь никаких шансов на успех, по крайней мере на сцене.

Пикок. Мне кажется, мадам подозревает что-то другое, если затевает сражение из-за того, что хотят посмотреть на ее коленки. Это проба, всего лишь проба для развлекательной промышленности. (Смотрит на часы.) Я опаздываю. Ваше здоровье. Джину или виски, бэби?

Лоа. Простите, меня зовут не Бэби, и я никогда не пью водки.

Пикок. Немножко, но она не очень большая актриса.

Иса стучит в дверь и входит величественной походкой, в полном блеске.

Иса. Поздравляю, дорогая! О Пикок, дорогой мой, здравствуй.

Пикок (осматривает Ису). Ну-ка, ну-ка! Пребывание на вершинах искусства пошло тебе на пользу. Черт возьми, прямо-таки Брунгильда. Так-так, прошло то время, когда ты была всего лишь бэби и мы встретились с тобой. Как ни печально в этом сознаться, но вы, девушки, куда привлекательнее, когда вы совершенно неизвестны, когда вы закалываете белье булавками и когда вы обиваете пороги третьеразрядных варьете, пока какой-нибудь старый опытный негодяй не осмотрит вас.

Иса. Ты говоришь так потому, что, сделавшись знаменитостями, мы перестаем тебя любить и до конца нашей жизни помним старого негодяя, который лишил нас чистоты.

Пикок. Браво, бэби, браво! Очко в твою пользу! (Целует Ису.) Очко в пользу одного прелестного дня в далеком прошлом. В каком кафе мы с тобой сидели, не помнишь?

Пикок. Да, «Купол», и я заказал тебе легкое рыбное блюдо, вполне подходящее для тебя перед сном.

Иса. Да, но подали икру, а у тебя не хватило денег расплатиться, и ты взял у меня в долг.

Пикок. Это катастрофа для мужчины — так осрамиться перед будущей Брунгильдой. Да, тогда была чудесная жизнь. Еще можно было очаровывать девушек баснями о воздушных замках. Сейчас притягательную силу имеет только реальная чековая книжка.

Иса. Это было началом моей карьеры. У тебя были нужные деловые связи. (К Лоа.) Если бы он не позвонил мне в тот вечер, так и не завертелась бы моя карусель славы. (Подходит к Лоа.) Лоа, если ты его полюбишь, он сделает для тебя все, что ты только пожелаешь. Я любила его, и он создал меня!

Пикок. Вот видите, миссис, а вы ежитесь. Ведь я могу по коленкам предсказать вам будущее.

Иса. Как это было, Пикок? Я очень упрямилась?

Пикок. Ты была восхитительна. (Смотрит на часы, подымается со стула.) Через пятнадцать минут я вылетаю — я должен быть во Франкфурте-на-Майне сегодня ночью.

Фейлан. Какой короткий визит. Лоа даже ничего не успела вам спеть на пробу.

Пикок. Во всяком случае, я покупаю «Ревность крестьянина» и толстяка с бочкой. Девушку мы испытаем в следующий раз, и притом весьма тщательно. (Смотрит в свою записную книжку.) Через две недели я смогу пробыть здесь целых восемь часов. Когда я тебя вновь увижу, Иса?

Пикок (записывает в записную книжку). Париж, суббота. Ты помнишь номер?

Иса. Нет, это слишком. Неужели ты думаешь, что я все еще помню твой номер — через столько-то лет? Хотя, Пикок, кто знает…

Пикок. Пожалуй, будет вернее, если мы встретимся на аэродроме. (К Лоа.) Я еще увижусь с вами, крошка. Будьте примерной девочкой. Не забудьте прихватить с собой ваши коленки. Рад был встретиться со всеми вами. Ну, до свидания! (Уходит.)

Фейлан. Я провожу вас до аэродрома. (Уходя.) Когда нас покупает могущественная мировая корпорация, покупает со всеми потрохами, мы должны быть готовы раздеться в любую минуту, чтобы доказать, что не скрываем ничего искусственного под одеждой. Это основной принцип, мадам. (Уходит.)

Иса. Я думаю, ты подойдешь универсальной корпорации. Поклянись никогда не выпускать ее из рук.

Лоа (Исе). Иса, неужели ты действительно…

Иса. Моя дорогая, иначе я никогда не ступила бы на сцену.

Акт четвертый

Картина пятая

Сентябрьская ночь. Местечко у фиорда. Улица перед входной дверью дома Лоа. Неоновая вывеска «Филиал банка» бросает на улицу тусклый свет. Слышен шум приближающегося автомобиля, и вскоре огни его фар врываются на сцену. Из-за угла банка доносятся голоса Лоа и Фейлана.

Голос Фейлана. Говорю вам раз и навсегда: у нас нет времени заезжать бог знает куда.

Голос Лоа. Не бог знает куда, а ко мне домой.

Голос Фейлана. Сейчас уже три часа ночи, а впереди еще шесть часов пути.

Голос Лоа. Вы же обещали мне заехать домой.

Голос Фейлана. Только в том случае, если у нас останется время. Но мы задержались с отъездом, а мистера Пикока ждут в столице завтра. Он привезет для вас очень важный контракт. Но до встречи с ним мы должны поспать хоть несколько часов, чтобы иметь бодрый и веселый вид. Да, я чуть не забыл: затем мы должны закатить в честь его банкет.

Голос Лоа. Не повидать мужа, не поцеловать своего мальчика, когда я совсем рядом с ними? Мы ведь будем проезжать мимо моего дома.

Голос Фейлана. Мы, директора варьете, не любим, когда наши артисты привязаны к своим мужьям; этот вопрос мы обсуждали в Париже на нашем конгрессе в тысяча девятьсот сорок шестом году. Мы считаем, что наши артисты должны излучать электрический ток, а таким свойством обладают лишь свободные женщины. Это основной принцип, мадам. А вы — повидать мужа. В такой поздний час. Вы в своем уме?

Лоа (поспешно идет к дому, освещенная фарами). Да, но вы обещали, у меня есть свидетели.

Фейлан (бежит за ней). Да, обещал, если мы не выбьемся из графика. Но мы нарушили график на двадцать четыре часа. (Забегает вперед, пытаясь задержать ее.)

Фейлан. Мы совершили чрезвычайно успешное турне не для того, чтобы вытащить теперь нашу лодку на берег и вернуться к стряпне и пеленкам в этой забытой богом дыре. Вы слышите, что я говорю? Нет, мы пойдем все вперед и дальше, все выше и выше, по дороге к славе!

Лоа (старается освободиться от него). Поймите, мой муж, одинокий, заброшенный, сидит сейчас над колыбелью больного ребенка — понимаете? Ох, как я была права — у вас нет человеческих чувств!

Фейлан. Умоляю вас, послушайте одну минуточку, что вам скажет человек, лишенный человеческих чувств. Я хорошо знаю, что вы уже не вырветесь из этого дома. Стоит вам перешагнуть порог — и путь к славе закроется для вас навсегда.

Фейлан. Выслушайте меня. Из миллиона золушек, у которых хватает ума лишь на то, чтобы варить кашу и спать со своим мужем, только одной, одной приходится впору золотая туфелька! И золушка становится королевой. Да, золушка становится королевой, если у нее достаточно здравого смысла, чтобы понять свое истинное призвание. И эта золушка — вы. Я открыл вас. Я вырвал вас из рутины повседневной жизни. Я распахнул перед вами ворота широкого мира.

Лоа. Мне надоело все это! Пора прекратить. Мне не нужно никакой славы, я больше ничего не хочу!

Фейлан. Не нужно славы? Надоело? Ха-ха! Да если хотите знать истинную правду — вы еще не заработали денег даже на то, чтобы расплатиться со мной за эту рекламу. С того дня, как вы покинули свой дом, вы жили исключительно на мой счет. И, если бы я вздумал взыскать с вас хотя бы только за это манто, вся ваша убогая деревушка не смогла бы наскрести столько денег. Кто же будет платить? Неужели ваш муж? А разве вы не сбежали из дому? А? Или вы думаете, что ваш муж примет вас, если вы вернетесь к нему с пустыми руками?

Лоа. Мой дорогой Нонни узнает меня, он протянет ручки к своей маме… Слава и деньги!.. Смешно!

Фейлан. Вы думаете, что ваш муж такой высоконравственный чиновник, допустит к ребенку жену после того, как она выступала в варьете?.. А вы забыли, мадам, черные лестницы домов, где вы все время будете находиться под перекрестным огнем взглядов высоконравственных обывателей, этих безликих, никчемных людишек, этих мещан? Иное дело, если вы появитесь здесь послезавтра с денежным контрактом в руках, с оплаченным счетом на манто, и Лондон, Париж, Нью-Йорк будут маячить на горизонте. О, тогда они запоют по-другому!

Фейлан (хватая ее за руку). Я умоляю вас, подарите мне этот час! Только один час! Если вы сейчас возьмете себя в руки, вы победили. Если же вы не устоите…

Лоа (прислушивается и делает Фейлану знак молчать). Тс-с… тс-с…

Тишина. Издалека доносится мелодия колыбельной песни.

(Стремительно подбегает к дому, хватается за дверную ручку.) Нонни! Меня зовет мой мальчик. Нонни! (Пытается открыть дверь.) Оули, любимый, пусти меня к моему Нонни! Я вернулась. Я пришла навсегда. Никогда, никогда я больше не уйду…

Лоа (стучит в дверь). Простишь ли ты меня, Оули, дорогой?! Открой мне дверь! Умоляю тебя! Оули, дорогой, где наш мальчик? (Возбужденно вертит ручку двери, потом начинает стучать кулаками в дверь; никто не отвечает. Подбегает к окнам.) Оули, дорогой мой! Где наш мальчик?

Соседка. Кому это взбрело в голову шуметь среди ночи? Я пожалуюсь в полицию!

Сосед. Ваш Оули вылетел вчера ночью в столицу и взял больного ребенка с собой.

Лоа. Но я слышала, в доме сейчас кричал мальчик, он звал маму!

Сосед. Должно быть, этот крик прозвучал в вашем собственном сердце, моя милая!

Лоа застывает у двери, затем отчаянно начинает стучать в дверь.

Картина шестая

Вестибюль гостиницы три аэродроме на окраине столицы. Направо дверь, посередине широкая лестница, налево конторка, за которой сидит ночной дежурный. Стиль третьеразрядного ночного клуба. Прощальный обед в честь мистера Пикока подходит к концу. На обеде знакомые нам артисты, кроме Силача. Танцы и музыка становятся все более вялыми, изредка прорывается мелодия колыбельной песни в джазовом ритме. Лоа сидит, склонившись над столом и закрыв лицо руками. Танцовщицы порхают по залу. Несколько стульев опрокинуты, на полу валяются бутылки и пепельницы, повсюду висят обрывки серпантина.

Фейлан (встает с места, хлопает в ладоши). Дорогие друзья! Да здравствует еще раз универсальная концертная корпорация. Тише, тише! Мой дорогой, мой любимый сверхдирижер! Позвольте мне еще раз от глубины моего взволнованного сердца поблагодарить вас за то, что вы прислали нам великого человека-гориллу. Он не только кусал собаку и кошку, он стал кусать даже змей. Такие самобытные трюки — редкое событие в жизни нашей невежественной публики. Что и говорить, мы маленькая нация, мы бедны, у нас, на забытом цивилизацией клочке земли, мало, деятелей в области развлекательной индустрии. Но универсальная корпорация щедро раскинула свои ветви над всеми странами, над всеми океанами, над домами тех, кто жив, над могилами тех, кто умер. (Утирает слезы.) Но хотя мы и маленькая нация, бедная нация, ничтожная и беспомощная нация и, может быть, недостойны называться нацией рядом с большой и мощной нацией, однако мы всегда стремимся отблагодарить за добро, оказанное нам, за незаслуженное нами благодеяние. Эта молодая и одаренная женщина — истинное дитя природы. Она воплощает в себе все лучшее и благородное, чем мы обладаем в этой бедной стране. Она олицетворяет собой легендарную девушку гор, воспетую в нашей поэзии, и мы собираемся предложить ее вам, мистер Пикок, не скрою, с теплыми слезами сожаления. Вместе с тем мы испытываем чувство гордости, ибо этим самым делаем — пусть небольшой — вклад в развитие мировой культуры… Хм, да… я говорю — в развитие братства универсальной корпорации. Пусть же и наш маленький, негромкий голос будет слышен в общей симфонии наций. Мы благодарны судьбе за то, что она осчастливила нас маленьким голосом Лоа.

Пикок (подымаясь с места). Давно пора… Все было очень, очень мило. А сейчас я пойду спать. Ну вас всех к черту! Прощайте!

Фейлан (смутившись, наклоняется к Лоа, быстро, с раздражением). Что это значит? Вы с ним ни о чем не договорились? Смотрите, упустите его, вы видите, он собирается уходить.

Лоа. Я не привыкла бегать за мужчинами, я порядочная…

Фейлан. Вы глупая и никчемная баба. Сидите здесь и напиваетесь допьяна, вместо того чтобы выколотить из него контракт. (Ораторским тоном.) Как видите, друзья, час прощанья наступил, наш друг через три часа будет парить в воздухе, а сейчас он покидает нас, он отходит ко сну. Оставим его наедине с Лоа, им надо поговорить о контракте. Поблагодарим мистера Пикока за то, что он провел с нами этот вечер и пожелаем ему счастливого пути и громких успехов.

(Берет Пикока за рукав, конфиденциально.) Мой милый друг, как я уже говорил, вы можете ее получить за любую сумму и на сколько вам заблагорассудится. Вы можете с ней делать все, что вам угодно. Желаю вам удачно повеселиться. До свидания, мой дорогой, мой сверхлюбимый дирижер.

(К Лоа.) Вы останетесь с ним, склоните его на свою сторону и не выпускайте, пока он не подпишет контракта. (Пикоку.) До свидания, мой дорогой, мой сверхлюбимый дирижер! (Уходит.)

Лоа по-прежнему сидит, склонившись над столом. Ночной дежурный уменьшает свет до полумрака, мистер Пикок несколько минут нерешительно смотрит на Лоа, пожимает плечами и идет наверх в свою комнату.

Пикок останавливается на лестнице и смотрит на Лоа; она выходит из-за стола и подходит к нему.

Пикок. Может быть. Об этом стоит подумать. Что ж, пойдемте со мной.

Пикок и Лоа уходят вверх по лестнице. Ночной дежурный входит в вестибюль и наводит порядок: подымает с полу бутылки, пепельницы, гасит огни в гостиной, идет за конторку, освещенную слабым красным светом, и исчезает в своей комнатке за конторкой. Звонок у входной двери. Ночной дежурный появляется и открывает дверь. Входит Оули, неся в руках что-то похожее на чемодан, обмотанный материей. Роури, войдя вместе с ним, останавливается на пороге.

Оули. Я собираюсь лететь домой, на север, но случилась задержка из-за порчи мотора.

Ночной дежурный. Здесь не комната для ожидания. Это гостиница. Комната ожидания там, на другой стороне улицы.

Оули. А мы как раз оттуда. Нам не разрешили войти. Там сейчас собираются делать уборку.

Ночной дежурный. Мы сейчас тоже займемся уборкой. Я вам уже сказал — здесь не место для пассажиров. Это вестибюль гостиницы, и он открыт только для тех, кто здесь проживает.

Оули. А можно снять комнату до завтрашнего утра?

Ночной дежурный. Все номера заняты. Кто это там? Он с вами?

Оули. Это мой бывший шурин. Я у вас ничего не прошу для него.

Роури. Пустяки, устроюсь на тротуаре. Не привыкать.

Оули. Разрешите мне остаться здесь. Я с удовольствием уплачу вам, сколько вы найдете нужным.

Ночной дежурный. Ночью сюда запрещено пускать посторонних. Это вестибюль, и администратор не любит, когда в ночное время здесь шляются посторонние. Кроме того, это запрещено Полицией. Прошу вас.

Оули. Может быть, вы разрешите мне оставить здесь это на несколько часов? Сейчас осень. Я побуду на тротуаре до утра.

Ночной дежурный. Зачем мне брать на себя ответственность за багаж постороннего человека. Если вы дорожите вашим багажом, вы не должны с ним расставаться.

Оули. Вряд ли кто-нибудь польстится на него. Я только хотел, чтобы он находился под крышей. На улице холодно.

Ночной дежурный. Ну, так и быть, поставьте его туда. (Указывает за кулисы.) А что у вас там?

Ночной дежурный. Ребенок? Как это пришло вам в голову, зачем причинять беспокойство посторонним людям?

Оули. Не беспокойтесь. Я привез его к профессору на самолете вчера ночью, он умер у меня на руках. Сейчас я возвращаюсь с ним домой.

Ночной дежурный. Да, невеселое у вас путешествие, приятель. Ну, раз так… Оставайтесь и вы, но, как я уже сказал, мы скоро будем заниматься уборкой.

Оули усаживается в угол. Дежурный исчезает в своей комнатке за конторкой. Снова звонок. Появляется дежурный и открывает дверь. Входит, пятясь, Силач, на нем новый костюм, новая шляпа, в руках он держит новый чемодан.

Силач. Мистер Пикок здесь? Он нанял меня. Он собирается взять меня с собой на самолете Лондон — Париж — Нью-Йорк. Контракт у меня в кармане. Мои бочки за дверью.

Ночной дежурный. Боюсь, что мистер Пикок сейчас не сможет вас принять. Он пошел, так сказать, спать…

Силач. Это ничего не значит. Я его разбужу.

Ночной дежурный. На свой риск и без моего ведома.

Силач. Как вам будет угодно. (Поднимается по лестнице.)

Ночной дежурный. Пойду вздремну часок-другой. (Уходит.)

Спустя некоторое время наверху лестницы слышатся голоса Лоа и Пикока.

Голос Лоа. Могу ли я поверить? Нет, этого не может быть!

Голос Пикока. Вы можете на меня полностью положиться. Вы то, что мне нужно, на все сто процентов. Мы еще увидимся. Прощайте.

Голос Пикока. Честное, провинциальное дитя. Возможно, вы самая честная провинциальная девушка на всем северном полушарии. А сейчас, пожалуйста, спуститесь вниз.

Лоа. Я порядочная. (Усталая, растрепанная, неуверенной походкой спускается по лестнице и останавливается на первых ступеньках.) И это все, чего я стою! (Садится на ступеньку, прячет в руках лицо, затем отнимает от лица руки, в ужасе оглядывается кругом.) Где я, как мне попасть домой?

Пикок (сбегает к ней по лестнице). Простите, я забыл дать вам денег на дорогу. (Вытаскивает из кармана пачку банкнотов, протягивает ей.)

Лоа. Могу ли я поверить? Какой вы благородный человек! Слыхано ли, чтобы провинциальной девушке давали деньги только за то, что она поднялась по лестнице наверх с мужчиной?

Лоа (выпрямляется, старается стоять прямо). Вы думаете, если я предложила вам купить колыбельную песню моего ребенка, то я уже потаскуха?

Пикок (насильно всовывает ей деньги). Сделка состоялась, я чуть было не забыл уплатить.

Лоа. Могу ли я поверить! (Берет банкноты, вдруг снова выпрямляется.)

Лоа. Я не хуже вас, если хотите знать. Я вступила с вами в сделку на равных правах, как равная. Я свободная женщина. Я честная. (Рвет деньги в клочки и разбрасывает их по лестнице, кричит.) Я порядочная!

Пикок смотрит на нее, пожимает плечами и собирается уходить.

Я требую, чтобы вы сдержали свое обещание. Дайте мне контракт… (Не дает ему пройти.)

Пикок быстро поворачивается, отталкивает ее и уходит.

Оули (выходит из своего угла, где он сидел, подходит к лестнице). Лоа, это ты? А мне сказали, что ты уехала на север. Как все это могло случиться?

Лоа (подымается на ноги, пытается привести себя в порядок, встряхивается). Ты здесь, мой дорогой? Неужели это ты? Могу ли я этому верить?

Лоа. Да, дорогой, так становятся знаменитыми. Ты предаешь всех, все предают тебя.

Оули. Чего добивался от тебя этот негодяй иностранец?

Лоа. Пожалуйста, не оскорбляй его, милый, он один из великих. Мы зовем его «универсальный дирижер». Сказать тебе правду? Он хозяин человека-гориллы. я только что продала ему себя. Посмотри, что я за это получила. (Указывает на разорванные ассигнации, валяющиеся на лестнице.)

Оули. Лоа, ты говоришь, как уличная женщина.

Лоа. Могу ли я этому поверить? Должна тебе признаться, милый, я почти забыла, какой ты был славный малый, какие у тебя чудные волосы! Они терпеть не могли шляпы, и все-таки ты купил себе шляпу, такую же, как у директора банка. У тебя такое розовое, простое лицо, такое провинциальное, как и у твоей жены, которая никому, кроме тебя, не принадлежит. У нас такой чудный мальчик, он подарил своей маме песенку, стоящую миллион долларов. Правда, при этом подразумевается, что я обязана идти…

Оули (смотрит на нее с ужасом). Как он счастлив, что его больше нет на свете!

Оули. Он заболел в ту ночь, когда ты покинула нас. Он плакал все время и звал маму. Я поехал в столицу, надеялся вернуть тебя домой, но твои хозяева бдительно охраняли тебя, а полиция позаботилась обо мне. Наконец, наш доктор посоветовал показать мальчика профессору в столице, я вылетел вчера ночью, он умер на моих руках…

Лоа в ужасе смотрит на Оули. Продолжительное молчание, нарушаемое нестройными звуками губной гармоники. Роури играет мелодию колыбельной в джазовом ритме.

Лоа. Что это? Или мне показалось? Мелькнуло лицо убийцы, убийцы моей сестры?

Оули. Лоа, поедем домой, я готов примириться с тобой, простить тебя.

Лоа. Ты собираешься простить меня? Меня, всемирно известную женщину, женщину с большим контрактом, женщину, которая спит с лордом обезьян?! Женщину, которая ангажирована в Лондон — Париж — Нью-Йорк. (Рыдает.) И он говорит, что собирается простить меня! И готов взять домой, в маленькую захолустную и высоконравственную деревушку на фиорде, где обыватели держат черные лестницы домов под своими перекрестными взглядами!

Оули. Пройдет эта ужасная ночь, и ты отрезвишься. Мы вылетим домой на рассвете, с нашим мальчиком. Может быть, бог снова будет милостив к нам.

Лоа. Бог послал мне только одного сына, и я его продала.

Оули (нежно кладет руку на плечо Лоа). Лоа, дорогая, все пройдет, все будет, как прежде, только мы будем более опытными и умными. Мы будем больше дорожить своей скромной жизнью в маленькой деревушке, у маленького фиорда. Мы будем мужественны.

Лоа (не замечает его прикосновения). Ты что, и вправду веришь, что я принадлежу своему дому? Ты думаешь, что в мире существует справедливость? Нет, тяжесть твоего прощения будет камнем давить меня всю жизнь. Я убила то, что мне было дороже всего на свете!

Роури, возьми меня с собой туда, туда, где нам обоим место! (Идет по направлению к Роури.)

Роури двигается навстречу Лоа. Лоа пошатнулась.

Оули (поддерживая ее). Лоа, жизнь моя! Это никогда не должно повториться! Лоа! Лоа!

Драма в четырех актах, шести картинах

О «Проданной колыбельной» Халлдора Лакснесса