Мы перестали играть, как только увидели его на улице. Даже Нонни, который подмял было под себя Бьосси и собирался уже дать ему взбучку, застыл на месте, и рука его, занесенная для удара, торчала, как палка, воткнутая в кочку. Мы впились в приближавшегося к нам человека плутоватым, выжидающим взглядом, — такой взгляд бывает у еще не конфирмованных мальчишек, когда они подозревают, что против них что-то замышляется. И вдруг молчание нарушилось хохотом и криком. Мы заплясали вокруг этого человека, точно дикари вокруг огня.
— Прощелыга!
— Бродяга!
— Чур меня, чур меня! — кричали малыши, еще не забывшие детских сказок.
— Куда путь держите? — с глубокомысленным видом спросил Оли.
Когда-то Оли провел лето в деревне и считал, что кто-кто, а уж он-то знает, как полагается приветствовать чужака.
Человек не отвечал, он продолжал свой путь, насколько это было возможно среди стаи дразнивших его ребят.
— Он из Шотландии, — завизжал Стейни.
Почему-то это показалось нам очень смешным.
— Из Шотландии, — повторил Нонни и дернул незнакомца за пальто.
Гомерический хохот.
Человек по-прежнему молчал.
— Ты глухой? — невинным голосом спросил Оли.
— Нет, — кратко ответил человек.
— Он глухой? — переспросил Бьосси.
— А разве ты не слышал? Ведь он ответил, что не глухой.
— Мало ли что он ответил, да мне-то не верится.
Это показалось нам пределом остроумия. Однако Нонни придумал кое-что поинтереснее.
Он медленно пошел за чужаком, согнувшись в три погибели, как человек, который катит камень для своей ограды и нацеливается, как бы половчее за него взяться.
— У него нет головы, — вдруг сказал Нонни.
На миг стало тихо, потом, взвизгнув от радостного изумления, мы с хохотом и криками приветствовали шутку Нонни.
Теперь мы всей гурьбой шагали за человеком без головы и веселились вовсю. Действительно, сзади казалось, что он без головы, так высоко он поднял широкие покатые плечи и так низко опустил голову, будто она срослась с грудью. Сжав руки в кулаки, он засунул их в карманы, и они выпирали на бедрах, как громадные камни. Одежда его отливала тем характерным зеленоватым цветом, который приобретает черная материя, долгое время подвергавшаяся попеременному влиянию дождя и солнца.
Человек упорно отмалчивался, и скоро мы перестали выкрикивать ругательства. Мы шествовали процессией, возглавляемой человеком без головы, и представляли его каждому встречному.
— Оставьте его в покое, это же Манни! — прикрикнули на нас.
Это подхлестнуло нашу уже иссякавшую фантазию. Вдоволь нахохотавшись, мы завопили:
— Послушай-ка, тебя зовут Манни? Не дашь ли нам немножко манки, Манни? Будь же мужчиной, Манни!1
Ответа не последовало. Наконец человек скрылся в каком-то доме, а мы занялись своими делами.
Манни остался жить в нашем маленьком поселке, и постепенно мы кое-что узнали о нем. Никаких особо примечательных событий в его жизни, по-видимому, не было.
Да мы ничего толком и не выяснили: ни того, кто он такой, ни того, откуда он явился. Это был просто несчастный человек, неудачник, бродяга, полоумный — вот и все, что мы слышали. Говорили, что он стал «таким» не то из-за девушки, не то из-за водки. Он подавал большие надежды, пока «это» с ним не случилось. Одаренный поэт, хотя и падкий на выпивку, как большинство исландских поэтов, он был бы богат и знаменит, если бы не «это». Короче говоря, все в его жизни было похоже на страницы, вырванные из книги сказок и не скрепленные между собой.
Конечно, Манни когда-то жил обычной человеческой жизнью, но мы слышали только отрывочные рассказы об этой прежней жизни, о его таланте и его никчемности. Во всяком случае, когда-то у него было такое же имя, как у всех людей, но никто не помнил ни его имени, ни его стихов. Самому Манни уже было безразлично, что о нем думают, он никогда не пытался напомнить о своем прошлом или как-то отличиться в настоящем. Он жил как бы в полном отупении, никогда ни с кем не заговаривал, и, если к нему обращались, едва отвечал, с трудом ворочая языком, — до того редко он пользовался речью. Частенько он часами стоял неподвижно, опустив голову на грудь, засунув руки в карманы и тупо глядя себе под ноги.
— Он сочиняет стихи, — говорили мы друг другу. И говорили это не с насмешкой, а с благоговением, ибо Манни был именно таким, каким, по нашему мнению, должен быть поэт. Мы стали совсем иначе относиться к нему, когда немного узнали его и убедились, что наши насмешки его не задевают.
Он поселился в заброшенном сарайчике у самого берега, размытого прибоем. В сарайчике когда-то была рыбная лавка. Манни собирал на берегу выброшенные морем щепки, разводил огонь и варил головы трески или еще что-нибудь из того, что ему давали, вернее бросали, когда он молча стоял, наблюдая, как чистят рыбу. Никто о нем не заботился, никому не было дела до того, жив он или умер. Но люди не питали к нему вражды. Из каждого нового улова ему давали свежую рыбу, если он оказывался поблизости. Случалось, что какая-нибудь женщина приглашала его на кухню выпить кофе, но вообще-то он был полностью предоставлен самому себе.
Мы часто занимали наблюдательный пост у сарая, но никогда нам не удавалось увидеть, что Манни там делает. Он плотно закрывал дверь и занавешивал окошко мешковиной. А проникнуть внутрь мы никогда не пытались, и вообще мы перестали преследовать его и даже взяли под свое покровительство. Мы были рады, что он живет в нашем поселке, и не забывали о нем даже в разгар самой веселой игры. Мы без конца говорили о нем, наш интерес к нему был далеко не обыденным. В нем мы видели не грязного, отупевшего бродягу, а какого-то другого человека. Он был чем-то мистическим, загадкой, воплощал наши мечты о неведомом.
Однажды мы набрали прутьев и стружек и принесли их Манни. Добыли-то мы их не совсем честным путем, но это ничуть не отягощало нашу совесть. Мы сгорали от любопытства и втайне надеялись, что теперь-то он пригласит нас к себе в сарай. Но наши надежды разлетелись в прах. Манни стоял у двери и упорно глядел на свои пальцы, вылезавшие из сапог. Он даже не взглянул в нашу сторону, когда мы принесли свой дар. То ли из уважения к скальду, то ли из сострадания к обманутой любви, но мы не вошли в сарай со своей ношей, молча сложили ее у стены и удалились.
Только Нонни был недоволен: проклятый козел, даже не .пригласил в свою лачугу!
— Он сочиняет стихи, — тихо сказал Стейни, самый младший из нас. Он слышал раньше наши разговоры о стихах, но мы, конечно, не могли допустить, чтобы Стейни оказался догадливее всех, и захохотали.
Все лето мы говорили о Манни, собирали скудные сведения о нем и украшали их собственными измышлениями. Теперь он был народным героем и мучеником, за которого мы несли ответственность. Мы начали записывать его стихи в старую тетрадь, но хорошо, что ни один критик не прочел их — он бы, конечно, узнал авторов.
Не один из нас пытался подолгу стоять на одном месте, опустив голову на грудь и засунув руки в карманы брюк, но никому не удавалось даже приблизиться к рекорду выдержки, поставленному Манни: слишком уж быстро струилась кровь в наших жилах, да и товарищи не оставляли в покое того, кто занимался упражнением своей воли.
Оли надумал отнести Манни еду. Матери снабдили нас бутербродами, а Бьосси оказался расторопнее всех — он притащил бутылку молока. Мы не решались сами отдать гостинцы Манни: нам не хотелось, чтобы он воспринял это как милостыню. Поэтому мы положили еду в пакет, и я написал на нем: «Господину Манни в Сарае». Пакет мы оставили у его двери, а сами спрятались поблизости.
Ждать пришлось долго, наше терпение уже истощалось. Но вот Манни вышел. Он остановился у двери, долго смотрел на пакет, медленно наклонился, прочел надпись, взял пакет и ушел в сарай.
— Тебе бы следовало написать, от кого это, — сказал Нонни, но никто его не поддержал — указать, от кого гостинцы, было бы бестактно.
Однако на другой день Манни чрезвычайно убедительно доказал, что не нуждается в милостыне. Он отправился прямым путем в лавочку и купил сухарей на целых двадцать эре.
За все лето с Манни не произошло ничего примечательного, казалось, его окружают покой и мир; глядя на него, можно было подумать, что само время остановилось, так неподвижно он мог стоять часами, молча, отупело. Но к осени мы стали замечать, что взрослые что-то замышляют против Манни. Ведь он же замерзнет зимой в сарае, так лучше отделаться от этого бродяги, пока не поздно. Приход, где он жил раньше, должен позаботиться о нем. Нельзя же допускать, чтобы он стал обузой для нашего прихода. Такие разговоры мы слышали все чаще и поняли, что Манни грозит какая-то опасность. Мы считали, что это мы открыли Манни и что только нам принадлежит нераздельное право на него. Мы договорились между собой не допускать, чтобы с ним случилось что-нибудь дурное, постараться выведать, что затевают взрослые.
На наши расспросы нам отвечали, что его, конечно, отправят в тот приход, откуда он родом. Мы не успели еще придумать план спасения Манни, как однажды увидели, что полицейский, председатель местного муниципалитета, и два дюжих парня вошли в сарай. Немедленно были разосланы гонцы, и вскоре все ребята были в полном сборе. Мы были очень серьезны, ругались — правда, не очень громко — и не знали, что предпринять.
Вскоре подошло еще несколько мужчин, и мы решили, что благоразумнее не прибегать к насилию.
Мы видели, как два здоровенных парня вытащили Манни из сарая и повели к причалу — там уже стояла моторная лодка. Манни волочил ноги, оказывая молчаливое сопротивление, но власти предержащие науськивали на него своих покорных слуг, а полицейский сказал Манни:
— Лучше бы тебе добровольно сдаться, бродяга ты несчастный!
Молча и растерянно плелись мы сзади, вынужденные быть свидетелями того, как нашего строптивого опекаемого самым позорным образом тащили по улице.
Когда Манни увидел у причала моторную лодку, его охватила внезапная решимость — он вдруг вырвался и бросился бежать.
— Нет, нет! — закричал он.
Тотчас же сзади подоспели казавшиеся непричастными к делу люди. Они схватили Манни и отнесли его в лодку. Больше он не вымолвил ни слова.
Мы посмотрели друг на друга. Неизвестно, кто начал первым, но все мы запели:
Вперед, вперед, сыны отчизны…
Мы столпились на причале, оттеснив удивленных и ругавшихся парней в сторону, и звонко пели боевую песню марсельцев.
Моторная лодка отошла от причала. Манни стоял у рубки в своей обычной позе, засунув руки глубоко в карманы и опустив голову на грудь, но нам показалось, что он улыбнулся мимолетной улыбкой, и песня наша зазвучала угрожающе:
Вперед, вперед, напоим
нашу землю
Вражьей кровью…
…А может быть, этот первый в нашей жизни организованный протест против грубого произвола был только плодом фантазии юных бунтовщиков.
1940
1 Игра слов: «манни» — по-исландски «мужчина» и «манная крупа».
Перевод: Нина Крымова
Источник: Рассказы скандинавских писателей. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 204–209.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев