Йон Йонссон родился и вырос в Рейкьявике, точнее, на западной окраине города. Это был человек среднего роста, белокурый, широкоплечий, круглолицый, с невинным румянцем на щеках, с приветливым и спокойным взглядом, добродушный — словом, типичный исландец-южанин. Он был услужлив, непрактичен, снисходителен и обладал здоровым юмором. Йон Йонссон нюхал табак, а вообще никаких страстишек за ним не водилось.
Детство Йона Йонссона протекало в ту пору, когда жизнь в Рейкьявике была спокойной и мирной и западная окраина города, застроенная домишками с прилегающими к ним огородами, с неизменной площадкой для сушки рыбы и лодочными причалами, напоминала скорее деревню. Обыватели ловили рыбу, копались в своих огородах, собирали с них урожай и мечтали о сухой погоде — ведь нужно было насушить как можно больше рыбы для продажи. И, конечно, каждый старался найти поденную работу…
Скудные это были источники дохода, но зато в те времена люди и ведать не ведали о безработице, этой болезни нашего времени, да и требования их к жизни были скромнее. Им достаточно было маленького домика, простой и сытной пищи, прочной и теплой одежды, которая никогда не выходит из моды. Налоги и таможенные сборы в пользу властей были и тогда, как, впрочем, и во все времена, бичом человечества. Неведомо откуда берутся эти напасти и неведомо когда человечество избавится от них. Но и налоги тогда не так тяготили выносливое коренное население, как они гнетут сейчас. Новым жителям столицы и молодому поколению кажется, что все невзгоды прежде переносились куда легче, чем нынешний кризис.
Йон Йонссон появился на свет, громко крича прямо в ухо повивальной бабке. Это событие произошло в маленьком низком каменном домике, прилепившемся к скале и покрытом толем; с западной стороны домика была небольшая пристройка, крохотный огород и площадка для сушки рыбы. В этом маленьком домике Йон Йонссон появился на свет и отсюда проложил себе путь к морю, где он ловил рыбу, в гавань, где ему приходилось грузить соль и уголь, и в общество, в котором ему пришлось жить. На этом пути чередовались пасмурные и солнечные дни, летний зной и зимние морозы. Юность Йона Йонссона была безмятежна и полна всевозможных происшествий, на суше и на море. Тяжкий труд сменялся веселыми забавами: в будни он вместе со взрослыми ловил рыбу, а по воскресеньям устраивал морские битвы с другими мальчишками — в этот день ребятам разрешалось брать лодки. Беспечный, полный юных сил, он не задумывался ни о безработице, ни о дороговизне — словом, ни о чем таком, что тревожило общество.
В положенное время пришла любовь со своими законами — робкими и в то же время требовательными.
Бьёрг жила в таком же домике, воспитывалась среди тех же людей, и ее ожидало точно такое же будущее. Дети играли вместе до самой конфирмации. Но пришло время, и они, сами не понимая почему, разошлись, как две лодки, потерявшие друг друга из виду. А ведь виделись они каждый день, только не разговаривали, — детские игры кончились, а ничто другое их не сближало. Мальчик уж начал понемногу нюхать табак, а Бьёрг со своими подружками по вечерам отправлялась в город. Там девушки встречались с приказчиками и служащими банка, которые носили белые воротнички и, победоносно улыбаясь, ухаживали за ними. По ночам Бьёрг снились чудесные сны: она грезила даже днем, когда чистила рыбу или убирала комнаты. Йон был увлечен рыболовством и всевозможными затеями, свойственными молодости. Однако случалось, что в самый разгар работы он вдруг остановится и чертыхнется, словно ему чего-то не хватает, будто он что-то забыл. Парень пристально всматривался вдаль, но никак не мог сообразить, чего же ему недостает, о Бьёрг он думал меньше всего. Однажды утром он увидел, как Бьёрг потрошила рыбу на солнце; концы ее белоснежного платка развевались, сверкая подобно солнечным лучам, пробившимся в щелку стены, движениями рук, чистивших рыбу, она словно манила к себе невидимого возлюбленного.
Вдруг Йон Йонссон понял, что именно Бьёрг всегда жила в его душе, — это о ней он забыл, и вот, наконец, забытое вспомнилось.
Бьёрг тоже в это утро как-то особенно поглядывала на него, и в глазах ее мелькала лукавая улыбка. Ее глаза, казалось, говорили: «Не удалось мне уйти от тебя… это тебя я искала в каждом приказчике, в каждом служащем банка, а во всех удивительных снах, которые мне снились, был ты, только ты!»
Йона словно что-то толкнуло изнутри, он расправил плечи и крикнул: «Бьёрг!» Ему почудилось, что крикнул он очень громко, но никто не услышал ни звука.
Вечером он сидел рядом с Бьёрг на берегу, на старой опрокинутой вверх дном лодке. Эта старая лодка давным-давно перестала ходить в море и гоняться за треской, ее единственным занятием было подслушивать, о чем шепчутся любящие друг друга молодые люди. И она приветствовала влюбленных скрипом всякий раз; когда они усаживались на нее.
Ни Йон, ни Бьёрг не проронили ни слова. У него пересохло в горле. Мимо них, озаренные сиянием заката, пролетали морские птицы, сверкающие словно блики света на лезвии ножа. Йон Йонссон вынул было рожок с табаком, но снова положил его в карман. Бьёрг звонко расхохоталась и посмотрела на юношу задорным, насмешливым взглядом.
— Ты что, уже нюхаешь табак? — спросила она.
Он тоже засмеялся и ответил: «Нет!», потом опять вынул табакерку, втянул в себя понюшку, глаза у него заслезились. Девушка взяла рожок, понюхала, фыркнула и сделала вид, что хочет вытряхнуть табак в море. Тогда Йон схватил ее за руки, теплые и упругие, и между ними завязалась борьба: они отнимали друг у друга табакерку. Чтобы завладеть рожком, ему пришлось обнять Бьёрг. Девушка тотчас же притихла и перестала дурачиться. Черная птица предостерегающе крикнула, но молодые люди были легкомысленны, они не обратили на нее внимания и поцеловались.
Время шло, город рос и ширился. Маленькие домишки на его западной окраине затерялись между высокими домами. Много хижин снесли, чтобы освободить место для новых больших зданий и проложить мостовые. А обитателей этих хижин поглотило людское море. Они стали похожи друг на друга, утратили свои характерные особенности. Но иногда незначительное событие — краткая заметка в газете или мимолетное сообщение по радио — на мгновенье воскрешает в нашей памяти образы старых жителей западной части города. И тогда начинаешь ощущать бег времени. Вот так бывает, когда вдруг спохватишься, взглянешь на часы и видишь, что уже поздно. Но эти мгновенья проходят, и ожившие образы снова отодвигаются в туманную даль, как скучная проповедь нудного пастора.
Йон Йонссон рос вместе с городом, не отставал от него. Четырех маленьких Йонссонов подарила ему Бьёрг. Но не только росту населения способствовал Йонссон — он помогал расти и самому городу: строил дома и настилал мостовые. Свой маленький домик ему пришлось снести: на его месте должна была пролегать прямая улица. А Йонссон перебрался в подвал и платил за свое жилье хозяину. Лодку он тоже продал — ведь траулерам нужен простор в море. Он нанялся на траулер и помогал хозяину ловить рыбу, ибо люди обязаны помогать друг другу, а Йон Йонссон, как уже говорилось, был очень услужливым человеком. И вполне естественно, что он помогал своему городу стать краше и богаче. Он даже помогал ему деньгами — вложил в банк шестьсот крон, полученные за снесённый дом, чтобы банк мог ссужать деньгами людей, покупающих траулеры и строящих дома. Йон Йонссон вернет свои деньги с процентами, ибо, как всем известно, помощь должна быть обоюдной.
Городу нужно помогать, но зато и город помогает, когда люди в этом нуждаются, например во время безработицы или болезни (восемьдесят эре в день — пожалуйста!). Однако Йон Йонссон свой вклад обратно не получил так как с банком стряслась беда. Теперь банк называется совсем иначе, и нельзя же требовать деньги с банка, носящего другое название. Йон Йонссон хорошо понимал, что человек бессилен перед таким несчастьем. Он все старался посодействовать росту своего города и подарил ему еще пятого сына. Но городу этого было мало. Он предъявлял к своим жителям все бо́льшие и бо́льшие требования. Пусть трудятся, пусть тянут из себя жилы, чтобы платить налоги и пошлины, которые неизвестно куда и кому идут. Впрочем, это известно: они идут тем немногим, кто владеет городом, домами на его улицах, траулерами на море; тем, кто создает законы, охраняющие право собственности. Но «право собственности» — такие мудреные слова, что люди, подобные Йону Йонссону, совсем не понимают их значения. Их дело платить, а те, кто имеет право на дома и траулеры, обладают и правом собственности даже на пятерых малышей, которыми Йон Йонссон обогатил город. Но отцам города и в голову не приходило принять их маленькими, грязными, голодными. Нет. Пусть Йон Йонссон позаботится о том, чтобы они выросли, подобно городу. Маленькие Йонссоны никому не нужны до тех пор, пока они не смогут платить налоги.
Такой порядок вещей сильно удручал Бьёрг, ее глаза уже не были лукавыми и насмешливыми, а грубые слова, с которыми она теперь обращалась к мужу, были совсем не похожи на романтический шепот у старой лодки, так мелодично скрипевшей, когда влюбленные садились на нее.
— Мне не хватает того, что ты даешь на пропитание этой ненасытной оравы. И не могу я больше чинить лохмотья, в которых ходят ребята.
Йон Йонссон отвечал со свойственным ему добродушием:
— Подожди немного, скоро мальчишки станут сами зарабатывать себе на жизнь. — Он вынул табакерку и снова сунул ее в карман. Но не потому, что стеснялся Бьёрг — как в те старые времена, когда они сидели в лодке и шептались, а потому, что теперь табакерка была пуста.
— Да, — продолжал Йон Йонссон, — пожалуй, Йонес даст мне взаймы табаку на несколько понюшек, если я пообещаю ему вернуть долг. — У Йона Йонссона всегда были добрые друзья, которые охотно помогали ему выйти из затруднительного положения. Ведь и сам он в свою очередь часто помогал им, как помогал своему городу и людям, обладавшим правом собственности.
Он знал многих в этом городе, знал даже его заправил и при случае оказывал им услуги — он ведь был очень услужлив. Бывало он тайком проникал на пароход, чтобы достать для них кое-что. Они его благодарили и обращались к нему по-свойски, на «ты». Некоторые из этих столпов общества когда-то были его товарищами — еще в те времена, когда они играли вместе на западной окраине города. Только им повезло, они проторили себе путь, путь к собственности. Самим пробираться на пароход им было как-то не к лицу, и Йон Йонссон выручал их, — все боцманы на пароходах были ему хорошо знакомы. Он делал это охотно, ибо твердо знал, что когда-нибудь его бывшие друзья тоже помогут ему — ведь в их руках и собственность и закон.
Город продолжал расти. Теперь не только Йон Йонссон и ему подобные способствовали этому росту, но и в других странах бесчисленные Йоны Йонссоны воевали на суше, в море и в воздухе, убивали друг друга и разрушали все, что нужно разрушить, для того, чтобы города всего мира могли расти и обогащаться. И в Рейкьявике люди, в чьих руках находилась собственность, понимали, что их город немало выгадает на этом. «Пожалуйте, у нас рыба! Рыбий жир! Мы богаты сельдью!» — предлагали они и слали телеграммы за границу. «Очень хорошо, — радовались иностранцы. — Получайте денежки».
И город рос.
Но когда людям за границей надоело воевать и могилы павших за родину поросли травой, денежные тузы перестали получать валюту из-за границы, хотя и слали одну за другой телеграммы, предлагая рыбу, мясо, рыбий жир, сельдь.
— Плохо дело, — отвечали иностранцы. — Кризис.
И собственникам становилось не по себе от этого ужасного слова, похожего на запутанный узел колючей проволоки. Они думали: «На кой черт нам сдался этот кризис?» — и заявляли всем своим Йонам Йонссонам:
— Вот вам и кризис! Вот вам и безработица! А мы тут ни при чем, у нас свои заботы — охрана собственности и закона.
Так Йон Йонссон превратился в безработного. А у Бьёрг совсем испортился характер. От ее белоснежной косынки, концы которой сверкали, словно солнечные лучи, не осталось и нитки, её руки давно уже не знали движений, как бы зовущих невидимого возлюбленного.
— Одному черту известно, как мне залатать это тряпье, — говорила она, показывая мужу лохмотья, которые лишь при богатой фантазии можно было принять за пару штанишек.
Или:
— Что же, мы так и будем голодать? Неужто этот проклятый приход ничем нам не поможет? — Приходом она называла муниципалитет, как будто Рейкьявик все еще был городком, походившим на старый хутор у моря, тем городком, где когда-то Бьёрг чистила рыбу и впервые поцеловала Йона Йонссона, своего теперешнего мужа, отца пятерых ребят, живущих в подвале.
Йон Йонссон все еще был оптимистом, он верил, что жизнь наладится, вот пусть только мальчики станут на ноги.
— А что если они будут такими же безработными, как и ты?
Какой злобой прозвучали ее слова! Просто не верится, что это она сидела на старой скрипящей лодке и лукаво поглядывала на Йона Йонссона.
Ну стоит ли ссориться с выбившейся из сил женщиной? Ведь Йон Йонссон понимает, что человеку, сделавшему свой вклад в развитие города, незачем отчаиваться, даже если иностранцы и наслали на нас кризис.
Вся семья Йонссона ходит в столовую для безработных и набивает пустые желудки супом и рыбой. Йон Йонссон и здесь встречает старых знакомых. Он все еще шутит, ибо на кризис смотрит не так безнадежно, как другие.
— Все наладится, — заявляет он людям, впавшим в отчаяние. — Что ж, здесь вполне можно питаться, — говорит он, когда Бьёрг брезгливо морщится при виде протухшей рыбы.
Йон Йонссон обратился в муниципалитет за помощью, он получает пособие, а изредка и работает.
— Ничего, все наладится!
Иногда Йон Йонссон даже встречается с теми, кто имеет право на собственность. Он спрашивает, не потребуются ли его услуги, он мог бы проникнуть на пароход. Но они смотрят на него с удивлением: с ума он, что ли, сошел? Достаточно ведь позвонить по телефону, и получишь спиртные напитки в любом количестве.
Кризис продолжается. Это колючее слово буквально приводит людей в панику, хотя теперь и придумали какой-то четырехлетний план для промышленности. Йон Йонссон перебрался из своего подвала в другой — поменьше. И вдруг ему пришла в голову замечательная мысль: пристроить куда-нибудь детей. И это ему удалось. Одного он отправил в Боргарфьорд, другого — в Хафнарфьорд, третьего — на север, четвертого устроил рассыльным в Рейкьявике, пятого не понадобилось устраивать — он умер от коклюша. Конечно, все это облегчило жизнь. Затем он опять обратился в муниципалитет, но ничего не получил. Проверка нуждаемости показала, что он может обойтись без помощи. Зато он получил временную работу — вот видите, все-таки получил! — правда, всего на две недели.
Так он и жил. Рыболовством Йон не пробовал заниматься. Может быть, это было ошибкой? И вдруг Йон отличился. Когда он в поисках работы отправился на север, его ссадили с поезда, так как он не мог заплатить за билет. Благодаря министерству юстиции ему удалось отличиться еще раз.
— Будь добр, окажи мне небольшую услугу, отнеси вот это, — попросил Йона Йонссона знакомый, сунув ему в руку бутылку самогона. — Я знаю, ты услужливый парень.
А Йон Йонссон действительно был услужлив. Он часто разносил бутылки по городу. Но он не знал, что владельцы собственности очень строго блюдут свои порядки во время кризисов — они преследуют безработных, которые ради заработка пускаются на всевозможные уловки, и всех тех, кто бесчинствует и предъявляет городу наглые требования.
Йон Йонссон был не из таких. Он вел себя безупречно, но ему страшно не повезло. По дороге он наткнулся на полицейского, и тот заинтересовался содержимым бутылки, которую нес Йон Йонссон. Но Йон Йонссон еще с юных лет привык обращаться с полицейскими: на западной окраине города он швырнул бутылку на мостовую.
— Ну, теперь угадай!
Полицейский был не из простачков. Он поднял осколки, понюхал и передал судье, который счел их вещественным доказательством. И Йона Йонссона упрятали в тюрьму.
Судья хотел заставить Йона Йонссона признаться в том, что он гнал самогон или по крайней мере продавал его. Но Йон Йонссон знал, где раки зимуют, и не дал себя запугать. Судья поинтересовался, как к нему попала эта бутылка. Конечно, Йон Йонссон даже и не подумал выложить все начистоту, он никогда не был доносчиком.
Судья, как человек добросовестный, всегда применял закон в интересах власть имущих, в интересах тех, кто поставил его чинить суд и расправу. Он стал допрашивать Йона Йонссона, на какие средства он живет, и изо всех сил старался доказать, что Йон Йонссон гнал самогон или продавал его.
— Я отправил своих мальчишек в деревню, — сказал Йон Йонссон.
У судьи тоже были дети, он тоже посылал их в деревню на лето. Но он точно знал, что это не приносит никакого дохода.
— Как, вы разве не безработный? — спросил он.
— Конечно, безработный, — ответил Йон Йонссон. Он подумал, что судья хочет предложить ему работу.
— Вот видите, надо же на что-то жить!
Поняв, что речь идет не о работе, Йон Йонссон попытался уяснить себе, на что же он, собственно, до сих пор умудрялся жить. Все было туманно и неясно. Раньше, когда у него была работа, он над этим не задумывался. А теперь, когда он лишь случайно мог раздобыть деньги, чтобы заплатить за жилье, тем более не имело смысла об этом раздумывать.
— Бьёрг обычно питается у старухи Ронка, — сказал он.
Судья считал, что этого недостаточно для содержания семьи. Йон Йонссон упомянул также о помощи муниципалитета и рассказал, что один человек должен ему. Он сейчас собирается строить себе дом.
— Вы не могли жить на то, чего не получили.
Судья потребовал, чтобы Йон Йонссон точно указал, каким образом и сколько он заработал за последние месяцы. Такого объяснения подсудимый не мог дать.
— Не знаю, — сказал он. — Не помню.
— Сознайтесь, что вы гнали спирт и незаконно продавали его. Откровенное признание может облегчить вашу участь, — настаивал судья.
Йон Йонссон не хотел так легко сдаться. А судья не хотел поступиться ни судом, ни тем законом, который ему поручили блюсти люди, владеющие собственностью. Он должен привлечь этого человека к ответственности. Закон не пустяк, не детская забава, и обходить его нельзя.
Судья пустил в ход всю свою ученость и вынес приговор, а высшие инстанции утвердили его лишь с небольшими изменениями.
И в эфир пошло сообщение о безработном, приговоренном к двум годам тюремного заключения за то, что он не смог объяснить, на какие средства живет. Йон Йонссон еще раз поспособствовал развитию своего города — в качестве назидательного примера для сограждан.
1935
Перевод: Валентина Морозова
Источник: Рассказы скандинавских писателей. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 209–218.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев