II. Охотник на лисиц — Хутор на пустоши — Йоун Трёйсти — Исландская проза — Тексты

Теплый юго-западный ветер взметнул воду на лед озера Хваммсватн, окрасив его у северного берега в темно-синий цвет. Брызги воды долетали до хутора Хваммюр, так что дощатые стены отсырели.

Снег на туне по большей части сошел, и у горных подножий зазеленели травянистые полоски, однако во всех углублениях лежал зеркально-гладкий лед. Овцы собирались на свободных от снега участках, но на лед ступать почти не осмеливались. Шквалы ветра ерошили на них шерсть, так что просвечивала голая шкура, и сгоняли их вместе… Даже собакам было крайне тяжело переставлять лапы.

Был конец торри и конец дня, только начинало смеркаться. Эйидль, хреппский староста, дивился, что никто еще не принялся сгонять овец к овчарням и запускать их внутрь; они уже неплохо нагулялись, однако проку держать их снаружи в такой ветер не было никакого.

Хутор стоял на плоском холме у озера, а тун уклоном поднимался в гору. Он был бугрист, но не кочковат. Теперь бугры превратились в голые островки среди ледяных проливов. В верхней части туна там и сям валялись камни, некогда скатившиеся с вершины. Некоторые наполовину погрузились в землю и поросли сверху травой.

На одном бугре у подножия горы, наискосок от хутора, стояла большая овчарня с примыкавшим к ней сзади сараем. Дверь сарая выходила через стену овчарни в центральный проход меж яслей.

В этом сарае хранился коровий навоз. У стены был сделан проход, а навоз стеной поднимался посреди сарая. В этом проходе возился человек, пытавшийся повеситься.

В одном из отделений овчарни был заключен баран. Это было сделано следующим образом: к стене через все отделение была перекинута жердь, привязанная к перекладине. Под жердью была поставлена привязанная к ней решетка. В этом загончике барана привязали к столбу крепкой веревкой.

Жердь Торбьёрдн отвязал и забросил в сарай. Решетку он оставил валяться в загоне. Вслед за этим он занялся отвязыванием барана. Это оказалось испытанием посложнее, чем заниматься жердью. Бараны часто бывают строптивы в эту пору зимы. Узлы были туго затянуты, и Торбьёрдну пришлось пустить в ход зубы. Однако в конце концов ему это удалось, и обошлось без того, чтобы баран избавил Торбьёрдна от тех хлопот, которые он сам себе уготовал. Барана Торбьёрдн оставил непривязанным, а сам пошел с веревкой в сарай.

Затем он перекинул жердь поверху через проход. Один ее конец оказался на верхнем краю стены, а другой — на груде навоза, и находилась она на высоте почти в два человеческих роста от пола. Посередине жерди он привязал баранью веревку и сделал петлю на свисавшем вниз конце. Когда все было готово, ему оставалось лишь забраться в петлю. Это он проделал, упершись одной ногой в навоз, а другой в стену, пользуясь при этом руками и таким образом продвигаясь вверх. Дело, впрочем, шло небыстро, так как его колени дрожали, а руки шарили на ощупь. Однако он наконец забрался настолько высоко, что смог просунуть голову в петлю и позволить ей скользнуть себе на шею. Тут он отпустил руки и повалился вниз…

…В тот самый момент, когда Торбьёрдн занимался этим, из дома шел Эйидль с двумя ящиками. Он направлялся в овчарню, собираясь отнести в ящиках сено для коров.

Хотя Эйидль был силачом и на ногах стоял крепко, он сгибался, неся ящики, хоть те и были пусты. Ведь налетавшие с гор шквалы ветра были столь сильны, что и на голой-то земле было тяжело удержаться на ногах, не то что на льду. Эйидль против обыкновения шагал небыстро, борясь с ветром. Подыскивая способы перебраться через лед, он приостанавливался, дожидаясь перерыва между шквалами. Поэтому к овчарне он шел долго.

Когда он добрался туда, ему показалось странным, что дверь была снята с петель и приставлена к стене изнутри.

Двери в овчарне были низкие, предназначенные скорее для овец, чем для людей, а стены толстые.

Пригнувшись, Эйидль пролез в дверной проем и поставил ящики там. Но когда он собирался отодвинуть дверь, то увидел два зеленых глаза, мерцавших в темноте, где он не ожидал никого встретить. Малодушным Эйидль не был, однако ему сделалось не по себе, когда на него вытаращились эти призрачные зеленые глаза. Тем не менее, он решил отодвинуть дверь, но едва отставил ее от себя, как получил сильный удар в бок и был отброшен в дверной проем. Там Эйидлю попались на пути ящики, на которые он наткнулся и повалился навзничь.

В тот же момент по нему промчался баран, не обращая внимания, куда ступает. Одно копыто угодило старосте в щеку, раскровянив ее. Баран протолкался за дверь вместе с ящиками, где их подхватил ветер, а сам он помчался в горы на поиски овец.

Эйидль медленно поднялся, ощупывая свою рану. Все это показалось ему странным и неестественным. Преследовать барана ему было бесполезно, и сено коровам он теперь тоже отнести не мог, раз уж Каури добрался до ящиков.

Но пока он стоял с пустыми руками и обдумывал положение, до него донесся глухой шум из сарая.

Какие-то нехорошие подозрения посетили Эйидля, хоть он и не отдавал себе в них отчета. Тем не менее, напуган он не был. Однако ему было любопытно узнать, что происходило в сарае, где сейчас не должно было никого быть.

Поэтому он поспешил по проходу меж яслей в сарай.

Проход слабо освещался из похожего на щель оконца в верхней части стены, и глаза Эйидля быстро привыкли к темноте, когда он зашел в сарай, так что он мог отличить одно от другого.

Там он обнаружил Торбьёрдна, своего управляющего, лежащего на полу в агонии, с петлей на шее и, очевидно, без сознания. По обе стороны от него валялись обломки жерди.

Эйидль поспешил распустить петлю на Торбьёрдне и растер ему горло. Мало-помалу кровоток и дыхание снова наладились, и Торбьёрдн вернулся к этой земной жизни.

Одним из первых признаков жизни в Торбьёрдне был рев, вырвавшийся у него через нос. Вслед за этим его обуял кашель, и он откашлял сгустки полузапекшейся крови.

Когда Эйидль счел, что Торбьёрдн уже настолько пришел в сознание, чтобы понимать его речь, он заговорил с ним отнюдь не ласково:

— Это что еще за дурацкая затея?.. Ты из ума выжил?.. Что с тобой такое, парень?

Торбьёрдн ничего не ответил, только прочистил горло и сплюнул еще немного крови. Дышал он все еще тяжело и с хрипом.

Эйидль молча смотрел на него, ожидая ответа. Ему хотелось посмеяться над ним, однако, в сущности, ему было его жалко. Если бы там присутствовал кто-то третий, то, несомненно, от него зависело бы, засмеялся бы Эйидль или растрогался бы.

— Какого дьявола с тобой творится, развалина ты этакая? — произнес Эйидль уже несколько помягче. — Что ты забыл на этой чертовине?

Торбьёрдн еще немного помолчал и вместо ответа принялся плакать в голос.

Только теперь он впервые осознал, что происходящее здесь не было на самом деле смешным. Он даже начал раскаиваться в том, как грубо заговорил с Торбьёрдном.

Торбьёрдн начал что-то говорить, но все потонуло в рыданиях. С органами речи также случилось что-то, сделавшее его голос невнятным. Эйидль долго пытался понять, что тот говорит.

— Все… со мной… так… плохо… обращаются..! Все… со мной… так..!

После приложенных усилий Торбьёрдна охватил новый приступ рыданий и одышки, а под конец — и кашля. Когда ему полегчало, он продолжил свои причитания.

— Все меня ненавидят..! Все меня презирают..! Все надо мной насмехаются..!

— Это полный вздор, Торбьёрдн, — попытался подбодрить его Эйидль. — Кто тебя ненавидит?.. Кто насмехается?.. Кто с тобой плохо обращается?

— Нет… и она тоже не-нет, — всхлипнул Торбьёрдн. — А все остальные — да. Все держат на меня зуб. Всем нравится надо мной насмехаться и дразнить. Всем…

— Да… они меня обзывают, называют Кроукюрским Лисом… Говорят, что я подхалим и пресмыкающееся… хорошо еще, если не вор… Домашние надо мной в открытую смеются, когда я им работу задаю, и… и..!

— Не хочу я жить. Жизнь меня не радует. Я знаю, это правда: я всех раздражаю… всем от меня один вред, и везде я лишний..!

— Думаешь, кое-что из этого точно так же не говорят и про других? — засмеялся Эйидль. — Никогда не слышал, что говорят про меня? А то, что мне в лицо говорят — это еще ерунда по сравнению с тем, что говорят за спиной! Думаешь, мне тоже прозвища не дали? Обозвали Хваммюрским Злыднем или Хваммюрским Брюзгой! Кто когда сказал, чтобы я сделал что-то хорошее? Разве не скверно все, что я делаю? Кому я в радость?.. Где, собственно, мне рады?.. И, тем не менее, думаешь, мне приходит в голову вешаться? Вот кое-кто обрадуется, если старого Эйидля из Хваммюра обнаружат где-нибудь повешенным… Как по-твоему? Нет уж, будь уверен: черта с два я кому такое удовольствие доставлю!.. И хотел бы, чтобы и ты этого не делал.

От этого Торбьёрдн немного успокоился. У Эйидля затеплилась надежда, что ему удастся беседой разогнать его уныние.

— Что, по-твоему, они сказали бы, те, кто с тобой, как ты говоришь, плохо обращался, если бы тебе удалось задуманное? По-твоему, они стали бы тебя оплакивать?.. или жалеть? Нет, они бы посмеялись над тобой от всей души. Тогда бы они окончательно уверились в том, каким слабым и трусливым ты был… Не посмел бросить им вызов!.. Не вынес их болтовни и шпилек!.. Сбежал от них… прямо в петлю! Я прямо слышу весь тот смех, который сопровождал бы тебя в могилу!.. Это малодушие — не осмеливаться жить, пускай даже приходится и нелегко… не осмеливаться взглянуть в лицо той или иной трудности… Нет, Торбьёрдн… разговоров нам бояться нечего.

Торбьёрдн слушал его молча. Эйидль счел, что речь удалась ему неплохо, и не ожидал ничего иного, кроме того, что она подействует. Потому он был огорошен, когда Торбьёрдн снова разразился плачем еще горше прежнего.

Торбьёрдн задохнулся от слез и одышки и не мог ничего ответить.

Эйидль в затруднении поскреб в затылке. В свое время он попадал во многие передряги, и это определенно была не самая легкая.

Не было никаких сомнений в том, что с Торбьёрдном случилось нечто посерьезнее того, что он до сих пор поведал. Тут уж Эйидль как следует насел на него, чтобы тот рассказал, что это было, и сделался ласковее, чем ему было свойственно.

Долгое время это не приносило плодов. Торбьёрдн все плакал да кашлял. Однако в конце концов он немного успокоился и начал пытаться сказать что-то, чего Эйидль не понимал.

— Девушка..? Что ты говоришь? — переспросил Эйидль. Ему послышалось, что Торбьёрдн пробубнил это слово.

— И поэтому надумал… повеситься! Это ты сватаешься так, или что?.. Нет, Торбьёрдн. Либо ты сейчас шутки шутишь, либо ты совсем сдурел!

От этого Торбьёрдн разрыдался пуще прежнего.

— Ну что ж. Жениться и завести хозяйство — это не самое дурацкое, что ты мог бы сделать. За эти годы дела у тебя тут шли приемлемо… да и многие начинали с меньшего, чем у тебя есть сейчас. Ну а если будущая жена — хорошая хозяйка… Но кто эта девушка-то?

— Йоуханна? Да ты что?.. Йоуханна… хм… мда?.. Вон оно как! Мог выбрать и кого похуже… да и она могла выбрать куда как похуже. Что ж, Торбьёрдн. Нечего тебе из-за этого беспокоиться. Если ты всерьез надумал жениться, то я как-нибудь поспособствую, чтобы тебе достался хутор — хотя бы даже и этой весной. Но ты ведь не из-за этого вешаться решил?

— Она… Йоуханна, что ли?.. Ну, это уже хуже! А ты с ней об этом говорил?

— И получил от ворот поворот!.. Вот они, женщины, как они есть!

— За меня ни одна девушка не пойдет… Ни один человек не захочет считать меня своим другом! Все… все держат на меня зуб!

— Болван ты трусливый, который сдается при малейшем затруднении… Расскажи-ка про это поподробнее. Как она это обосновала?

— А я подозревал… Нравится он им, девушкам-то!

— Да, да… я тебе верю, — промолвил Эйидль, глядя перед собой и как будто погрузившись в грезы. — Но это ни к чему не приведет. У девушки ничего за душой нет… так что хозяйство вести она не годится.

Тут Эйидль вспомнил, что недавно одобрил ее в качестве его будущей жены, и сменил тон.

— Но девушка она миловидная, бедняжка-то эта, и добрая, само собой. Да и воспитана хорошо.

Это Торбьёрдну понравилось. Были перечислены те качества Йоуханны, которые привлекли и его. Он все еще был убежден, что она добрая девушка, хоть она и отклонила его сватовство. Она всегда держалась в стороне от всех подколок и насмешек над ним, а других таких в доме было немного. И когда она отвергла его любовь, то сделала это прямо, проявив искренность и приведя уважительную причину. После этого он полюбил ее еще больше прежнего. Поэтому ему так тяжело было отказаться от всяких надежд на нее.

Эйидль предпринял новую попытку подбодрить Торбьёрдна. Он выразил надежду, что все уладится. Йоуханна еще одумается, когда у нее будет время поразмыслить. Нет ничего нового в том, что девушки по первости отказывают своим женихам, а позднее выходят за них. Йоуханна сама поймет, что для нее, неимущей девушки, которая всего два-три года как начала наниматься на работу, нет никакого смысла отклонять такую партию. А если не поймет сама, можно будет ее вразумить. При этом с ее стороны будет безнадежной глупостью пытаться добиться расположения Торстейдна. Во-первых и в-главных, она ему не ровня, да к тому же Торстейдн слишком молод. О женитьбе ему нечего и думать ранее, чем лет через десять.

Эта речь Эйидля оказала на Торбьёрдна благотворное влияние. Мало-помалу он прекратил всхлипывать и стал вести себя более по-мужски.

Последствия попытки повешения также начали потихоньку проходить, и он перестал харкать кровью. Но теперь шея снаружи начала опухать, и боль с одышкой все еще держались. Горло было передавлено петлей и пока не оправилось.

— Раз уж ты помешал мне умереть, — промолвил Торбьёрдн, — то должен помочь мне жить.

— Ну, это вроде как само собой разумеется, — сказал Эйидль.

— Тогда ты должен помочь мне заполучить Йоуханну. Без нее я жить не смогу.

— С этим будет сложнее всего, — промолвил Эйидль, скребя в затылке. — Я и для продвижения своих-то любовных дел никуда не годился, хоть все и удалось как нельзя лучше… а с тем, чтобы заниматься этим для других, я никогда и не сталкивался. Нет, Торбьёрдн. В этом деле тебе придется обойтись без моей помощи.

Они оба немного помолчали. Потом Эйидль промолвил:

— А вот моя Боргхильдюр… Ей это дело, может, и можно будет доверить. Как ты смотришь на то, чтобы поговорить об этом с ней?

— Этого мне не суметь. С женщинами про любовь разговаривать тяжело.

— Ну что ж, придется мне это сделать ради тебя. А потом больше вмешиваться в это не буду.

Торбьёрдн был так рад, что ему отчаянно захотелось обнять Эйидля и расцеловать.

— Все уладится, все уладится, Торбьёрдн, — произнес Эйидль, похлопав болезного по плечу. — Не теряй надежды. Мой Стейни — парень разумный. Он, само собой, еще не привязался к этой девушке настолько, чтобы не удалось их разлучить.

— Хорошо бы, чтобы так оно и было, — проворчал Торбьёрдн себе под нос.

Эйидль как раз поднимался на ноги и потому не обратил внимания на сказанное Торбьёрдном.

— Ну, посмотрим, как пойдет, — промолвил он. — А теперь пошли домой.

Прежде, чем выйти из сарая, они договорились помалкивать об этой тайне, а также не делать ничего опрометчивого. Торбьёрдн же должен был побольше разузнать насчет намерений Йоуханны и внимательно понаблюдать за ними с Торстейдном.

Когда они направились к дому, выяснилось, что Торбьёрдн едва в состоянии идти из-за головокружения и слабости. Эйидлю пришлось его поддерживать, а на льду это было крайне трудно. К счастью, ветер начал немного стихать.

Когда они зашли в дом, Торбьёрдн слег с «воспалением горла».

…Стемнело. Овцы все еще были рассеяны по всей горе, и баран убежал туда же. Ящиков нигде не было видно. Разумеется, их и след простыл.

В дверях хутора Эйидль встретил работника, парня по имени Свейдн.

Эйидль велел ему пойти в сарай и взять сена для коров. Ему придется положить его в мешок и прикинуть по весу, потому как ящики потерялись. Еще ему придется взять с собой лампу — и прежде всего, он должен будет осторожно обращаться с огнем.

Сам Эйидль намеревался пойти с работниками на гору собирать овец.

Свейдн охотно согласился, с удивлением глядя на хозяина, который то промокал кровь, сочившуюся из ссадины на щеке, то потирал бок.

— Нет, вот что… погоди-ка, — сказал Эйидль, когда Свейдн уже уходил. Он вспомнил о том, что недавно произошло в сарае. Не будет ли неосмотрительно отправить туда Свейдна? Но и забирать назад свои распоряжения было нехорошо. — Да нет, ничего. Можешь идти. Только… жалко, что ящики пропали!

Свейдн проявил прыть, когда бежал через тун некоторое время спустя. Он догадывался, что в сарае что-то случилось.

Когда он добрался туда, обломки жерди валялись на полу, так же как и веревка, лежавшая там, где Эйидль снял ее с Торбьёрдна. Сплюнутая Торбьёрдном кровь тоже была там.

Свейдн был шутником и Торбьёрдна поддевал чаще других. Эти следы от причины Торбьёрднового «воспаления горла» были для него настоящей удачей.

В самом скором времени история о повешении была нашептана на каждое ухо в доме. Торбьёрдн слышал со своей кровати раздававшиеся из каждого уголка на хуторе смех и хихиканье.

К этому испытанию прибавилось то, что горло сильно распухло, так что он едва не задыхался. С попыткой повешения у него все сложилось скверно, но и сейчас ему было не лучше.

Эйидль также на несколько дней слег в постель. У него разыгрался ревматизм от ушиба бараньим копытом.

Глава 2

Любовь удивительна и не похожа ни на что, кроме самой себя.

Чем больше заботы к ней проявляют, чем больше ее лелеют и балуют, тем быстрее она проходит.

А если ее преследуют как хищного зверя, подстерегают ее и замышляют на нее всякого рода покушения, то она становится людям неподвластна.

Она не приходит, хоть ее и зовут. Она не попадается в капкан, хоть ее туда и заманивают. Родители, родственники, священники, властители и монархи взывают к ней во имя своих детей, суля ей златые горы и обещая божье благословение, но все их мольбы не достигают ее ушей. Она уже явилась, незваная, куда-то еще и, поправ все добрые обычаи, уселась на трон.

Она не подчиняется никаким законам, и никаким средствам с ней не справиться. Лишь волей случая бывает она такой, какой ее желает видеть большинство.

О помолвке объявляется наследникам состоятельных людей города или торгового местечка. Изысканно отпечатанные открытки разлетаются во всех направлениях. Все вот-вот потеряют голову от радости от этой великой победы любви, столь замечательно согласующейся с идеей равенства. Пожелания счастья обрушиваются на влюбленных. Они катят на украшенной цветами повозке с одного пира на другой. Повсюду их принимают с распростертыми объятиями. Повсюду они испытывают неземное блаженство, обнимаются и ласкают друг друга к неописуемой радости своих друзей. Им можно быть вместе, как им того хочется, жить и поступать, как им того хочется. Их носят на руках, и с их пути убирается каждая соломинка. Их лишь сопровождают внимательные глаза, куда бы они ни отправились, следя за «соблюдением приличий». Но не успеет кто-либо опомниться, не успеют опомниться они сами, как они уже начинают ссориться в своей повозке. За период ухаживаний любовь выгорела. А потом они женятся — и разводятся.

Другие пары, к которым любовь является «незваной», ведут себя совершенно иначе. Там все устремления к равноправию летят вверх тормашками. Они забывают о всякой сословной вражде и разнице в состоятельности, забывают обо всем, кроме того, что они люди и любят друг друга. Они обручаются, не посоветовавшись ни с одной живой душой. Они обходятся без нарядных квитков, пожеланий счастья, званых обедов и полиции нравов. Никому не дано быть свидетелями их блаженства и любовных ласк, никому не дано льстить им и выворачиваться наизнанку в стремлении им услужить — а потом смеяться над ними, когда они отвернутся. Перед лицом толпы они друг для друга незнакомцы. Пламя скрыто. Оно разгорается в глазах, когда предоставляется возможность, и направляет луч, словно молнию, туда, куда он должен быть направлен. Тот никогда не промахивается и редко не успевает укрыться вовремя.

Они знают, что их подстерегают со всех сторон. Все жаждут их тайны, как волки — овечьей крови, кто из страсти к новостям, кто из зависти, а кто и из еще худших побуждений. Все, кто им встречается — опасные друзья, если не самые настоящие предатели. Верить не стоит никому. Опасности и западни лежат на каждом шагу… Но любовь обостряет взор, проясняет ум и увеличивает отвагу. Они приучаются решительно и осторожно переступать через все препятствия. Любовь растет с каждой победой. И вскоре они познают ту истину, что нет ничего прекраснее, чем любить втайне.

А потом — когда они избавятся от всех, выскользнут у всех из рук, исчезнут от всех внимательных глаз, еще раз всех проведя, всех одурачив и встретившись на свидании, где никто, никто их не видит — этот час используется отнюдь не для ссор.

Они долго ждали этого часа… О, как долго тянулись все остальные часы! О, как они сгорали от желания сойтись, чтобы обниматься и целоваться, целоваться и обниматься, а потом опять обниматься и целоваться! Им едва хватает времени на одиночные слова — так они умирают от жажды любовных ласок, так долго они в себе эту жажду подавляли.

И час этот так короток, так неимоверно скоротечен, совсем как полет стрелы. Но это час блаженства, и воспользоваться им нужно как следует. Одному Богу известно, когда они встретятся снова.

Тогда они ощущают, что принадлежат друг другу. Любовная страсть переполняет их. Любовь вступает в свои права безраздельно.

«Опрометчивость», «падение», «грех» и кое-что еще — вот как люди сговорились это называть; однако пастора поблизости нет, и других тоже, и книги законов остались в том мире, к которому они повернулись спиной, а вовсе не в мире любви, который перед ними открывается… Они находятся в раю, и запретные плоды куда ближе.

«Кто сам без греха», пусть первым бросит в них камень… Любовь Торстейдна и Йоуханны родилась втайне и втайне расцвела среди суровости и тягот. Она стала сильной благодаря борьбе.

Йоуханна была свободна. Она недавно достигла брачного возраста, и у нее не было никого, кто имел бы право вмешиваться в ее брачные намерения.

Торстейдн свободен не был. Его родители были живы, и он пока еще по закону пребывал под их опекой. Он еще не достиг законного возраста вступления в брак для мужчин и был пока совершеннолетним лишь отчасти.

И хотя он был рослым, сильным и смышленым, он едва пересек границу между юностью и зрелостью.

Торстейдн и сам хорошо осознавал свое несовершеннолетие, и первая выдержанная его любовью битва произошла в его мозгу. Это была битва любви с чувством послушания и покорности — и угрызениями совести. Он винил самого себя в том, что не поговорил об этом со своими родителями, или, по крайней мере, со своим отцом, и не спросил, можно ли ему было посвататься к этой девушке и можно ли было ее любить.

И в этой битве любовь одержала безоговорочную победу. Возражения совести мало-помалу притупились и в конце концов пропали совсем. Он чувствовал, что не может иначе, кроме как любить эту девушку; это выходило у него непроизвольно. Чего ради тогда ему было спрашивать, можно ли ему это?

К этому прибавилась детская убежденность в том, что эту девушку избрал для него Бог. Это окончательно усыпило чувство послушания.

Теперь он был готов ринуться в ту же самую битву — если потребуется, — когда сопротивление придет извне, когда оно явится в виде требований родителей или их упреков. На мнение всех остальных ему было наплевать.

Поначалу он долго страшился этой борьбы, хотя уже и принял окончательное решение. Но любовь одержала верх и над страхом. Она одолевала все.

Под конец он почувствовал себя счастливым от мысли о том, что ему есть, с чем бороться. Должно быть занятно впоследствии вспоминать эти дни, когда он сражался за свои самые лучшие чувства.

Йоуханна была светловолосой девушкой, приятной наружности, веселой и доброй. Ростом она, правда, была для женщины ниже среднего, однако сложена была красиво и держалась стройно. Внешность у нее была довольно болезненная, хоть она и не страдала никакими долговременными недугами.

Йоуханна утратила своих родителей в юности и воспитывалась там с девятилетнего возраста — в первые годы за счет общины, а после конфирмации стала работницей. Другие работники, в сущности, рассматривали ее как приемную дочь хозяев, и, казалось, она мало-помалу продвигалась в том направлении, чтобы стать ею. По крайней мере, можно было сказать, что она находилась посередине между хозяевами и работниками — на том месте с женской стороны, которое было сходно с занимаемым Торбьёрдном с мужской.

Отношения Торстейдна и Йоуханны длились уже так долго, что о них начали перешептываться домашние, да и они не были уже столь осторожны, как поначалу.

Некоторые знали об их отношениях давно, но никому про них не говорили. К нынешнему моменту о них знали все в доме — кроме Боргхильдюр.

Но домашние словно сговорились помалкивать и хранить тайну этих молодых влюбленных. Более того, среди них царило невероятное единство в том, чтобы лгать, обманывать друг друга и отвлекать внимание, если что-то могло вот-вот раскрыться. За последнюю осень и зиму им часто приходилось что-нибудь отвечать насчет того, где находилась Йоуханна.

О Торстейдне спрашивали намного реже. Людям было привычнее, что он ходил один и распоряжался своими отлучками сам.

Во всяком случае, в одном люди были едины. Никто не хотел оказаться тем, кому придется поведать эту тайну хозяйке Боргхильдюр. Это было бы все равно что поднести искру к бочке с порохом. Люди ожидали от этого чего-то ужасного.

Эйидль тоже этого избегал, хоть и пообещал это Торбьёрдну. Не было ничего страшного, если это и отложится — по крайней мере, пока у Торбьёрдна не пройдет «воспаление горла».

Однако всем было понятно, что скоро отсрочивать этот опасный взрыв больше не получится. Синие круги под глазами Йоуханны давали понять, что начинало проявляться кое-что еще, лишь укрепившее подозрения.

Буря с оттепелью, случившаяся в тот день, когда управляющий Торбьёрдн «вешался», закончилась мокрым снегом, а потом установилась мягкая и тихая погода с небольшим морозцем. Лед подтаял, и тропы сделались вполне проходимыми.

В последующую субботу весь день стояла приятнейшая, неморозная и мягкая погода. Луна была тогда полная.

Хозяйка Боргхильдюр в тот день расшумелась — как обычно, — и не всякому было по зубам иметь с нею дело. Работники предпочитали держаться от нее подальше.

Ну а когда на хозяйку находило такое, быть около нее чаще всего выпадало на долю Йоуханны. Она лучше всех переносила ее трескотню и была наиболее с ней покладиста.

Одной из раздражавших Боргхильдюр вещей было то, как плохо ей удавалось разжечь огонь в очаге.

— Сплошная морока с этим огнем!.. если не сказать больше! — устало проговорила она, дуя в очаг изо всех сил.

— Может, мне попробовать..? — сказала Йоуханна, находившаяся около нее.

Все остальные девушки убрались прочь из кухни, кроме маленькой Борги, хозяйской дочки.

— Тебе..! Ты-то уж его раздуешь не лучше моего… Борга, сбегай-ка в мастерскую к Стейни и принеси опилок и стружек… да поскорей!

Борга стрелой умчалась по проходу и вон из дома.

Ее звали Вильборг, и она была уже большой девочкой, почти на конфирмацию, худощавой и долговязой, с большими и умными глазами. Она была большая озорница, шалунья и любимица всех в доме.

Торстейдн был один в мастерской, которая была последней из выходивших во двор построек. Борга с ним не заговорила и направилась к куче стружки. Она уже привыкла, что заговаривать с Торстейдном без толку; он никогда не отвечал.

— Борга, — произнес Торстейдн, когда она собиралась уходить.

— Нет, — теперь Борга поняла, что ему было нужно.

Он вытащил из кармана жилетки сложенный клочок бумаги, на внешней стороне которого не было ничего написано, и вручил ей.

Боргу всегда радовало получать такие задания. Она давно уже была их главным доверенным лицом и доставляла между ними письма и послания. Она была предана им и при этом столь искусна, что никто ничего не замечал.

Она взяла бумажку и спрятала ее в ладони. Потом она пошла с полным передником стружки на кухню.

— Вечно ты еле тащишься! — сказала Боргхильдюр, выхватывая у нее стружки.

Пока она сворачивала их под котлом, Борга сунула бумажку Йоуханне, улыбнувшись ей при этом.

Йоуханна с большой осторожностью развернула ее за спиной у хозяйки, следя за тем, чтобы та не шуршала. Ее лицо озарилось солнечным светом, когда она в нее заглянула.

На бумажке было краткое послание, сходное с современными телеграммами. Если бы ее где-нибудь и нашли, неизвестно еще, привлекло ли бы написанное какое-либо внимание и было ли бы оно понятно. Там лишь было нацарапано столярным карандашом: «Аульваквиар1 девять».

Потом Йоуханна засунула бумажку себе за пазуху.

Тем временем Боргхильдюр стояла на коленях и, пыхтя как кит, дула на огонь. Он был невелик, только по краешку одного куска торфа, но уже начинал разгораться.

— Ох-ох-ох, маета чертова… по-другому и не скажешь! — выдохнула Боргхильдюр, вытирая глаза. Их щипало от исходившего из очага чада. — Ладно, давай-ка лучше ты.

Йоуханна нагнулась и принялась дуть. Тут дело пошло на лад. Огонь быстро перекинулся на стружки, и пламя запылало под обоими краями котла…

…Аульваквиаром назывались расселины в скалах возле самого хваммюрского туна, у горного отрога. Там на девять часов вечера было назначено свидание.

Было выбрано то время, когда Йоуханна уже отнесет домашним ужин. Ходила молва, что работники в Хваммюре радовались еде не меньше, чем Греттир во время пребывания в Рейкхоуларе2. А поскольку в бадстову принесли посудины с едой, можно было рассчитывать, что у людей найдется другое занятие, нежели следить за тем, все ли на месте.

Поев, люди стали укладываться. Боргхильдюр строго следила, чтобы в ее доме придерживались четких правил. Боргу она твердой рукой загнала в супружескую комнату и закрыла дверь на засов. Эйидль к этому времени, как правило, уже ложился. Потом гасили лампы в середине бадстовы; тем, кому еще нужен был свет, приходилось позаботиться о нем самим. Девушки же часто бывали еще на ногах по причине занятости… Торстейдн спал один в другом конце бадстовы; там также стояла гостевая кровать. Он давно уже перерос домашние порядки своей матери и сам решал, когда ему ложиться.

Погода была самая ясная, какую только можно было ожидать в это время года, тихая и неморозная; ярко светила луна. Подобная погода так и манит на тайные свидания.

Луна еще не перевалила через горную вершину, и хутор стоял в тени горы. Тень достигала льда на озере и рисовала там четкие очертания заостренных гребней и скалистых зубцов. По другую сторону долины все было залито лунным светом, и в Аульвакиваре гора луну не заслоняла.

Торстейдн с Йоуханной часто назначали там себе свидания, пока земля была свободна от снега, а под утесами росла густая трава. Там было хорошо прятаться, и там они провели вместе много блаженных мгновений. Это место было дорого им обоим с прежних лет. Там еще стояли руины дома, который Торстейдн построил себе десять-двенадцать лет назад. Старые игры в прятки, жмурки, салки и дочки-матери вспоминались им всякий раз, когда они туда приходили. А потом Йоуханна много раз играла там с маленькой Боргой и рассказывала ей сказки про эльфов и приключения.

Йоуханна накинула шерстяной платок и украдкой выбралась с хутора. В тени горы она дошла до Квиара. Торстейдн уже был там.

— Сердце мое, зачем ты меня сюда заманил? — шутливо промолвила она после того, как они поприветствовали друг друга так ласково, как им того хотелось.

— Где же еще и быть в такую хорошую погоду, как не здесь? Я думал, Квиар тебе нравится.

— Да, но… сейчас тут нет ничего, кроме снега и ледышек.

— Нет, вовсе нет, — Йоуханна просунула руки под платок, борясь с дрожью.

— Да, конечно, тебе холодно. Ты вся посерела от холода, малышка моя! — сказал Торстейдн, беря ее за запястье.

— Да еще так плохо оделась, сердечко мое. Зачем ты так?

— Тайком из дому выбиралась… ничего не смогла захватить.

— Вот что… надень-ка мою куртку. Она теплая, согреешься.

— А ну-ка!.. Иначе я лишусь тебя из-за холода. Давай, делай, что сказано!

Торстейдн снял куртку и едва не силой засунул ее в нее.

— На мне две шерстяных рубашки. Потрогай, как мне жарко… Вот такие вы, юные девушки. Думаете, на нарядах свет клином сошелся. Ты боялась, что не понравишься мне в моей куртке. Разве не так?

Йоуханна с улыбкой смотрела на него, пока он поправлял на ней куртку.

— Вот так. А теперь я тебя поцелую — в моей куртке. Поцелую тебя хорошенько, как следует. Ты мне так давно не попадалась.

Она была как легчайший клочок шерсти в его объятиях. Он приподнял ее, прижимая к себе.

— Ох, Торстейдн, Торстейдн! Ты же меня прикончишь. О чем ты только думаешь, любимый, сжимая так сильно?

— Прости! Не могу справиться с собой от радости снова заключить тебя в объятия.

— О, ты мне так нравишься. Вот что, дай-ка я посмотрю на тебя при лунном свете… вот так. Но какая же ты бледная, дорогая моя! Хотя из-за бледности ты кажешься мне еще красивее. А губы у тебя синие. Вот сейчас я их поцелую — очень осторожно, только чтобы они чуточку раскраснелись. Можно?

— А еще эти гадкие круги под глазами. Пожалуй, поцелую и их тоже.

— Бога… Кого же еще? Не меня же! Ты моя маленькая глупышка… но ты так ужасно, ужасно мне нравишься.

Они немного помолчали, глядя друг на друга, опьяневшие от любви. Он насмешливо улыбнулся и отодвинул волосы с ее висков, чтобы ничего не заслоняло лоб. Ей приходилось задирать голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Ее лицо было нежным и ласковым, как ангельские лики на картинах художников, но бледным, как лик луны.

Любовь оказывала на них противоположное воздействие. Торстейдна она закаляла, Йоуханну же — ослабляла. Она никак не могла изгнать из своих мыслей неясный страх и тревогу по поводу того, что ей никогда не доведется стать с Торстейдном ближе, чем это уже произошло. С этой тревогой она тайно боролась, и та делала ее нерешительной и испуганной. В последнее время она начала ощущать неестественную усталость и нервный упадок. Сон ее сделался беспокоен, и ей постоянно снился вздор, который она подолгу обдумывала и пыталась истолковать. Ей никогда не удавалось стряхнуть с себя страх, если только она не была с Торстейдном.

Но теперь этого было недостаточно. В тот самый момент, когда она, радостно улыбаясь, смотрела на него, выражение ее лица переменилось и сделалось грустным. Ей пришло на ум, что ей, возможно, предстоит его потерять.

— Послушай, любимый, — ласково промолвила она, прильнув к его груди. — Думаешь, мы когда-нибудь поженимся?

— Я имею в виду то, сердце мое, посчастливится ли нам когда-либо стать парой.

Торстейдн улыбнулся по-детски доброй улыбкой:

— В тот день, когда мы признались друг другу в любви, Господь обвенчал нас. С тех пор он даровал нам свое благословение при каждой нашей встрече. Разве этого недостаточно?

— Он это и сделает, как только ему предложат специю.

— Ты всегда боишься, сердечко мое. Ты боишься, что я тебя брошу — в таком-то положении? Не смеешь мне довериться?

— Тогда поцелуй меня в подтверждение… Вот так!.. И больше не бойся так.

— Послушай… мы не можем больше это скрывать. Все работники знают, и твоя мама скоро проведает.

— Что ж. Как раз об этом я и собирался поговорить с тобой в этот раз. Не переживай. Я расколю лед за нас обоих. Я для этого достаточно силен.

Страх снова пропал с лица Йоуханны. Она рассматривала своего возлюбленного. Этот широкоплечий, крепкий юноша принадлежал ей — и никому больше. Разве не греховно было не доверять ему?

— Мне нужно будет справиться с моими родителями… Папа вряд ли доставит много трудностей; он иногда бывает справедлив. Я куда больше опасаюсь из-за мамы. Но знаешь, что я сделаю тогда?

— Нет, еще бы… Тогда я женюсь на тебе, что бы ни говорила мама… Папа никогда не бывает более расположен ко мне, чем когда я возвращаюсь весной с охоты. Тогда я избавляю его от упреков, которые он на себя навлек, когда взял меня, пятнадцатилетнего, охотником на лисиц. Тогда он сделает все, о чем я его попрошу. Когда я приду весной с охоты, я собираюсь попросить его разрешить мне жениться на тебе. И пускай он с мамой ради нас разберется. Он упорный, хоть и долго раскачивается. А потом мы поженимся в первой половине лета. Разве не здорово придумано?

Йоуханна не могла без тревоги думать о тех по меньшей мере трех месяцах, которые должны были пройти, прежде чем они смогут заявить о своей любви перед всеми. Что же ей отвечать на все те вопросы, которые будут ей все это время задавать? Как ей выстоять под всеми устремленными на нее взглядами, всеми колкостями, которые ей доведется выслушать? Все это выпадет на долю ей одной. А когда день свадьбы наконец придет, будет ли она еще на ногах? Но она готова была снести ради него все.

Однако от этих забот она хотела его уберечь. Уверенность в том, что он не собирается ее бросать, что бы ни сказала его мать, перевесила все и снова вознесла ее на седьмое небо от счастья.

— Я достигну законного возраста вступления в брак только в конце мая. В следующем после него месяце — в июне — мы станем супругами. Как ты на это смотришь?

— Дорогой мой, любимый! — промолвила она грустно.

— А тебе пришло в голову, будто я тебя предам?.. Да пускай хоть весь мир восстанет против нас… развеселись же и улыбнись мне!.. Посмотри на меня! Думаешь, я не сумею позаботиться о нас обоих?

— Милый мой, ты такой честолюбивый. А я такая хилая и слабая… Я боюсь, что окажусь тебе никудышной женой.

— Еще чего… Тогда я поступлю с тобой вот как: возьму тебя на руки и перенесу тебя через все препятствия… и поцелую вот так! Ну, разве я не молодец?

…«Круглолицый» по-философски склонил голову, озирая этим вечером Хваммсдалюр и нависая над горными гребнями. Нет ничего столь же торжественного, как лик месяца, и ни в ком серьезность не смотрится столь же комично.

Он, впрочем, не замечает, если над ним и смеются. Его одинаково мало задевают и замечания людей, и вой собак; он выше таких мелочей. Он многое видел со своих высот, но он молчалив; он любознателен, но не любопытен. Он светит над многими глупостями, но никогда не меняет выражения своего лица. Ни одна из человеческих эмоций не оказывает на него влияния. Оно всегда исполнено все того же блаженного покоя. Ночь за ночью он бескорыстно светит человечеству, не хвалясь услужливостью. Ночь за ночью он преображает все на земле, по сравнению с тем, как оно выглядело при дневном свете, и делает из всего посмешище, ни разу при этом не улыбнувшись. Ночь за ночью он туманит людям взор, создает для них иллюзии, словно опытный медиум, заманивает их, затягивает и зачаровывает, пока они не оказываются совершенно сбиты с толку, завлекает их в колдовские грезы своими фантомами, ослабляет их нервы обманчивым сиянием, парализует волю в борьбе со страстями и пробуждает в глубинах разума волны желания. Ночь за ночью он усыпляет тревогу и сомнения в чувствительных душах, дурача не только зрение, но и мысли, обращает ясновидение в мир будущего, обрамляет своим серебристым блеском открытые полыньи и с мягкостью змея-искусителя шепчет ложь в уши невинных и доверчивых.

Месяц, месяц, великий ты грешник! Никому неведомо, в скольких земных бедах и деяниях ты повинен.

В этот вечер он особо заинтересовался Хваммсдалюром и преобразил его в удивительный фантом. Тень от горного пика была иссиня-черная. Седоспиные тролли стояли на гребне и всматривались в темноту, пытаясь разобрать, там ли еще хутор. Лед на озере сверкал и блестел тысячей блуждающих огней. По другую сторону долины все сделалось неузнаваемым. Там появилось новое небо и новая земля — кружащаяся, сверкающая необъятность. Звезды светили сквозь холмы; горные вершины мерцали среди звезд. Дома и постройки были везде и нигде. Повсюду что-то двигалось: овечьи отары, возы сена, коровы с телятами, караванщики, табуны кобыл. Все стояло неподвижно, когда на него смотрели; все приходило в движение, если поглядывали краем глаза.

А от Аульваквиара шли рука об руку два создания. Тролли на гребне пристально всматривались, ибо ничего столь же удивительного никогда не видывали. Одно было мужчиной, в рубашке, как будто бы он собирался косить. А другое? Был ли это мужчина в юбке или женщина в мужской куртке? «Тьфу!» — сказали они и поморщились. Они научились у людей — и собак — судить по одежде…

Торстейдн и Йоуханна описали по льду Хваммсватна длинный крюк по дороге домой. Теперь вся синева пропала, и лед был влажный со скользкими участками.

У Йоуханны сделалось легко на душе, как у ребенка. Она опиралась на руку возлюбленного и скользила бок о бок с ним, когда попадались скользкие места. Временами она едва касалась ногами льда, плывя вперед подобно фее. Она смеялась над всем, а в особенности над тем, какие длинные и черные были их тени. Давно уже не была она столь же радостной и беззаботной.

Среди прочего она поведала Торстейдну сон, который приснился ей несколько ночей назад. Она будто оказалась в Хейдархваммюре, одетая в белое платье невесты и собиралась идти оттуда в церковь.

Торстейдн рассудил, что сон был вещий. Так она будет одета, когда отправится в церковь вместе с ним. Хейдархваммюр был ошибкой во сне; это, разумеется, должен был быть Хваммюр.

Когда они вошли во двор, Торстейдн забрал свою куртку и поцеловал возлюбленную на прощание. Там они расстались и в дом вместе не пошли.

У окошка в кладовке стоял человек в многократно обмотанном вокруг шеи шарфе и сжимал зубы от злости. Он заметил, кого недоставало в бадстове, и когда остальные заснули, закутал в меру своих возможностей «воспаление горла» и тихонько поднялся.

Он долго простоял босиком на холодном полу в ожидании тяжкого испытания, каковым было увидеть любимую им девушку в объятиях другого мужчины.

Он прождал добрый отрезок времени после того, как они зашли в дом. Уверившись, что они оба уснули, он прокрался обратно к своей постели.

Глава 3

Зима тяжкой поступью вошла на хутора за горной цепью. Пастбища там были завалены снегом с самого начала рождественского поста. Оттепели, превратившие торри и гоуа3 внизу, в долинах, в одну сплошную кашу, здесь ничего не достигли. Лучи зимнего солнца бессильно скользили по одеялу смерзшегося наста. Нигде не было видно ни единого темного пятнышка, если не считать гребней скал в горах.

Хейдархваммюр давно уже занесло снегом. Если бы людские руки не расчищали двор и оконные проемы, то отыскать дома было бы непросто. Сугробы покато спускались от коньков крыш и сливались со снежным покрывалом так, что границ туна нигде не было видно. Глубокие ложбины пролегали от дверей дома и окна бадстовы. Однако каждую ночь они заполнялись, и иногда по утрам все вокруг становилось гладким.

…Но под этими белоснежными завалами теплилась в разных формах жизнь. Деревца полегли под тяжестью снега, склонились и скорчились. Однако они не замерзли. Мороз не добрался до них, и слабенький голубоватый свет пробивался к ним сквозь снег, когда на него светило солнце. Там они тайно готовились к приходу весны. Им нужно было быть наготове, чтобы суметь взяться за работу тотчас же, как только солнце доберется до них. Лето было такое короткое. Эти трудности обезобразили их, но по натуре они были стойкие и крепкие.

Травы и цветы последовали их примеру. Повсюду протекали неспешные реакции, неспешный рост и неспешная работа. Можно многого добиться не спеша. Солнцу предстояло встретиться с совсем иной страной, чем та, с которой оно простилось.

Одна из частичек жизни вела свою борьбу и готовилась к приходу весны под сугробами, покрывавшими крыши Хейдархваммюра. Люди, животные и растения связаны ближе и теснее, чем людям зачастую кажется в их высокомерии. Великая мать не делает между ними особых различий. Всем позволяет она прочувствовать свою суровость и всем дает обрести убежище у ее груди. И именно груз снега согревал дома в Хейдархваммюре и оберегал тех, кто в них был, от жестокости мороза точно так же, как он оберегал деревца.

Тем не менее, для всего там имелась некая угроза. Воздух каждую ночь портился, так что люди и животные едва не задыхались, а темнота делала глаза неестественно чувствительными. Кожа людей сделалась бледной и обескровленной, а на рассудок навалилась какая-то сонливость — странное желание покоя, а лучше бесконечной дремоты; животные были вялы, имели мало аппетита и не хотели никуда выходить из помещений. Корова пережевывала свое сено, клюя носом, и молока давала с каждым разом все меньше.

…Оулавюр никак не ожидал такой суровой зимы. При этом все сходились на том, что эта зима была даже мягче, чем обычно.

Он никак не мог поверить, что поросшая кустарником земля, окружавшая Хейдархваммюр, может быть настолько засыпана снегом, что нигде не будет видно ни веточки. Теперь же расстояние до верхушки самого высокого прутика повсюду измерялось аршинами4.

В сущности, все мастерство Оулавюра в обращении с овцами заключалось в умении их пасти. Когда это было невозможно, он оказывался бессилен. В уходе за животными он ничем не выделялся среди остальных.

Он полагался на зимние пастбища Хейдархваммюра. И когда в первой половине зимы навалило снега, он не желал признавать, что пасти овец стало нельзя. Той работы, которую Оулавюр тогда проделал, не видел и не знал никто, иначе он пробудил бы к себе всеобщее восхищение. Он сам протаптывал овцам дорожку на пастбище и приучил их следовать за собой. Псу он велел следить, чтобы ни одна из них не отстала. Когда они добирались туда, он разгребал для них снег или разбивал ледяную корку, если она была слишком твердой, чтобы с ней справились овечьи копыта. Овцы толпились вокруг него, пока он это делал, так как все они хотели первыми добраться до почвы. Самые сильные помогали ему расчищать сугробы.

За этой изнурительной работой Оулавюр проводил большую часть дня. А когда овцы добирались до почвы и насыщались, он оставлял их, чтобы обследовать местность и поискать участок, где снежный покров был наиболее тонким, а растительность лучше всего, чтобы отвести их туда на следующий день.

В темноте по вечерам начиналась другая борьба: загнать овец обратно к хутору. С утра тропинку уже заметало. Также заметало и шерсть овец, так что некоторые из них едва могли держаться на ногах под тяжестью снега и не хотели ничего, лишь улечься в сугроб. Ему приходилось идти то впереди стада, то позади него, так как на собаку полагаться было уже нельзя. Как правило, к вечеру погода ухудшалась, и Оулавюру часто приходилось тяжко. Но он не унывал; он был ко всему этому привычен с прежних лет и знал, что терпение одолевает все трудности. Даже если бы ему пришлось задержаться до утра, он не желал сдаваться, пока не загонит всех овец в овчарню — или в противном случае не уляжется рядом с ними.

После таких дневных трудов человеку вдоволь хватает усталости, но и удовлетворения тоже, до следующего утра. И пока Оулавюр пас овец, дни проходили быстро.

Но пришла пора, и очень скоро, когда это стало невозможно. Сугробы сделались столь непролазными, что овец стало нельзя вывести на пастбище. А если бы даже они туда и дошли, снег стал таким глубоким и так плотно смерзся, что никак невозможно было разгрести его настолько, чтобы все животные добрались до почвы. Тут Оулавюру пришлось перевести весь свой скот на стойловый корм.

Оулавюру было хорошо известно, что корма для овец до весны ему и близко не хватит. Но он пока и не верил, что до этого дойдет. Теперь оставалось лишь одно, чего он ждал ежедневно, о чем ежедневно молил Бога и в наступлении чего был убежден. Это была оттепель.

Часто он поднимался с постели посреди ночи, чтобы посмотреть, не пришла ли оттепель. Он мог понять это по инею на окне. Если бы оттепель наступила, тот должен был исчезнуть.

В конце торри оттепель пришла. Как-то ночью Оулавюр проснулся оттого, что вода часто и размеренно капала с подоконника на стол, а с него ручейком стекала на пол. Наружу было не выглянуть, так как окно завалило сугробом, и в бадстове не было видно ни зги. Однако остаток ночи он не мог уснуть от радости.

Это была оттепель, о которой упоминалось выше.

Оулавюр слышал раздававшийся в воздухе сильный свист, но лишь утром узнал, какое чудо произошло за ночь. Дома ветру были нипочем. Наутро свист стал вдвое тише, но непогода так разбушевалась, что по туну между постройками ему пришлось разве что не ползти.

Вокруг произошли большие перемены. Снежные карнизы на горах по обе стороны от хутора отломились, и обвалы заползли далеко на луга. Река вскрылась длинными полыньями и выбросила на обе береговых кромки вал толстых льдин. Теперь она так шумела, что ее рев доносился до хутора сквозь свист ветра. Снег сильно осел, однако поблизости от хутора не было видно ни единой голой кочки. Нигде не было ни льда, ни луж. Но там, где Оулавюр проваливался в снег глубже всего, под ногами оказывалась слякоть.

Больше никакой радости эта оттепель Оулавюру не принесла. Весь день мороза не было и дул сильный ветер, выметавший наст и даже целые ледяные плиты. Никакую животину против него было не выгнать, да ей и нечего было делать снаружи, поскольку почва так и не обнажилась.

После этого дня оттепели снова наступили морозы. Снег сделался твердым, как стекло, и грубым, словно белая лава, так что следов нигде не оставалось.

Тогда Оулавюр окончательно осознал, что ему придется либо резать овец, чтобы уменьшить расход сена, либо обратиться к соседям за помощью.

Хадла страшно боялась зимы, но когда та наступила, то показалась ей вовсе не такой тягостной, как она ожидала.

Каждый день уходил на всевозможные хлопоты. Все в доме и многое вокруг него относилось к ее кругу обязанностей. Осенние работы затянулись до зимы.

Салке требовалось уделять свою часть времени. Ее взяли не только для того, чтобы она ела и работала за еду по мере сил. Ей также надлежало учиться — как теории, так и практике. И Хадла быстро обнаружила, что обучать ее вовсе не было чем-то невозможным.

К Рождеству Салка выучила катехизис наизусть и могла довольно внятно его излагать. Она также выучила кое-какие стихи, а теперь ей нужно было начинать учить целые псалмы и молитвы. После этого по весне ее можно было бы конфирмовать.

Еще она выучилась вязать и делала это вполне сносно. Она также научилась чинить свои башмаки и латать по мелочи свою одежду, умываться и ухаживать за своими волосами. Ничего из этого она не умела, когда явилась из Брекки.

И самое важное: она научилась слушаться — не из страха, а скорее из любви и уважения. Она внимательно следила за каждым указанием Хадлы, даже за каждой ее мыслью, чтобы не вызвать ее гнева и порадовать ее.

Длительное время Хадла опасалась, что эти качества Салки не задержатся надолго. Однако именно так и произошло. Теперь она избавилась от всяческих сомнений и полностью Салке доверяла. И теперь Салка стала ей дороже, чем когда-либо прежде.

Совсем иначе обстояли дела с взаимопониманием между Салкой и Оулавюром. Салка так и не сумела его полюбить и никогда не рассматривала его как хозяина. Оулавюру также было до нее мало дела.

Впрочем, однажды летом Оулавюр хотел дать Салке какое-то задание. Салка его не послушалась, продолжила заниматься своими делами и повела себя с ним неприветливо. Тогда Оулавюр решил показать ей, кто тут хозяин, и грубо потащил ее туда, где ей надлежало работать. Салка обозлилась и дала сдачи. Тут между ними завязалась потасовка, и совладать с Салкой оказалось тяжелее, чем Оулавюр подозревал.

Хадла услышала вой Салки и явилась туда, чтобы их разнять. Салка к тому времени пришла от гнева в такое неистовство, что не понимала, что делает, и так укусила Оулавюра, что у того пошла кровь.

Хадла не могла взять в толк, как ее успокоить, но наконец ей удалось довести до ее разумения, что она поступила неправильно и так делать некрасиво. Оулавюр был ее хозяином и кормил ее, и она должна была быть с ним хорошей и послушной не менее, чем с самой Хадлой.

На самом деле это событие опечалило Хадлу, так как она и опасалась, что ей придется постоянно разнимать Оулавюра с Салкой, и, с другой стороны, предвидела, что тогда ей придется избавиться от Салки.

Салка почувствовала, как близко к сердцу приняла это Хадла, и разволновалась. Она попросила у Хадлы за это прощения и пообещала никогда так больше не делать. И она сдержала слово. А Оулавюр с тех пор всегда ее побаивался.

Всю осень и часть зимы, пока Оулавюр выгонял овец пастись, Хадла с Салкой чаще всего оставались на хуторе одни. Тогда Салка ходила за нею по пятам, все время чем-то ей помогая и все время о чем-то болтая с ней. Ей необходимо было расспросить обо всем на свете; ее любопытство было ненасытно, а вопросы неисчерпаемы. Вопросы у нее были детские и прямолинейные, но редко дурацкие. Как правило, она довольствовалась ответами, даже если они не рассеивали все сомнения.

Все эти вопросы она накопила, пока жила в Брекке. Там они всем докучали. Одни уходили от ответа, смеялись над ней и дразнили ее. Другие отчитывали ее за вопросы. Тогда она перестала спрашивать и сама ломала голову над своими загадками.

Когда они усаживались в доме, Хадла рассказывала ей сказки или учила ее висам и поэмам. Салка тогда чаще всего сидела возле нее на сундуке у кровати и подолгу таращилась на нее огромными серыми глазами, не обращая внимания на работу, которую выполняли тем временем ее руки. Она словно видела перед собой сверхъестественное существо. Ее ум впитывал каждое произнесенное Хадлой слово. Выученное она потом вспоминала наедине с собой, или даже когда просыпалась по ночам. Хадла была для нее в духовном отношении больше чем хозяйка, и больше чем ее приемная мать; она и была ее матерью…

Когда Оулавюр перестал пасти овец, жизнь на хуторе мало-помалу превратилась в некое обитание в медвежьей берлоге, некую полудремотную сонливость сродни зимней спячке. Ложиться по вечерам стали раньше, а вставать по утрам — много позже. У Оулавюра теперь не было других занятий кроме ухода за скотом. Едва ли можно было считать работой разгребание снега перед дверью хутора и поддержание источника в расчищенном виде, чтобы можно было набрать питьевой воды. Все необходимое собрали в доме, так что ходить почти ни за чем было не нужно.

И все же какой-то груз пригнетал веселье Хадлы и Салки, когда дома был Оулавюр. Он редко принимал участие в их беседе и часами просиживал в полудреме, даже если брался для виду за какую-нибудь работу. Он будто был погружен в свои мысли, и им казалось, что нехорошо будет его отвлекать. Но когда Салка не молола языком, она принималась клевать носом. Тогда, по сути дела, одна только Хадла и оставалась бодрствовать.

Поэтому было самым настоящим праздником, когда приходили гости.

Кровать напротив супружеской всегда стояла наготове и ждала гостей, которые остались бы на ночлег. А если их оказывалось за один раз больше, чем уместилось бы на кровати, то делалось все возможное, чтобы устроить их в бадстове.

В темную пору зимы движение по пустоши по большей части прекратилось. Дни сделались слишком коротки для поездок по ней.

В основном там проезжали люди из внутренних долин, направлявшиеся по горной дороге в торговое местечко. Она была несколько короче дороги через поселения, а состояние ее на пустоши, как правило, оказывалось лучше. Чаще всего в этих поездках ехало вместе много людей, и тогда они останавливались на пустоши на тамошних хуторах, в Бодлагардаре и Хейдархваммюре, а иногда им приходилось пережидать там непогоду. Чаще всего эти поездки случались перед Рождеством.

Когда так происходило, в Хейдархваммюре воцарялись шум и веселье. Бадстова была битком набита гостями, и Хадла сбивалась с ног, стараясь услужить им, как только могла. Тогда Оулавюр оживал; ничто его так не радовало, как приход гостей. Гости устраивались как можно удобнее и не были требовательными. Веселье — спутник многолюдья. Декламировались римы, рассказывались саги, загадывались загадки и высказывались шутки. За этим проходил весь вечер. Если люди пережидали непогоду, веселье выходило за всякие рамки; все серьезные мысли прогонялись взашей. Молодежь подначивала тех, что постарше, пока они не начинали обижаться. Рассердиться означало лишь усугубить положение, и не успевали старики опомниться, как уже принимались во весь голос реветь висы, бросая хитрые взгляды к неудержимой радости молодых.

Хадла могла принимать деятельное участие в этом веселье, когда у нее выдавалась для этого свободная минутка. Ей было хорошо знакомо все то, чем принято было заниматься для развлечения. Римы и тулы5 она знала наизусть и не боялась читать их перед гостями или состязаться в их знании с другими. Среди гостей считалось не слишком почетным потерпеть перед ней поражение, однако с большинством из тех, кто попытался, случилось именно это.

Известие о том, что гостить в Хейдархваммюре веселее, чем в Бодлагардаре, разлетелось быстро, хотя оба хутора были одинаково бедными.

После того, как гости уезжали, на хуторе становилось еще скучнее прежнего. Тишина делалась вдвое печальнее, темнота вдвое холоднее, а одиночество вдвое тягостнее. Веселье гостей долго отдавалось отзвуками в молчании и пустоте, однако безжалостно отступало все дальше и дальше. Тогда являлась сестра смерти, сонная вялость, и наваливалась на людей с изнуряющей силой.

Ночи проходили между сном и бодрствованием. Сновидений было много, и трудно было разобраться, что из них привиделось во сне. Сердца бились медленно, а кровь в жилах едва шевелилась. Дыхание было тяжелым, словно груз давил на груди. Каждый нерв, каждая жилка, каждая мышца тела возносила к творцу безмолвную молитву: «Господь, пришли весну, с солнечным светом, свежим воздухом, работой, усталостью и блаженным, спокойным сном, а иначе мы умрем».

Оулавюру было скучно. Иногда он спускался в поселения и отсутствовал дома всю ночь или даже две подряд.

Хадле скучно не было, потому что работы у нее всегда хватало, а когда Оулавюр уходил из дому, она брала на себя и его работу.

Человек, который крепок душой и телом и восстановил свое равновесие после тяжелой борьбы, таит радость внутри себя самого. Тишина и одиночество ему приятны, так как у разума дел хватает. И перед глазами у него светло даже в зимнюю темень.

Так было и с Хадлой. Когда она оставалась сидеть одна, а Оулавюр с Салкой спали или дремали, или когда она лежала без сна, уставившись в ночную темноту, за работу бралось ее воображение, заставлявшее время пролетать на удивление быстро.

Ей вспоминались сказки ее юности. Только теперь они были больше, чем рассказанные истории, теперь они обрели видимость реальности, жизнь и краски. Она участвовала в спектакле, и другие актеры улыбались ей, так что у нее теплело на сердце. Земля расступалась, и перед нею открывался подземный мир. Дочери короля подземелий сгорали от любви к земным людям и предпочитали сделаться работницами на обычном сельском хуторе, нежели принцессами в платиновом дворце… Горы отступали и становились видны тайники изгнанных разбойников. Там сидели изможденные матери, отправившиеся в изгнание ради любви, и учили своих взрослых сыновей молиться Богу и быть добрыми людьми… В пещере горного тролля сидела взаперти дочь священника, вся посиневшая, если не считать знака креста на лбу, и желала лишь услышать, как поют Хадльгримовы псалмы.

Но самыми четкими и самыми незабываемыми стали для нее те образы, которые вложили в ее разум авторы рим. Впечатляющие видения рвались из оков рифм и аллитераций. Саван метафор спал с них, словно ржавчина с ясной стали, и образы проплывали перед нею, четкие и торжественные, с лязгом оружия, воинственными возгласами и любовными песнями. Она сама стала воительницей и присоединилась к игре.

Она видела, как Грим Гордый женится на своей Олёв во дворце Кетиля из Раумарики, несет ее на руках к себе на корабль и плывет в Исландию… Она слышала вздох Кетильрид Красивой, когда ее муж упал на туне в Гаутвике, а Виглунд шел рядом с ним, неузнанный6… Она стояла под градом стрел, когда йомсвикинги сражались при Хьёрунгаваге, видела, как ярл Хакон приносил в жертву своего сына, а Буи Толстый просунул кровоточащие обрубки рук в кольца на сундуках с золотом, бросился за борт и обратился в змея7… Она видела «Длинный змей», двигавшийся под удары весел мимо Свольдера, и флот союзников, выходивший ему навстречу. Олав, сын Трюггви, высился на нем в красной рубахе. По окончании битвы огромный корабль оттащили прочь лежащим на боку8… Она стояла в проломе крыши рядом с Гуннаром с Конца Склона и свивала для него тетиву из своих волос, когда другая ему отказала, однако тетива была закончена слишком поздно9… Она была на кораблях Ульвара Сильного, когда они с Энундом Красивым увозили Матильду, а «Эгир словно в изумлении взирал» на ее красоту, ведь она стоила 27000 человек и 12 королевских сыновей (!)10… Она стояла у ложа королевы Сванхвит, когда Хёгни уронил ей на грудь Дар Андри; королева запахнула одежды и скрыла рану11…

Когда все вокруг темно и уныло, разум уносится в далекие миры, туда, где теплее и светлее. А если таковых нет, ему не составит труда их сотворить. Много таких миров сотворили умы исландских простолюдинов тихими зимними ночами. Это наше богатство в нашей нищете.

В этих мирах бродят матери с младенцами у груди. Туда приводят они своих сыновей и дочерей, когда те взрослеют. Они передаются по наследству от поколения к поколению.

В разгар зимы в домашней жизни в Хейдархваммюре произошло небольшое изменение. Оулавюр договорился, чтобы ему одолжили на время девушку выполнять работы по дому, потому что Хадла лежала на сносях, а у супругов с пустоши родился наследник.

В Хваммюре воцарилось какое-то душевное расстройство. Большинство людей в доме были в той или иной мере задеты. Торбьёрдну приходилось ничуть не хуже остальных.

Отличительными признаками болезни были сдержанность и молчаливость, но в особенности тихие перешептывания. Люди перестали болтать в голос, перестали «резвиться», перестали хлопать за собой дверями. Повсюду воцарилась мертвая тишина, как будто бы кто-то лежал при последнем издыхании. В глазах людей читались страх и опасения, в шепоте — тревога, а во всем поведении – замешательство. Усадьба стояла на краю гибели.

Причиной было то, что к бочке с порохом поднесли искру… Боргхильдюр узнала о тайне Торстейдна и Йоуханны.

Она не взорвалась, не вспыхнула… увы! Теперь все знали, что она что-то затевает.

Она ходила по хутору угрюмая и неразговорчивая, никого не бранила, ни с кем не ругалась, лишь отдавала краткие и четкие приказания.

Это было намного хуже, чем если бы она была такой, как обычно. Работники корчились под ее взглядом, а Эйидль бывал дома очень редко.

«Воспаление горла» у Торбьёрдна прошло. Он был единственным человеком, кто осмеливался заговаривать с хозяйкой.

Йоуханна видела, что произошло, и не один час проплакала из-за этого. Боргхильдюр делала вид, что ее не замечает. Йоуханна приняла ее молчание и холодность очень близко к сердцу.

К этому прибавилось то, что домашние начали с каждым днем все более явно упоминать о ее положении. Она, конечно, ощущала их участие, но их вопросы были ей неприятны.

Единственный человек в доме, кто не позволил нарушить свое спокойствие, был Торстейдн. Сидел ли он за работой в мастерской или уходил из дому со своим ружьем, он все время радостно улыбался — молчал и улыбался, как и всегда. В улыбке таились оптимизм и вера в себя. И когда у них с Йоуханной случались свидания, он развеивал ее тревоги ласками и шутками и стирал поцелуями жалобы с ее губ — по крайней мере, на время.

Глава 4

Эйидль рассказал своей жене Боргхильдюр об их с Торбьёрдном разговоре в сарае и обо всем, что ему было известно о тайне его сына, однако горько об этом пожалел, когда увидел, как тяжело она это восприняла.

Не то чтобы он сомневался, что она вскоре узнает об этом из другого источника, просто ему было неприятно, что рассказывать об этом пришлось именно ему. Тем самым он оказался замешан в этом деле сильнее, чем ему хотелось бы. Он знал, что, раз уж они с супругой об этом поговорили, теперь ему будет трудно снова от этого отделаться, хотя довести дело до конца может оказаться еще сложнее. Теперь Боргхильдюр знала, что этот выбор Торстейдна был ему не по душе. Если бы ей было об этом неизвестно, то ему, возможно, удалось бы как можно дольше уклоняться от всяческого участия в этом деле. Теперь же Боргхильдюр станет безостановочно подталкивать его к действию — и среди прочего к тому, чтобы связать браком Торбьёрдна и Йоуханну.

А вот этого-то ему и не хотелось. Брак Торбьёрдна с Йоуханной мог оказаться успешным и счастливым, если бы этого хотели оба. Но теперь он исходил из очевидности того, что Йоуханна была решительно против. Ему представлялось скверным принуждать ее или кого-либо еще к чему-то подобному, а уж тем более когда Йоуханна у него воспитывалась и он тепло к ней относился.

Эйидль хорошо понимал, как несчастливы такие вынужденные браки, также как и то, как нехорошо разлучать влюбленных и как плохо это может закончиться. Однако в данном случае, видимо, нужно было это сделать.

Он много раз скреб в затылке над этим злополучным вопросом всю вторую половину зимы и часть весны. Они с супругой договорились во всем действовать осторожно. Устроив в доме суматоху, можно было добиться мало хорошего. И пока Торстейдн находился дома, иметь дело с Йоуханной стало бы тяжело. Потому они сочли, что разумнее всего шума не поднимать, пока Торстейдн не отправится по весне на пустошь разыскивать лисиц в норах и убивать их.

Обязанности они разделили между собой следующим образом: Эйидлю надлежало поговорить с Торстейдном наедине, а Боргхильдюр — взять на себя Йоуханну, пока того не будет дома.

Как-то раз в конце весны они, Эйидль и его сын Торстейдн, вышли из Хваммюра и направились к кряжу. Свейдн, парнишка-работник, отправился вперед с провизией и прочим и должен был дожидаться Торстейдна в Хейдархваммюре.

Было пасмурно, время от времени поднимался холодный ветер и начинало мести.

Эйидль шел, ссутулившись, заложив руки за спину и погрузившись в раздумья. Он размышлял, как ему облечь в слова то, о чем ему нужно было поговорить с сыном, и что из этого выйдет.

Торстейдн шел рядом с казнозарядной двустволкой на плече и патронташем на поясе. Это ружье было первым в своем роде, попавшим в эти места, и считалось величайшим сокровищем. Плававший там свободный торговец12 приобрел его за границей по просьбе Эйидля, а Эйидль преподнес его сыну в качестве летнего подарка13.

Торстейдн держался более прямо, чем его отец, но тоже немного сутулился. Он был закутан во множество одежек и снаряжен сносить сырость и ночлеги под открытым небом, так что выглядел не менее кряжистым, чем его отец. Эйидль то и дело поглядывал на него искоса и восторгался про себя, как мужественно тот выглядит.

Когда они взошли на кряж, Эйидль счел уместным перейти к делу без обиняков.

— Стейни, сынок, — промолвил он с отеческой теплотой. — Не нравится мне, что ты взялся что-то там с этой девчонкой крутить.

— Да-а? — произнес он, словно в рассеянности.

— Ну… не совсем. Но я, наверное, догадываюсь. Ты имеешь в виду Йоуханну.

— Я подумывал поговорить с тобой об этом, когда вернусь. Но раз уж ты сам про это начал… Что ж, ладно. Мы помолвлены.

— Помолвлены… ну да, конечно. И ничего больше не было?

— Я тебя не упрекаю, мальчик мой. Все мы слабы, и не след нам друг друга судить. Но я бы многое отдал, чтобы этого не случилось.

— Мы собираемся пожениться летом — до того, как родится ребенок.

Эйидль нахмурился. После небольшой паузы он прибавил:

— Стало быть, воля родителей для тебя не слишком-то важна.

— В этом деле для меня важнее всего моя собственная воля. Я рискую больше всех.

Ответ был столь непреклонный и решительный, что Эйидлю это понравилось, хоть он и не подал виду.

— Да, конечно, — промолвил он. — Но как же родительское благословение, мальчик мой..?

— Если я не получу его по-хорошему, придется обойтись без него.

— Да, и я обдумал это настолько хорошо, насколько хватило данных мне Богом мозгов.

— Если я все еще ребенок, то, видимо, останусь им и в дальнейшем. Я теперь уже особо не вырасту, да и вряд ли сильно поумнею. Тогда я уж и не знаю, чего мне ожидать.

— Ты ведь, я надеюсь, не начал еще закупаться для празднества? — произнес Эйидль с иронией.

— Празднество не является условием женитьбы. Если даже его и вовсе не будет — как и родительского благословения, — мы обойдемся.

— Ну а хозяйство..? Как, по-твоему, оно пойдет?

— Я смогу прокормить нас обоих… наемным работником пойду, если с хозяйством не задастся. Что-нибудь придумаю, пока здоровье есть.

— Стало быть, ты насчет всего этого совершенно серьезен.

Торстейдн опять остановился и посмотрел на отца; он раскраснелся, а губы его немного дрожали:

— Отец мой! Я вообще-то всегда полагал, что ты не станешь мне в этом перечить. Я собирался попросить у тебя твоего благословения и поддержки, когда вернусь с пустоши — когда принесу нам обоим и пользу, и почет, — но ты меня опередил. Мне неприятно, что ты выступил против меня. Чувствую, что мне придется тяжело, но я все же поступлю по-своему. А если ты со мной, то для меня не столь важно, что скажет мама. Как ты знаешь, у нас с мамой никогда не было особой любви.

Теперь Эйидль так обрадовался, что едва сумел это скрыть. Эти слова ему понравились.

— Милый папа, помоги нам с Йоуханной быть вместе и попробуй повлиять на маму, чтобы она тоже нам это позволила. Мы так горячо друг друга любим, а с учетом того, как все вышло, я ее теперь не брошу. Я так не могу и никогда так не поступлю. Папа, послушай меня. За такое благодеяние мне тебя никогда не отблагодарить.

— Соперник..! Ты про Торбьёрдна? Ты его соперником называешь? Думаешь, Йоуханна мне про него не сказала? Нет, Торбьёрдна я за соперника не считаю, иначе я бы, наверное, голову ему открутил… Но и не было бы ничего странного в том, если бы у меня были соперники… с такой-то девушкой, как Йоуханна.

— А ты уверен, что Йоуханна Торбьёрдна никак не поощряла?

— Йоуханна..?! Если бы я, отец мой, не знал, что ты говоришь это, чтобы испытать меня, то… Но как тебе такое в голову пришло?

— Торбьёрдн..?! Тот, который зимой вешался из-за отказа, который он от нее получил?

Торстейдн удивленно воззрился на отца; потом они оба расхохотались. На этом весь серьезный разговор закончился.

…Когда они расставались на кряже, Эйидль промолвил:

— Что ж, Стейни. Ты твердо придерживаешься своего намерения, не так ли? Но я могу тебе сказать одно. Это будет чертовски трудно.

— Да, мальчик мой, это будет чертовски трудно, даже если бы я и захотел попытаться чем-то вам помочь. Ты только задумайся: Боргхильдюр, Торбьёрдн, Сетта из Бодлагардара и, конечно же, сам дьявол вместе с ними. Скверные противники!.. И запомни одно: если любишь Йоуханну, то не отлучайся из дому подолгу за один раз. Занимайся за раз только одной норой, а потом приходи домой. Ты знаешь, я часто уезжаю, и не все, что происходит тогда, мне по душе.

Они расстались, и Торстейдн побежал вприпрыжку через перевал к Хейдархваммюру. Ему было так легко, что, казалось, он может летать.

А вот у Эйидля был кислый вид, когда он повернул обратно — не к дому, а дальше по округе. Все окончилось совсем не так, как было намечено. Торстейдн переубедил его, а не он Торстейдна. Что сказала бы Боргхильдюр, если бы узнала? И опять он поскреб в затылке над этим «трудным делом».

Однако он никогда не был так доволен своим Стейни, как сейчас.

Такое приветствие получил Финнюр из Бодлагардара от Хадлы из Хейдархваммюра. Он повстречал Оулавюра с овцами на пастбище и пришел с ним вместе на хутор.

Когда Хадла вышла, он устало опирался на пастуший посох. Приветствие огорошило его, и поначалу он не знал, куда деваться. Однако воспринял он его радостно.

— Скоро целый год, как ты сюда не заходишь. Едва встречаемся, а еще соседи!.. Как по-твоему? Но теперь ты должен зайти выпить кофе.

— Мне этого никак нельзя, — промолвил Финнюр, собираясь уходить.

— Что за чушь собачья! Ты должен зайти, про другое и не заикайся. Куда это годилось бы, если бы тебе нельзя было раз в году к нам зайти!

Финнюр не устоял перед этим приглашением и поддался, хоть ему это и было не по нраву.

Хадла проводила его в бадстову. Там сидела Салка с младенцем.

Это был мальчик, он был еще в пеленках. Мальчик был большой и крепкий, но первое, что заметил Финнюр, было то, как непохож он был разрезом глаз на другого ребенка, умершего годом ранее.

— Гляди-ка… Салка нянькой сделалась! — сказал Финнюр, усаживаясь на гостевую кровать.

— Да… никакого спасу от нее нет. Все время хочет с ребенком проводить. А мальчик у нее помалкивает… даже тише себя ведет, чем у меня. Молчит, что бы она с ним ни делала.

Салку отправили на кухню вскипятить котелок. Тем временем Хадла с Финнюром остались в помещении одни, так как Оулавюр вместе с ними не зашел.

— Думаю, мы с прошлой весны не виделись, — промолвила Хадла, — когда я тебя тут, на горе, повстречала.

— Мне эти дни врезались в память, — вздохнула Хадла. — Но я также не могу забыть и того, каким я тебя тогда застала.

— Ну… я приболевший был… еще не оправился после колотья. А когда я болен, меня иногда одолевает уныние.

— Может, ты и правду говоришь. Но что-то с тобой тогда, во всяком случае, происходило. Ну а как тебе зимой жилось?

— Не знаю, что про это и сказать, — грустно отозвался Финнюр. — Этой зимой я оставался на хуторе один чаще, чем прежде… и тогда мне было намного менее скучно.

— Намного менее..? — переспросила Хадла, но потом признала, что это могло быть правдой. Бывает и так.

— Мне никогда не скучно, когда я один, — прибавил Финнюр. — Я и сейчас на хуторе один — если это можно назвать хутором. Кухонная пристройка зимой повалилась под тяжестью снега, да и все остальное разваливается. Когда-нибудь рухнет и бадстова и пришибет всех, кто в ней внутри… Да уж, это было бы еще не самое худшее.

— Внизу, в поселениях. Ее уже полмесяца дома нет.

— Но почему же тогда ты время от времени к нам не заходишь, когда ты один и тебе нечем заняться? Между хуторами не такой уж долгий путь.

— Не, я из дома редко выхожу… тем более, сюда.

— Почему же нет? Разве так сложно представить, что нам будет приятно, если ты и зайдешь разок-другой? Здесь тоже одиноко.

Финнюр промолчал. В это время Хадла его рассматривала. Он был больше всего похож на покойника, несколько недель пролежавшего в своей могиле. Его усталость не была притворством. Хадла была убеждена, что он отнюдь не полон сил.

— Ты вот сказал, «тем более, сюда». Почему же тебе нельзя приходить сюда?

— Ты говорил в том году, что Сетта тебе это запретила. Что я ей сделала? Почему тебе нельзя со мной разговаривать? Она боится за тебя из-за меня?

— Не знаю… Она тебя боится… или ты ей не по душе. Не знаю, в чем дело. Но она мне запретила сюда приходить… запретила даже словом с тобой перемолвиться… и на улице тоже!

— Я думаю, ты мог бы сюда заходить просто так, когда тебе захочется, пускай даже она это и запрещает.

— Этого я не знаю… думаю, дьявол ей скажет… Она знает все, чем я занимаюсь, что в доме, что вне его… снится ей это по ночам или нет, про то не скажу. Но из-за этого она все время бдительно за мной следит и никогда мне не доверяет. Мне, в сущности, все время кажется, что она передо мной стоит. Я уверен, она меня обвинит, когда домой придет, что я сегодня сюда заходил.

Хадла смотрела на Финнюра и не могла слова вымолвить от удивления. Они оба немного помолчали.

— Послушай, Финнюр… скажи мне одно… но только правду скажи.

— Но, может быть, когда-то она тебе нравилась?

— Твои дети живы? Тебе никогда не хотелось их повидать?.. Ты вообще когда-нибудь их видишь?

— Перестал хотеть видеть своих детей? Ты в своем уме?

— Но почему же ты не уйдешь от этой… хочется сказать, проклятой старухи, раз уж вы не женаты?

— Этого я не могу. Я про это часто думал. Но не могу.

Слезы покатились по щекам Финнюра. Но он взял себя в руки, посмотрел на Хадлу и произнес твердо и искренне:

Хадла приблизилась к нему и проговорила тихо и мягко:

— Помнишь, что ты сказал мне в том году? «Тяжелее всего те печали, которые мы скрываем от всех»… Посмотри на меня. Ты можешь мне довериться и поведать свою тайну.

— Тогда придется мне докопаться до нее самой. В ваших отношениях с Сеттой что-то кроется, что держит вас вместе… И это что-то дурное.

Финнюр словно просветлел. Он выпрямился и четко и без колебаний ответил: нет.

— Тогда это что-то другое… не намного лучше. Какая-то причина тут есть… вероятно, преступление.

— Почему ты так думаешь? — тихо произнес Финнюр, глядя себе под ноги.

— Сетта – воровка, а ты — воровской сообщник, не так ли?.. Рассказывай все как есть. Я тебя в руки людям не сдам… но попытаюсь тебе помочь.

— Ты несамостоятельный и малодушный и сделался орудием в ее руках. Бедняга Финнюр! Да поможет тебе всемогущий Господь. Из-за этого ты и плачешь, когда ты один… Разве это не правда?

Финнюр принялся плакать, так что было едва слышно, что он говорил.

…Тут со двора донеслись голоса. Оулавюр явился с гостем. Это был Свейдн из Хваммюра.

— Свейдн из Хваммюра пришел! — произнес он. — Значит, и простофиля вот-вот заявится. Наверняка норы пойдут искать.

— А вот и Финнюр из Бодлагардара, — промолвил Свейдн. — На ловца и зверь бежит. Он может нам норы на пустоши указать.

Финнюр попытался изобразить на лице радость.

— Я далеко не ходил… Но на одну наткнулся… неподалеку от Бодлагардара.

— Это там, с края впадины, на лугу к югу от Тривёрдюхольта… Но Бога ради, не говорите, что я вас туда направил. Я думаю, это Сеттина нора.

…Когда все гости ушли и супруги из Хейдархваммюра остались одни, Хадла заговорила с Оулавюром и была более ласкова, чем ей было свойственно:

— Если хочешь кое-что для меня сделать, Оулавюр, то как можно меньше общайся с этими из Бодлагардара… Я бы предпочла, чтобы ты вообще туда не ходил.

Оулавюру это показалось несколько странным.

— Знаю… хотя мне никто не говорил. Я это знаю наверняка. Это воровской притон.

— Что за чушь собачья! Дорогая моя, не вздумай это никому ляпнуть!

«…И я видел одного молодца: он стоял в дверях и натягивал рукавицы. А другой все ходил между хлевом и навозной кучей», — сказал Греттир, сын Асмунда, о людях с Шумного Двора14.

Как бы он выразился, если бы увидел, сколь чувствительны к холоду некоторые из нас, добившихся в жизненной борьбе условий получше, чем у многих других?

С другой стороны, не так уж невероятно, что лицо его прояснилось бы, если бы он присутствовал рядом с теми, кто забрасывает свой рыболовный крючок на глубоководных банках в зимние морозы, или с теми, кто сторожит своих овец в метель в разгар торри, а быть может, не в последнюю очередь и с теми, кто лежит в засаде у лисьей норы в весеннюю непогоду.

…Торстейдн со Свейдном отыскали нору по указаниям Финнюра. Она была новая, и вокруг нее все еще только начало зарастать, из чего Торстейдн сделал вывод, что лисица прожила там не более трех-четырех лет. Но прежде он эту нору никогда не видел, а из-за местоположения найти ее было сложно.

Около норы валялось несколько крыльев луговых птиц и одна ягнячья шкура. Кости были тщательно обглоданы. По внешнему виду этих останков можно было судить, что лисица залегла уже давно. Должны были показаться лисята.

Они устроились у норы, исходя из того, что им придется пролежать там несколько дней. Они нарвали на холме мха, чтобы им прикрыться, и сложили перед норой небольшой бруствер. За ним они залегли, направив ствол ружья на самый широкий вход в логово.

Торстейдн считал наиболее разумным подниматься на ноги как можно меньше. Нельзя было угадать, насколько «хозяевам» понравится видеть постоянно бродящих вокруг своего жилища людей и не захотят ли они вообще перебраться в другие места. Поэтому им приходилось по большей части держаться на месте и вести себя тихо, чтобы как можно меньше привлекать внимание к своему присутствию там.

В первую же ночь им повезло. На рассвете из норы показалась темно-коричневая морда, которая на время замерла там, принюхиваясь. Потом появилась голова и осмотрелась, однако туловище вылезало из дыры долго. Оно было длинное и узкое, с некрасивой шерстью. Плутовка отряхнулась от земли и принялась принюхиваться к следам Торстейдна и Свейдна, оставленным ими у входа в логово за день до этого. Самих людей она не замечала. Торстейдн не решился позволить ей уйти, хотя можно было наверняка рассчитывать, что вскоре она явится обратно к своим лисятам, и, когда момент показался ему подходящим, прогремел выстрел. Лисица подскочила в воздух и опрокинулась на спину. Когда она снова поднялась, то волочила за собой обездвиженный зад. Тем не менее, она попыталась из последних сил заползти обратно в нору к своим лисятам. Но тут Свейдн поднялся из своего укрытия и схватил ее за хвост, как раз когда тот исчезал в норе. Когда он вытащил лисицу наружу, та была мертва.

Следующей задачей было достать из норы лисят. Торстейдн был уверен, что они уже достаточно взрослые и их легко будет выманить, а если это не удастся, придется выкурить их из норы дымом.

Весь день и часть следующей ночи они пытались выманить лисят. Свейдн обладал тем полезным качеством, что умел подражать голосу любого создания, в том числе лисицы. Скверная это была работа и неприятная — ложиться на сырую землю возле входа в логово и вдыхать его смрад. Свейдн, однако, не позволил этому себя остановить и стойко продолжал говорить в нору на лисьем языке. Он взвизгивал с материнским авторитетом в голосе и пробовал также материнскую ласку, но ничего не помогало. Малыши в логове не поддались на обман; они не привыкли к тому, чтобы их мама звала их наружу, на холод.

Поздно вечером, когда Торстейдн со Свейдном снова забрались в свое укрытие, утратив всякую надежду добраться в этот раз до лисят, они случайно заметили темные комки, катившиеся по склону от входа в логово как швыряемые ветром коричневые клочья шерсти. Они быстро вскочили и обнаружили четверых выползших из норы лисят.

Им было нетрудно схватить этих детенышей, едва умевших ползать. Однако брать их голыми руками было опасно. Зубы у них были острые, как иголки, и своей обороной они сделали бы своему роду честь.

Теперь оставалось добраться до самого «хозяина».

Лисят привязали веревкой у входа в логово. Там они могли завывать и буйствовать, сколько им заблагорассудится. Таким образом можно было заставить лиса подойти поближе.

Прошла ночь, прошел также и день, и началась следующая ночь, а лис так и не показывался. Лисята жалобно выли, жалуясь на свою жизнь; да они уже и оголодали с тех пор, как лишились матери.

Холодная погода держалась с тех пор, как они пришли к норе. Теперь же еще заметно похолодало, и пошел снег. Земля под ногами по большей части была обнажена, и лед местами сошел. Снежные хлопья оседали на былинки и вереск и превращались в слякоть, капавшую на корни большими, тяжелыми каплями. С ходом ночи снегопад усилился, и земля вся побелела. Толстый слой снега покрыл товарищей, и влага из почвы собралась в их убежище. Но теперь необходимо было вести себя тихо. Торстейдн был убежден, что лис крадется где-то поблизости.

— Попытайся уснуть, Свейдн. Мне, само собой, придется попросить тебя подежурить вторую половину ночи, если чертова зверюга еще не явится. Это, разумеется, матерый лис с нечистой совестью, раз он такой осторожный.

— Мне адски холодно, — сказал Свейдн, едва сумев выдавить это сквозь сведенные морозом челюсти. — По-моему, дружище, я лежу в самой что ни на есть луже.

— Охотно верю. Я тоже в ней лежу. Но теперь или пан, или пропал, дружище… наберись злости, она согревает. Плут скоро явится навестить своих лисят; он их слышит. Нехорошо будет прийти домой без лиса.

— Да, конечно… Черт, но как же холодно. Думаю, я за ночь окочурюсь.

— Окочуришься, когда и мороза-то нет? Не вздумай кому-нибудь такое ляпнуть! Вот что, натяни-ка на себя мою куртку, в ней согреешься. Только не позволяй снегу с нее ссыпаться… смотри за этим как следует! Этот слой снега — настоящий подарок, он нас скрывает лучше, чем что-либо другое… Вот так… а теперь заткнись и засыпай! Потрогай, как мне жарко. Это потому, что я сжал зубы и ругаюсь молча. И тебе нечего так зубами своими стучать, ты так лиса вспугнешь. Укладывайся давай!

Торстейдн не спал и пристально вглядывался в темноту и метель. Лисята у норы завывали в полудреме. Они перестали выть в голос, перестали натягивать свою веревку или пытаться ее перегрызть. Они свернулись клубочками в снегу и дрожали от холода.

Торстейдн чувствовал себя неплохо. Сейчас, как и обычно, он улыбался своим мыслям. Хоть он и внимательно осматривался вокруг, мыслями он был дома, в Хваммюре, рядом со светловолосой, худощавой девушкой, которая сейчас крепко спала там. Он видел ее голову на белой подушке. Страх и тревога были на ее лице, и с губ ее во сне срывались вздохи. Лицо было почти таким же белым, как и подушка. Он наклонился к ней и поцеловал ее.

Он вспомнил, как отец говорил, чтобы он не отлучался из дому подолгу за раз. Сейчас он уже отсутствовал дома трое суток. Было ли это слишком долго?

А его отец! Его лицо прояснилось от одной только мысли о нем. Никогда он не сознавал столь же ясно, какой хороший у него отец.

…Посреди ночи он разбудил Свейдна, сказав, что теперь собирается вздремнуть сам.

Свейдн приподнялся на локте, стуча зубами. Торстейдн уже также начал сильно замерзать, с тех пор как лишился куртки.

— Тут же меня буди, если увидишь, что явился вожак.

— Не, оставь себе, только двигайся как можно, как можно меньше.

…Торстейдн быстро провалился в сон. Но как только он заснул, Свейдн толкнул его.

— Вон он, че-че-чертяка! — вырвалось у него сквозь зубы.

— Где? Где он? — спросил Торстейдн, подскакивая и протирая глаза.

— Вон там! — заикаясь выговорил Свейдн, указывая на лужайку перед логовом.

Торстейдн моментально проснулся. Он схватился за ружье и посмотрел туда, куда указывал Свейдн. Там приближался лис, волоча мертвую птицу.

— Придется ему, бедняге, подойти поближе, чтоб мы устроили ему прием. Вот он кладет птицу. Неужто дальше идти не изволит? Вот он припадает к земле. Но как же он мордой на Торбьёрдна похож!

Веселье светилось в глазах Свейдна сквозь слезы от холода. Теперь он не сомневался в победе.

Лис время от времени клал птицу на землю, замирал, вытягивал голову и подозрительно смотрел в сторону логова. Было видно, что он чует оттуда недоброе. Потом он снова брал птицу и крался, повесив хвост, еще несколько шагов.

Торстейдн прицелился в лиса и провожал его движения дулом ружья. Тот еще едва подошел на расстояние выстрела. Но как только лис в очередной раз положил птицу и вытянул голову, то получил пулю под лопатку и рухнул на землю мертвый.

Теперь больше не было нужды валяться во влажном мху. Товарищи были рады движению, так как уже закоченели от холода. Свейдн пошел за лисом, а Торстейдн тщательно замотал затвор ружья.

— Отвяжи-ка этих никчемных лисят, — сказал Торстейдн Свейдну, когда тот принес лиса.

— Думаю, у меня не получится… я так чертовски замерз.

— Ладно, сам сделаю. Тащи мешок с едой… еду заверни в мою куртку… Посадим лисят в мешок и отнесем их живыми домой. Кто знает, может «спекулянт»15 их купит.

Потом они пустились в путь и шагали споро, чтобы прогнать дрожь. Также их радовала мысль об утреннем кофе в Хейдархваммюре.

Глава 5

Теперь повествование переносится в Хваммюр.

Когда Торстейдн со Свейдном ушли из дома, была среда. Эйидль отправился в поездку по хреппским делам и остаток недели дома не появлялся.

На следующее воскресенье погода была тихая и мягкая, со снежными шквалами, сменявшимися солнцем. Наступившие на неделе весенние заморозки закончились.

Хваммюрские работники пошли в тот день пешком в церковь — все, кроме Торбьёрдна. Работницы остались дома.

Торбьёрдн стал словно другим человеком с зимы, когда он предпринял попытку покончить с собой, о которой рассказывалось ранее. Теперь он вовсе не желал умирать. Теперь все его помыслы было устремлены к новому хозяйству и счастью в браке.

Он, конечно, по-прежнему понимал, что Йоуханна не желает ни слышать его, ни видеть, что она любит другого и беременна от него. Но Боргхильдюр взялась похлопотать о его деле и даже пообещала обеспечить ему девушку — под определенные условия. Он положился на это обещание и потому сам ничего не предпринимал.

Вообще-то Торбьёрдну Йоуханна уже и близко не нравилась столь же сильно, как прежде, когда он к ней сватался. Теперь им двигали иные чувства, помимо одной лишь любви. Ему казалось неприятным, если станут говорить, что такая неимущая девушка как Йоуханна посмела его отвергнуть. Как будто бы он не был более чем достоин ее!.. Во-вторых, взять в жены Йоуханну в сложившейся ситуации было практично. Это означало не больше и не меньше, чем заполучить власть разом над всеми хваммюрскими хозяевами — и над Боргхильдюр тоже — и сделать их обязанными себе по гроб жизни… Вдобавок, насколько он понимал, Йоуханну он тоже сделал бы обязанной ему. Разумеется, затея с браком Торстейдна была безнадежна; об этом Боргхильдюр должна была позаботиться. А когда Йоуханну оставят все надежды, именно он подхватит ее в падении. Чем не подвиг ради любви?

…Обычно считается преступлением, если мужчина применяет насилие по отношению к женщине, пускай даже временно; а вот что преступлением не считается, так это принуждать женщину к браку с мужчиной, которого она не любит и который ей отвратителен. Таким образом состоялись тысячи браков… Так обращаются отцы со своими дочерьми, братья со своими сестрами и опекуны со своими подопечными. Этому насилию пастор дает свое благословение, а государство — свою защиту.

Торбьёрдн воспитывался в такой «морали», также как и другие. Это ему настолько примелькалось, что он не видел в этом ничего заслуживающего внимания. Ему никогда не приходило в голову использовать против Йоуханны силу; с этим его совесть не справилась бы. А вот принять то, что ее принудят пойти за него — или сделать это самому — это казалось ему само собой разумеющимся и естественным, и не в последнюю очередь, когда ее хозяйка и приемная мать в некотором роде полагала, что так будет для нее же лучше.

После того, как работы по хозяйству в воскресенье были закончены, Йоуханну позвали в гостиную. Там уже находились хозяйка Боргхильдюр и Торбьёрдн.

Как только Йоуханна вошла в гостиную, Боргхильдюр подошла к двери и заперла ее на два оборота.

Тут Йоуханна поняла, что должно было произойти, и смертельно побледнела. Боргхильдюр указала ей садиться на стул возле окна, у торца стола. Сама она стояла возле стола, а Торбьёрдн присел на сундук неподалеку.

Йоуханна была в своих воскресных одеждах, в обшитых кантом башмаках, но без чепца, и прическа была сделана в спешке. Лицо у нее было худое и осунувшееся. Все платье было распущено в поясе, но все равно облегало ее самым тесным образом.

Боргхильдюр была также одета лучше, чем обычно. Она была дородна и осаниста, лицо решительно, а брови нахмурены. Бородавка на щеке выглядела безобразно. Она сжала губы, так что те побелели, и складки вокруг рта показывали, что она намерена претворить в жизнь то, что задумала.

— Дорогая Йоуханна, — чрезвычайно ласково промолвила она. — Мне сказали, что Торбьёрдн зимой добивался твоего расположения, но ты его отвергла. Это так?

— Да, — произнесла Йоуханна столь тихо, что было едва слышно.

— Тебе кажется, что Торбьёрдн тебя не достоин?

— Я не хотела этому верить, когда услышала. Я поверить не могла, Йоуханна, что ты такая… А ведь это человек, которого ты знаешь, человек, который, как тебе известно, проявил себя по отношению к нам, твоим хозяевам, лучше всех. Как же тебе могло прийти в голову, что тебе достанется кто-то получше? Он человек состоятельный, работящий и хозяйственный… прекрасный человек.

— Ты должна руководствоваться здравым смыслом, девочка моя. Я абсолютно уверена, что в тебе проснется любовь к нему, и с ходом времени будет все крепчать. Есть ли какой-либо смысл тебе отвергать такого человека? Подумай о себе самой. Кто, по-твоему, захочет взять тебя в жены — совершеннейшую голодранку, притом с довольно слабым здоровьем? Разве тебе не кажется свидетельством подлинной любви такого человека как Торбьёрдн, если он на это согласен? Разве ты не способна оценить в нем подобное чувство? Ничто другое им не движет, ведь удачную партию он заполучить в состоянии. Что, по-твоему, станется с тобой, бедняжка, если ты отклонишь такое предложение? Нет… Ты этого не сделаешь. Ты ведь такая разумная девушка.

— Я не могу иначе… я его не люблю. Я люблю другого.

Лицо Боргхильдюр потемнело, но она сдержалась.

— Не заводи снова эту чушь! Ты должна научиться любить этого человека — который любит тебя. Он возьмет тебя в жены и станет тебе хорошим мужем; это он мне пообещал, и он это исполнит, иначе ему придется иметь дело со мной… Но в этом не будет нужды. Он идет на это осознанно, и ты можешь рассчитывать, что тебе с ним будет хорошо.

Тут уж Йоуханна не могла больше этого вынести. Она привалилась к краю стола, прижавшись лбом к руке, и принялась плакать.

Боргхильдюр сделалась еще ласковее, чем прежде.

— Поверь мне, Йоуханна. Ты же знаешь, я хочу лишь, чтобы было как лучше для тебя. Думаешь, я посоветую тебе дурное?.. Я тебя, можно сказать, воспитала, и ты мне почти как дочь. Разве не так? Ты была хорошим и послушным ребенком и была мне дорога. Может быть, я плохо с тобой обходилась?.. Ну да, иногда я бывала строга, но таков уж мой характер. Я ведь делала это с благими намерениями. Ты должна меня за это простить. Подумай обо всем том, что я старалась для тебя делать… всем том, что я дала тебе, пытаясь порадовать тебя и помочь тебе!.. Думаешь, мне нет до тебя дела?.. Йоуханна, дорогая! Я желаю тебе только добра. И теперь я прошу тебя, прошу как дочь, выйти за этого человека.

Она мягко дотронулась пальцами до руки Йоуханны, чтобы привлечь ее внимание и придать значения своим словам.

Йоуханна вскочила на ноги, словно ее укусила гадюка. Она встала у стола, словно приготовившись к защите, и устремила взгляд на Боргхильдюр. Слова полились из нее со жгучей запальчивостью.

— Ты не понимаешь, о чем ты меня просишь. Не могу я за этого человека выйти, потому что не люблю его. Я ему самому это говорила. Я люблю другого, я с ним помолвлена. О, если бы только он был тут!.. Тогда я не стояла бы здесь, одинокая и беззащитная.

Боргхильдюр сдвинула брови, ее губы побелели, а волоски на бородавке встопорщились. Но она сдержалась. Йоуханна продолжала:

— … Ты не понимаешь, что творишь. Ты собралась принудить меня выйти за человека, которого я не люблю… который мне противен, которого я почти ненавижу. И это материнская забота!

— Следи за тем, что ты несешь, девчонка! — сказала Боргхильдюр, повысив голос.

— Я никогда этого не сделаю, никогда! — Йоуханна сжала кулак.

— Ну ты и расшумелась! А ну, прекрати, девчонка. Ты же не собираешься на меня наброситься!

Боргхильдюр произнесла это с таким ироничным спокойствием, что Йоуханна сдалась. Она привалилась к краю стола, в той же позе, что и прежде, и выдохнула:

Охватившие ее рыдания были теперь еще более жгучими, чем в первый раз.

Боргхильдюр оперлась о стол рядом с нею, скрестив руки на груди, но до нее не дотронулась.

— Я обладаю над тобой материнской властью, девочка моя, но не собираюсь ею пользоваться. Я надеюсь, этого не потребуется. Но послушай, что я сейчас скажу. Слышишь меня?

Йоуханна не могла ничего ответить из-за слез. Она вся дрожала и сотрясалась от рыданий.

— Ты знаешь, каково твое положение, девчурка моя. Я не собираюсь требовать от тебя рассказать мне, как так получилось. Но я хочу обратить твое внимание вот на что. Как ты собираешься поступить с ребенком, если он выживет? Как собираешься о нем заботиться? Об этом ты подумала? Кто бы ни был его отец, ответственность нести тебе и обеспечивать его жизнь тоже… Так вот, Торбьёрдн намерен взять этого ребенка к себе вместе с тобой. Он мне это обещал. Ты, конечно, и за это ему не благодарна?

Боргхильдюр немного подождала ответа, но Йоуханна могла лишь стонать и плакать.

— Из тебя сделали игрушку, девочка моя, как из какого-нибудь несмышленыша. Теперь ты видишь последствия. Тебя соблазнили и совратили… а когда дойдет до дела, ты останешься одна с внебрачным ребенком. Ты не первая, с кем так обошлись. Увы. Но не так много есть девушек в твоем положении, у которых имеется столь же легкий выход из затруднения! Подумай же об этом. Неужто ты не полюбишь того, кто любит тебя столь сильно, что вызвался взять тебя в жены, попорченную и обесчещенную, и быть отцом твоему ребенку?

— Торстейдн… Торстейдн… Торстейдн! — простонала Йоуханна сквозь рыдания. — О, Боже… Боже… помоги мне!

Плач комом засел у нее в горле, и грудь ей сдавило. Она едва могла вдохнуть.

Торбьёрдн все это время просидел молча, глядя себе под ноги и не присоединяясь к беседе. Теперь он медленно поднялся на ноги и подошел к Боргхильдюр. Его лицо выражало сострадание.

— Прекрати… прекрати это, — тихо сказал он.

Боргхильдюр сделала ему рукой знак. Это было указание ему держать себя в руках. Сама она действовала не спеша и каждое слово произносила с величайшим спокойствием. В ее голосе даже звучала редкостная снисходительность.

— Если ты говоришь про моего Торстейдна, то дела твои плохи, бедняжка! Никогда ему не бывать твоим мужем!.. Неужто ты такая дура, чтобы даже думать про такое! Нет, Йоуханна, не верю я тебе. Он отцом твоему ребенку ни за что не станет, на это ты можешь рассчитывать. Он не позволит тебе запятнать свою репутацию… а она ему пригодится. Потому что ему уготована другая, более почетная партия. Мы, его родители, намерены это осуществить прежде, чем выпустим его из рук. Тебе не удастся ее загубить.

Йоуханне казалось, ее сердце вот-вот разорвется.

— Прекрати, прекрати, — прошептал Торбьёрдн. — Не хочет она за меня… и не будем больше об этом.

— Слышишь, Йоуханна! Он не может вынести твоих слез. Но ты все равно не веришь, что дорога́ ему!.. Он готов скорее пожертвовать своими чувствами, чем допустит, чтобы тебе было плохо. Вот за какого человека я хочу, чтобы ты вышла. Этот человек игрушку из тебя не сделает.

Боргхильдюр немного подождала, позволив плачу сломить ее еще больше. После этого она чрезвычайно ласково положила руку ей на плечо.

…В теле у людей и животных проходят тончайшие нити, которые мы называем нервами. Кое-что об их природе нам известно, еще о чем-то мы догадываемся, но большая часть от нас, по-видимому, скрыта.

…Пока Боргхильдюр касалась рукой плеча Йоуханны, по ней словно распространилось что-то и охватило ее всю. Она не могла оказать сопротивления, не могла выстоять, не могла пошевельнуться. Оно было тяжелое, как свинец, и медленно-медленно просачивалось по жилам и нервам, словно яд. Одновременно с этим последние остатки ее независимости и способности сопротивляться слабели и отмирали.

Никто из них не знал, что происходит. Но работа продолжалась медленно и непреклонно, шаг за шагом. Боргхильдюр словно слепым природным чутьем почуяла, когда пришло время ей внести заключительный штрих в свою работу.

— Одумайся же, Йоуханна! Ты знаешь, я желаю тебе добра.

Йоуханна не ответила, только застонала, словно боролась со смертью.

— Пожалуйста, сделай то, о чем я тебя прошу, дитя мое. Не отвергай своего счастья. Прими сватовство Торбьёрдна.

— Ладно, — послышалось сквозь стоны, очень тихо.

— Ты сказала «ладно»? Вот и правильно. Значит, выйдешь за него?

— Йоуханна, ты ведь не по принуждению это делаешь? — ласково спросил Торбьёрдн.

Боргхильдюр взглянула на него сердито, но и с победной ухмылкой, словно хотела сказать: «Победа все равно уже одержана, хоть ты и постарался все испортить, дуралей».

Йоуханна ничего не ответила, но безвольно дала ему себя обнять. Торбьёрдн медленно поднял ее голову за подбородок и заглянул в мокрое от слез лицо. Однако он ее не поцеловал — не посмел.

— Ну вот. Оставь ее ненадолго в покое, дай ей прийти в себя, — промолвила Боргхильдюр. Потом она открыла дверь и выпустила Торбьёрдна.

Йоуханна опять приникла к столу и продолжала плакать.

Когда Боргхильдюр снова подошла к окну, то увидела, что налетел густой буран. Двор побелел от снега. Теперь буран уже успокаивался, и сквозь метель начало проглядывать солнце.

А из пурги показались два человека. Никто их не видел, даже собаки, пока они не вошли сейчас во двор.

Боргхильдюр была изумлена, но не подала виду. Пришедшие оказались Торстейдном и Свейдном.

Никто не ожидал увидеть их так рано. Теперь же по хутору моментально распространилась весть о том, что они пришли домой с четырьмя живыми лисятами.

Борга вприпрыжку пронеслась по проходу и выбежала во двор, чтобы посмотреть на эту новинку.

Свейдн дал ей заглянуть в мешок, где сидели лисята. Оттуда исходил смрад логова, а на дне сплошным комом лежали лисята, свернувшиеся друг вокруг дружки. На нее уставились искры угольно-черных глаз, но когда она потянулась к ним, собираясь погладить, сверкнули крохотные голубовато-белые клыки, и маленькие комочки принялись пытаться рычать.

— Ой, какие красивые! — восхищенно проговорила Борга.

…Торстейдн направился со своим ружьем в гостиную. Там он обычно хранил его, так как туда мало кто заходил. Но у двери в гостиную он повстречал свою мать.

— Ну, здравствуй, мой любимый! Как же вы удачно сходили!

Торстейдн в ответ на приветствие промолчал. Она показалась ему какой-то странной.

— Давай-ка я возьму твое ружье. Отнесу его в гостиную. А ты скорей иди в бадстову, снимай с себя мокрое. Думаю, тебе это не помешает! Разве там не холодина была?

— Ружье я сам отнесу, — сухо произнес Торстейдн. — В нем два патрона.

— Торстейдн, Торстейдн… помоги мне! — в порыве отчаяния воскликнули в гостиной, заколотив при этом в дверь. Йоуханна узнала голос своего возлюбленного.

— Что такое… что такое? — вскинулся Торстейдн, изменившись в лице.

Боргхильдюр также переменила выражение лица. Ласковость пропала, а ее место заняла суровая и злобная усмешка.

— Ну что ж, пожалуй, лучше тебе на нее посмотреть… всю зареванную! — сказала она и распахнула дверь.

— Что здесь произошло? — резко спросил Торстейдн, глядя то на Йоуханну, то на свою мать.

— Какое тебе дело? Какое тебе дело до этой девушки?

По лицам матери с сыном было видно, что уступать друг другу они не собирались.

— Ей совершенно ничего не сделали… кроме хорошего.

Йоуханна не могла ничего ответить из-за слез.

— Что ты сделала Йоуханне, мама? Я желаю знать.

— Тебя это не касается! — прошипела Боргхильдюр ему в лицо.

Торстейдн поставил ружье, положил руку на плечо Йоуханне и впился глазами в свою мать:

— Тут придется иметь дело со мной, мама. Эта девушка — моя невеста.

Боргхильдюр расхохоталась так громко, что в гостиной все зазвенело:

— Ха-ха-ха, твоя невеста!.. Твоя невеста, ха-ха-ха-ха!.. Да уж, а все же она теперь с Торбьёрдном помолвлена.

Торстейдн замер, словно громом пораженный. Йоуханна медленно высвободилась из его рук.

— Это правда, — выдохнула она. — Твоя мать так на меня надавила.

— Это вздор, — спокойно проговорил Торстейдн. — Первое слово дороже второго. Где Торбьёрдн?

— Что тебе от него надо? — бросила Боргхильдюр.

— Думаешь, удастся заставить его отдать тебе ее обратно! Нет уж, Стейни… Тогда тебе придется иметь дело со мной.

— Мне все равно, с тобой иметь дело или с ним. Но Йоуханну вы у меня не отберете. Она моя. Она давно уже со мной помолвлена, и это моего ребенка она носит под сердцем.

Боргхильдюр снова расхохоталась все так же громко, однако хохот стал еще более злобным:

— Ты уверен, что этот ребенок твой… а не Торбьёрдна… или твоего отца? Чего и ожидать от… такой-то девки!

Она произнесла это с пронизывающей язвительностью, указывая при этом на Йоуханну.

В Йоуханну словно вонзили нож; она вскрикнула, покачнулась и осела бы на пол, если бы Торстейдн не подхватил ее и не поддержал.

— Мама! — было единственным, что он смог сказать.

— Как будто бы никто не знает, что она всю зиму с Торбьёрдном заигрывала, в перерывах между свиданиями с тобой. Твоя невеста, ха-ха-ха!

— Это неправда!.. это ложь! — слабым голосом воскликнула Йоуханна и топнула ногой на Боргхильдюр. — О, Торстейдн, Торстейдн… не верь ей.

Торстейдн стоял ошеломленный и пребывал в нерешительности. Сначала он посмотрел на свою мать. Могло ли оказаться, чтобы кто-нибудь нес бесстыдную ложь с такой наглостью? Потом он взглянул на Йоуханну. Он никогда не видел ее такой подавленной плачем и душевной мукой. Все счастливые мгновения, которыми они наслаждались вместе, молнией пронеслись в его мозгу. Лишь однажды она плакала при нем; это было, когда она утратила свою невинность в его объятиях. Он все еще слышал ее мольбы, ее страх и тревогу, перед тем как она уступила. Теперь этот случай ясно стоял у него перед глазами свидетельством ее любви — теперь, когда непомерный груз их общего проступка лежал на ней одной.

— Торстейдн, Торстейдн, не верь ей! — все еще звучало в его ушах, словно сквозь сон. Нет, нет, он не верил матери. То, что она сказала, было ложью и клеветой. Кровь прилила ему к голове. Сжав кулак, он подошел прямо к своей матери и заорал:

— Да..? — произнесла Боргхильдюр, ухмыляясь, и попыталась не отступить.

Лицо Торстейдна раздулось от гнева, губы дрожали, костяшки в сжатом кулаке побелели.

— Это ложь, вопиющая ложь… твоя, Торбьёрдна или Сетты из Бодлагардара. Я не знаю, кто из вас бо́льшая сволочь!

Боргхильдюр отступила от него к стене. Там она остановилась и впилась в него глазами.

Пока Торстейдн колебался, у нее затеплилась надежда, что ее слова возымеют на него действие. Теперь, когда ничего не вышло и он поверил Йоуханне, а не ей, ее охватил страх перед ним. Раньше она никогда не видела его в гневе. Она никогда не подозревала, что он, спокойный человек, обладает таким характером. Она смотрела на поднесенный к ее носу кулак и на своего сына. Она побледнела, но ее лицо посуровело.

— Сволочь, говоришь? Стало быть, твоя мать — сволочь!

— Я не знаю, как мне тебя называть. Никогда не думал, что у меня такая мать! Вот как ты использовала время, когда меня не было дома. Ты знала, что, будь я дома, тебе пришлось бы иметь дело со мной. Вы еще и трусы, а не только злодеи. А Торбьёрдн..! Он-то по сравнению с тобой, наверное, просто золото!

— А материнская забота о твоем благополучии тебе и в голову не приходит..!

— Материнская забота, ха-ха! Если она когда и существовала, то я этого не припоминаю. С тех пор, как я повзрослел, она мне была незнакома. Своими дорогами я ходил один, а теперь мне никакая материнская забота не нужна. Теперь я поступлю по-своему. Отца моего ты различными способами согнула и поработила, превратив для него дом в пыточную. Со мной такое не пройдет. Понятно?

— Торстейдн, Торстейдн, думай, что ты делаешь! — промолвила Йоуханна, положив трясущуюся руку ему на плечо. Гнев пугал ее.

— Ударь меня, если посмеешь! Ударь свою мать!

— О, это ты заслужила… ты, что берешь мою невесту, пока я, как тебе известно, мокну и мерзну на пустошах, и принуждаешь ее… пыткой заставляешь помолвиться с другим. Бывает ли бо́льшая подлость?.. А когда затея удалась не полностью, ты в отчаянии пытаешься оболгать ее честь! Ее и… моего отца, ха-ха-ха!.. Вот какая у меня мать!

Торстейдн расхаживал взад и вперед по комнате и благодаря этому чуточку успокоился. Вены сильно и часто бились на его висках, будто готовы были вот-вот лопнуть. Боргхильдюр все еще стояла у стены и дрожала от волнения. Время от времени из ее глаз выкатывались слезы, но выражение лица по-прежнему несло печать несгибаемой суровости.

Внезапно она подскочила и грубо рванула Йоуханну за руку, словно хотела снизать плоть с кости:

— Ты, милочка, меня весной при найме обманула! Ты тогда скрыла от меня, в каком ты положении. Мне такая прислуга ни к чему, которая не в состоянии выполнять свою работу. Вон отсюда! Вон с работы, вон из дома… катись к черту!.. Вон!

— Не прикасайся к ней! — заорал Торстейдн, сжав мать за запястье столь крепко, что вся сила покинула ее руку. Боргхильдюр разжала ее и отпрянула в угол.

— Она так или иначе отсюда уберется. Я ей место подыщу, а здесь ее больше притеснять не будут!

— Вон, пускай катится вон! — взревела Боргхильдюр, посинев от гнева.

— Пойдем, Йоуханна! — сказал Торстейдн, взял ее за руку и вывел из комнаты.

…Казалось, усадьба вот-вот рухнет, когда Боргхильдюр разыскивала кого-нибудь, чтобы тот вышвырнул из дома все принадлежавшее Йоуханне.

Работницам посчастливилось отыскать способ исчезнуть.

Но когда она выносила перину Йоуханны, то встретила в дверях дома маленькую Боргу. Та все еще стояла там над лисятами, которых посадили в пустую бочку.

— Борга, помоги-ка мне. Собери все вещи этой чертовой Йоуханны и вынеси их во двор.

— Только не я, мама, — сказала Борга, отодвигаясь.

Борга не посмела ослушаться. Со слезами на глазах она выносила из дома во двор одежду своей подруги Йохуанны. Ее сундук они с матерью вытащили вместе. Из ее кровати в бадстове выгребли все, кроме стружки. Ее крючок для одежды в углу гостиной остался пустовать.

Боргхильдюр сопровождала свою дочь бранью и понуканиями, пока та этим занималась.

После недавней метели по всему двору была каша из слякоти, и двор превратился в сплошную грязную топь. Борга выбирала для вещей, которые там складывала, самые сухие места, а кое-что положила на коновязный камень.

Когда в доме не осталось больше ничего, что принадлежало бы Йоуханне, Боргхильдюр вышла во двор, чтобы обозреть выполненную работу.

— Думаю, ни к чему для этого проклятого хлама место подбирать! — сказала она и пинками расшвыряла все с туна.

Первым полетело постельное белье, а сверток из одеял скатился с края туна туда, куда выливали помои. Сундук по дороге раскрылся, и все из него повываливалось, в том числе нераскроенное полотно, предназначавшееся на детские одежки. Выходная одежда Йоуханны лежала на коновязном камне. Она сначала угодила в грязь, а после некоторых блужданий полетела с туна — и Боргхильдюр еще плюнула напоследок.

…Пока все это происходило, Торстейдн и Йоуханна брели прочь от хутора, не зная, куда направляются. На туне они встретили ехавшего домой Эйидля.

Эйидль тут же понял, что произошло. Он обратился к Торстейдну, когда тот проходил мимо, шепнув ему:

Глава 6

Торстейдн с Йоуханной двинулись через долину, мимо вершины озера, туда, где дорога разветвлялась. Там они ненадолго присели на камни.

Ярко сияло полуденное солнце. Снежные хлопья от недавнего бурана превратились в большие, чистые капли воды, покрывшие вереск. Капли вперемешку с остатками снега сверкали повсюду, словно на земле лежала усыпанная драгоценными камнями вуаль из дорогой материи. Тысячи преломленных лучей кололи глаза, так что едва можно было поднять голову, и все цвета радуги сверкали как у земли, так и среди облаков, уносившихся с буранами прочь. Природа ласково улыбалась сквозь слезы.

Они были не в состоянии обращать на это внимание и не испытывали радости от этой прекрасной улыбки весны. Йоуханна все еще плакала, но тихо. Она так наплакалась, что больше плакать не могла. Плач ее уже не был тяжек, но она так обессилела, что едва могла идти. Эта остановка была сделана, чтобы она передохнула.

Торстейдн был вне себя от гнева. С тех пор, как он был ребенком, он никогда так не выходил из себя. От этой вспышки ему теперь было нехорошо. Равновесие, годами царившее в его душе, было нарушено столь основательно и столь внезапно, что он не представлял, когда оно сможет наладиться. Боль от перелома едва ли была бы сильнее той, что он ощущал сейчас в своей душе. Ожесточение еще пылало в нем, пыл начал лишь самую чуточку успокаиваться, но в мозгу тут же всплыли обвинения, угрызения совести и какая-то странная тревога, которая прежде была ему незнакома. Это душевное беспокойство грозило его доконать… Он не плакал, но дрожал как веточка.

— Я ужасно выгляжу? — простонала Йоуханна, посидев некоторое время молча.

Торстейдн медленно поднял голову; он словно очнулся. Лицо Йоуханны опухло от плача, и глаза тоже были красные и опухшие. Волосы клочьями свисали вдоль щек, и она пыталась пальцами как-то привести их в порядок.

— Да, это верно. Ты нравишься мне и такая… даже еще больше, чем когда-либо прежде. Иди ко мне! Дай поцелую.

— Почему же не сейчас?.. Нет, именно сейчас. Могу я поцелуями осушить твои слезы? Могу я погладить твое лицо, чтобы плач прошел? Иди! Садись ко мне на колени.

Йоуханна уступила. Он заключил ее в объятия и прижал к себе, словно ребенка, которого нужно утешить.

— Что ты сказал? В Хейдархваммюр? — удивленно промолвила Йоуханна и посмотрела на него.

Она не заметила, как им встретился Эйидль, и не слышала, что он сказал Торстейдну — столь не в себе она была, когда они шли от дома.

— Нет, но… так многие ее не выносят. Почему мне обязательно нужно идти туда? Там так уединенно и одиноко.

В глазах Йоуханны сквозь слезы сверкнула искра.

— Это то, что он только что шепнул мне на ухо.

— Только что..? — Йоуханна будто припомнила что-то, виденное ею как в тумане. Она смотрела в лицо своему возлюбленному и мало-помалу ее лицо прояснилось.

— Послушай… скажи мне вот что… Твой папа на нашей стороне?

Торстейдн улыбнулся. Волны в его душе улеглись, с тех пор как Йоуханна оказалась в его объятиях, так что теперь он мог ей улыбаться.

…Когда они двинулись вверх по кряжу, настроение Йоуханны сделалось под стать погоде. Сквозь слезы улыбалось ясное солнце, а бураны уносились все дальше и дальше.

Она знала, что, хотя Боргхильдюр давно уже удалось сделать для Эйидля пребывание дома невыносимым, дальше этого ее влияние не распространялось. Она не могла принудить его ни к чему такому, чего Эйидль не хотел бы сам, и он поступал по-своему, особенно за пределами дома, как бы она к этому ни относилась.

И от этого известия надежда вновь ожила в ее груди — надежда, озаряющая жизнь и убыстряющая биение пульса.

Теперь она могла подробно поведать Торстейдну обо всем, что случилось перед тем, как он пришел, и попросить у него прощения за свою слабость.

Эйидль вошел в дом и позволил Боргхильдюр осыпать его бранью.

Он уселся на свою кровать в бадстове, взял еду, которую ему наложили утром — потому что его приезда ожидали, — поставил тарелку на колени и принялся есть, пользуясь своим складным ножом. Он, однако, отвечал Боргхильдюр на каждое ее слово — чтобы та не сбивалась с темы.

Боргхильдюр расхаживала по бадстове взад и вперед и не находила себе покоя, продолжая от избытка гнева осыпать Эйидля бранью… Она заявила, что проклятое упрямство Торстейдн унаследовал от отца, также как и проклятую непокорность и глупость, чтобы не сказать больше! Во всем он был подобен ему, а ей — ни в чем… Йоуханна была дрянью. За воспитание и заботу она отплатила так, будто она — самостоятельный человек. Все это было из-за нее. Ей было позволено наряжаться и ходить расфуфыренной, вместо того чтобы стоять у мельницы, как рабыне. Теперь стали видны последствия!.. Торбьёрдн был чертов рохля, малодушный и тупоголовый, одна только вспыльчивость да злоба. Ему было уже не помочь. К несчастью, повеситься ему не удалось; было бы самым большим актом милосердия ему в этом пособить… Так она продолжала распространяться.

Помимо супругов в бадстове не было никого, кроме маленького Свейдна, лежавшего на своей кровати. Ему нужно было поспать после дежурства у логова, но ему не спалось. Тем не менее, он накрылся одеялом и не привлекал к себе внимания.

— По-моему, это за домашнее чтение сойдет, — с иронией произнес Эйидль, когда в пустословии хозяйки выдалась пауза.

Боргхильдюр уловила насмешку. Она за всей этой суматохой напрочь забыла про домашнее чтение. Но сносить, чтобы Эйидль ей об этом напоминал, да еще таким образом, она ни в коем разе не собиралась… Потому она раздулась от нового приступа гнева и завела новую речь.

…Работницы же потратили это время с пользой. Распоряжалась работой маленькая Борга.

Они все высыпали из дома, и старые, и молодые, спустились с края туна, где валялись в беспорядке пожитки Йоуханны, и с особой заботой собрали их.

Каждую одежку отряхнули и почистили, насколько это было возможно. С некоторыми приходилось идти к озеру, чтобы их постирать. Потом все аккуратно сложили и засунули в мешок. То, что вывалилось из сундука, положили в него обратно, и все было устроено как нельзя лучше.

Если бы их застигла за этим Боргхильдюр, они договорились напомнить ей, что во время богослужения по воскресеньям они сами решают, чем им заняться… Тем не менее, им показалось более разумным оставить кого-то в проходе на страже. Только приносимые оттуда известия все время были одни и те же: Боргхильдюр еще и близко не закончила с «домашним чтением».

…Хотя днем поспать Свейдну так и не удалось, вечером он отправился в путь с мешком за спиной, который был больше его самого. Это были связанные вместе одежда и постель Йоуханны, а также ее сундук… Эйидль сумел украдкой сказать ему, куда ему следует направиться.

…Торбьёрдна было не видно весь день, с тех пор как Торстейдн пришел домой.

В Хейдархваммюре в тот день было много дел. Оулавюр с Хадлой собирались крестить своего ребенка. Пробст обещал заехать туда во второй половине дня, по окончании службы.

Хадла не хотела рисковать, везя ребенка в церковь. Для этого прошлогодние события слишком врезались ей в память.

Финнюра из Бодлагардара пригласили быть крестным отцом, а чтобы ему было позволено прийти, хейдархваммюрские супруги пошли на то, чтобы пригласить с ним и Сетту. Она могла тогда подпевать священнику в псалмах при крещении, потому что иначе это было делать некому.

Хадла одела малыша в крестильную рубашку, в которой он утонул с ногами, и сидела, держа его на руках, когда вошли Торстейдн с Йоуханной, и Оулавюр с ними. Сама Хадла была одета в свою лучшую одежду, а Салка была столь «элегантна», что не желала никуда садиться и ни к чему прикасаться, чтобы не запачкаться. Малыш пребывал в самом лучшем настроении и лепетал что-то, играя со своими пальчиками.

Хутор был весь выметен и вычищен. Даже в подушке из хвороста под крышей не было и следов паутины. Оулавюр обломал ветки, торчавшие с потолка дальше всех, и теперь повсюду виднелись белые изломы. Стекла в окнах были целые и чистые, и солнце освещало всю бадстову. Кровати были тщательно застелены, а пол между ними вымыт так, что была видна каждая прожилка в древесине.

По всему дому стоял аромат недавно испеченного хвороста и оладий, а на огне булькал кофейник.

Оулавюра переполняло веселье, а вот Хадла была скорее сдержанна, как будто приход гостей не слишком ее радовал. Торстейдна она знала, так как он часто приходил в Хейдархваммюр, а вот Йоуханну она никогда прежде не видела. В ее бытность там та никогда не бывала на хуторе, а Хадла никогда не спускалась в Хваммюр. Поэтому именно ее Хадла внимательно рассматривала. От нее не укрылось, что здесь случилось некое затруднение.

Под взглядом Хадлы Йоуханна выглядела оробевшей и вот-вот готова была снова заплакать.

— У нас к вам есть дело, успех которого важен для меня. Оно заключается в том, чтобы попросить вас взять Йоуханну к себе и позволить ей немного здесь побыть. Не могу сказать, как много времени для этого потребуется.

Оулавюр посмотрел на Хадлу, и они оба промолчали. Торстейдн помедлил мгновение, ожидая ответа, а потом продолжал:

— Это моя невеста, и… вы сами видите, каково положение. Дома в Хваммюре ей не будет покоя от моей матери. Поэтому я вынужден ее куда-то пристроить.

Снова воцарилось молчание. Оулавюр все ждал, чтобы ответила Хадла.

— То, что она окажется для вас обузой, — промолвил Торстейдн, — я оплачу. Я позабочусь, чтобы вам не вышло ущерба за эту услугу.

— Само собой, мы попробуем, — сказал Оулавюр. Ему показалось неуместным продолжать отмалчиваться в ответ на эту просьбу.

Оулавюру было приятно выполнять людские просьбы, если он мог. Сыну хреппского старосты не нужно было быть замешанным для этого.

Торстейдн поблагодарил Оулавюра за его ответ. Но тот словно не показался ему достаточным. Он продолжал, обращаясь непосредственно к Хадле:

— Тут есть еще одна трудность. Пока меня не было дома, моя мать вынудила Йоуханну помолвиться с управляющим Торбьёрдном. Он уже прежде к ней сватался, но она ему отказала. Конечно же, такая помолвка — вздор, но может оказаться, что Торбьёрдн станет добиваться ее исполнения — или моя мать от его лица.

Хадла сидела в задумчивости и едва осознавала последнее из сказанного… Она думала о девушке, проживавшей на пасторской усадьбе несколько лет назад. Та поступила дурно и загубила свое счастье. С ней рядом не было Торстейдна, когда это было нужно; она осталась тогда одна, покинутая всеми. Поэтому ей пришлось выбрать то, что оказалось для нее не легче, чем для Йоуханны было бы теперь выйти за управляющего Торбьёрдна. Она знала, как навредило это счастью той девушки. Теперь история вышла в новом издании — одном из сотни. И теперь ее поддержки искали, чтобы предотвратить это. Она молча попросила Господа дать ей на это сил.

— Мой отец посоветовал нам обратиться сюда, — прибавил Торстейдн.

— Тут больше и говорить не о чем, — промолвила Хадла. — Оулавюр уже согласился, и скверно было бы, если бы супруги нарушали обещания друг друга. Йоуханна может пользоваться тем немногим, что мы в состоянии предоставить. Места в доме мало, как вы видите. Ей придется устроить себе постель там, где вы сидите. Вероятно, за то время, пока она будет здесь, на ночлег попросятся немногие, и, вероятно, народу здесь не прибавится, по меньшей мере, до середины лета.

— Постель у нее своя есть, — промолвил Торстейдн.

— Вот и хорошо. А гостям можно и на полу постелить… В остальном условия у нас всех будут одни и те же. Торбьёрдн едва ли станет часто нам докучать. И даже если твоя мать будет относиться ко мне враждебно, я не стану принимать это близко к сердцу. Ниже падать мне уже некуда, судя по тому, что мне говорили… Что ж, Йоуханна. Добро пожаловать к нам! Здесь победнее, чем в усадьбе, но обижать тебя здесь не будут, пока я в состоянии что-либо решать.

Йоуханна подняла голову со слезами в глазах. Она молчала, но лицо ее сияло благодарностью. Теперь она увидела Хадлу из Хейдархваммюра. Час назад она страшилась ее увидеть, а теперь желала про себя никогда с ней не разлучаться.

Торстейдн поблагодарил Хадлу за ее ответ множеством красивых слов, и Оулавюр лучился удовольствием оттого, как было воспринято его обещание. Но вскоре их беседа перешла на другие темы.

…В середине дня явилась Сетта из Бодлагардара, но не Финнюр.

Сетта была в своих лучших нарядах и вся так и ерзала от веселья и угодливости. Она была поражена, увидев Торстейдна и Йоуханну, но свое удивление оставила при себе.

— Но как же приятно встретить тут людей из Хваммюра… хи-хи-хи! Торстейдн, а я уж думала тебе счет предъявить, когда тебя увидела, хи-хи-хи-хи! А как же! Ты мое логово отыскал… убил мою бедную лисичку, а лисят забрал. Что ж ты за человек такой, хи-хи-хи! Разве ты не знаешь, что мне принадлежат все лисы на пустоши — те немногие, что еще остались, — и все норы — это мои норы. У меня, по сути, ничего больше и нет! Бедная моя лисичка! Я плакала, когда узнала о ее кончине! Я ее из всех зверюшек больше всех любила. О, она такая смышленая была!.. хи-хи-хи! А ты уверен, что она не была заколдованной королевной? Уверен, что она не человечьими глазами на тебя смотрела, когда умирала? хи-хи-хи! По-моему, очень может быть… Слушай, а как думаешь, меня ты подстрелишь, если в лисьем обличье повстречаешь? Да, ты, конечно, так и сделаешь… и будешь думать, что доброе дело сделал, хи-хи-хи! Что ж, Торстейдн, иногда я и впрямь хожу в лисьем обличье. Ты меня остерегайся, потому как я колдунья еще та! Хотя моего Финнюра я в лиса никак не могу превратить, хи-хи-хи! А если когда-нибудь меня подстрелишь, то, дружище, оставь себе мой хвост. Это вещь ценная, потому что им никогда перед знатными людьми не виляли, хи-хи-хи-хи-хи!.. А ты, Йоуханна, ужас, как давно я тебя не видела! Никогда в Бодлагардар не заглянешь, даже если через гору идешь… Тебе надо бы ко мне поденщицей устроиться летом, хи-хи-хи!.. Да, кстати… мой Финнюр просил передавать вам с супругом привет. Ему обязательно понадобилось сегодня в поселения поехать. По-моему, это одна из его чертовых причуд. Он такой капризный, Финнюр-то…!

Сетта еще и близко не наболталась, когда явился пробст.

Сетта недобрыми глазами поглядывала на Йоуханну, потому что Хадла попросила ту держать малыша при крещении. Это Сетте показалось глубочайшим оскорблением, поскольку ее-то пригласили, а Йоуханна зашла случайно. И чтобы хоть как-нибудь навредить, она сбила пробста посреди второго псалма, так что едва не вышло неприятности.

Поначалу Оулавюр был недоволен именем. Он переживал из-за того предрассудка, что, если назвать дитя в честь мертвого ребенка, то и оно долго не заживется. Однако он предоставил решать Хадле.

После обряда крещения они все вместе с пробстом уселись за кофе и сдобу. Тогда язык у Сетты опять развязался.

Ошибки в псалме поначалу служили ей достаточным предметом для обсуждения. Она словно никак не могла втолковать пробсту, как близко к сердцу восприняла то, что сбила его при пении, и как ей было стыдно… а потом закудахтала так, что кофе струями брызнул из ее носа.

А когда болтовня была в самом разгаре, они увидели через окно, что во двор вошел Свейдн из Хваммюра с пожитками Йоуханны за спиной.

Сетта умолкла посреди фразы и разинула рот от удивления.

Позднее она принялась размышлять, не принесет ли каких-нибудь сведений визит в Хваммюр в ближайшее время.

Торстейдн пришел домой в Хваммюр не раньше глубокой ночи. Потом он забрал свою постель из комнаты в конце бадстовы и унес ее на чердак мастерской.

Летом он иногда спал там раньше, чтобы уберечься от жары и духоты бадстовы. Теперь он сделал это, чтобы не попадаться на пути своей матери и не слышать ее. Отныне, живя в Хваммюре, он собирался обитать в мастерской, куда ему приносили бы его пищу и где он вел бы одинокую жизнь. В бадстову он намеревался никогда больше не заходить.

…На следующий день кто-то из домашних заметил крадущуюся к хутору Сетту из Бодлагардара. Сразу после этого к двери кладовой изнутри была приставлена маслобойка, и оттуда донесся тихий разговор.

Боргхильдюр была готова к тому, что Торстейдн отправится с Йоуханной в Брекку или какой-нибудь другой хутор по соседству, где жили старые знакомые, но ей совершенно не приходило в голову, что он пойдет с ней в Хейдархваммюр. Она предпочла бы, чтобы та оказалась в Брекке, потому что тогда Маргрьет рассказывала бы все о ее тамошней жизни, в том числе о том, навещает ли ее Торстейдн и приходят ли к ней другие.

Но узнав, что Йоуханна теперь в Хейдархваммюре, она пришла в бешенство. Нигде для Йоуханны не было более неподходящего места, чем это… Все дурное, что она передумала о хейдархваммюрской чете, всплыло в ее мозгу. Вечно «эта проклятая лачуга на пустоши» ее тревожила. Хреппский староста словно устроил там бастион и вредил оттуда и ей, и ее друзьям… А эта Хадла, которую никто не знал, и никому было неведомо, что у нее на уме! Она никогда ее не видела, однако та раз за разом поступала ей наперекор, сначала заполучив Хейдархваммюр, потом расположив к себе старосту, забрав у ее подруги Салку, а теперь наконец и Йоуханну. Эта женщина таилась там ото всех, словно ведьма в своей хижине, и не позволяла никому к себе подступиться. Одному Богу было известно, какое зло она ей уже причинила и какое зло еще причинит. Она ее ненавидела — и при этом испытывала неясный страх перед ней.

Вечером супруги немного повздорили у себя в комнате, за закрытой дверью. Боргхильдюр, как обычно, вела себя шумно, и каждое ее слово было слышно в середине бадстовы. Эйидль время от времени бормотал что-то вполголоса, а в остальном позволял распространяться ей.

— У тебя Хейдархваммюр приютом служит для бродяг, сбежавших с работы? — вопрошала Боргхильдюр.

— Нет… там только супружеская чета, снявшая хутор в аренду, и иждивенка, которую они взяли.

— Ах, вот оно что!.. А Йоуханна, значит, туда не явилась?

— Ты не знаешь? Зато я знаю… А не твоя ли это была затея? Очень похоже на то.

— Вы там с сыночком твоим, может, и еще каких-нибудь… безработных девок пристроили, хоть мне об этом и не известно. Навещать их там — дело нетрудное, от дома недалеко! Место, опять же, уединенное, на пустоши, так что и болтовни особо не будет про то, что там творится!

Это обвинение было столь едким, что работники похолодели. Эйидль молчал; он уже привык к таким благожелательным намекам от своей жены и хорошо понимал, что против такого будет беззащитен любой.

— Но как бы там ни было, — яростно воскликнула Боргхильдюр, — я требую, чтобы Йоуханна сейчас же вернулась обратно домой. Слышишь? Я требую, чтобы она вернулась домой!

— А я слыхал, ты вчера как раз что-то подобное около полудня заявляла..!

— Лучше было бы при этих девках вообще ничего не говорить… вертихвостках этих… чтобы не убегали из-за этого тотчас же!.. А если даже я и велела ей убираться… думаю, она могла бы и не дергаться! Она мне больше насолила. Очень может быть, что я и велела ей катиться в… ад, но в Хейдархваммюр ей все же идти не следовало.

— Да, это старая история… В один день ты работников прогоняешь, а на другой зовешь их обратно.

По неистовству хозяйки можно было понять, что ее позиция в этот раз ей самой представлялась сомнительной. Однако сдаваться она была не намерена.

— Так вот… тебе придется сейчас же забрать Йоуханну из Хейдархваммюра, — заявила она.

— Думаю, это твоя обязанность, как какого-никакого хозяина, позаботиться о том, чтобы работники оставались в услужении.

Об этом они пререкались немалое время. Но в итоге Эйидль, чтобы его оставили в покое, пообещал отправиться в Хейдархваммюр и попытаться забрать Йоуханну с собой.

…Вскоре после этого Эйидль потащился в Хейдархваммюр.

Не для того, чтобы забрать Йоуханну с собой, а чтобы попросить Оулавюра с Хадлой не отпускать ее в Хваммюр, как бы ни бушевала Боргхильдюр.

Придя домой, он, тяжело отдуваясь, изложил, чем все кончилось в Хейдархваммюре. Йоуханна идти домой по-хорошему не захотела, и было чертовски трудно вытащить ее из рук у Хадлы по-плохому. Он, во всяком случае, себя в состоянии для этого не считал, а она пускай сама решает, стоит ли пробовать!

Глава 7

Йоуханна не успела пробыть в Хейдархваммюре долго, как они с Хадлой уже стали столь дороги друг другу, что их стало почти невозможно разлучить.

Хадла быстро поняла, какой слабовольной и бесхарактерной была Йоуханна. Поэтому она прилагала все усилия к тому, чтобы ее пребывание в Хейдархваммюре укрепило ее и подбодрило, насколько это было возможно.

Это было Хадле тем приятнее, чем больше она обнаруживала в Йоуханне того, что ей больше всего нравилось в себе самой. Любовь и теплота когда-то были присущи и ей. Оптимизм и легкомыслие юности, невинность и доверчивость к людям также были ей знакомы. Их отличало то, что Хадла была энергичнее, резче и боевитее, испытания закалили ее, и она давно уже готова была в любой момент дать отпор. Благодаря разочарованиям она научилась верить в себя. Пребывание в Хейдархваммюре ожесточило ее по отношению к своим соседям из-под горы. Поэтому она нисколько не сожалела о возможности вмешаться в то, что их затрагивало. Из-за всего этого она приняла Йоуханну с распростертыми объятиями.

Повстречаться на пустоши — это все равно что повстречаться в океане, в полярных льдах севера или в дальних странах. Все родные края далеко, а люди — словно в изгнании. Они приветствуют друг друга, попутно пытаясь определить, в каком они родстве. Спокойствие и пустота теснее сближает тех, кто и так близок. Могучая и прекрасная горная природа служит опорой дружбе, когда люди этого даже не замечают. Еще живет мудрое высказывание: «Не хорошо быть человеку одному…» Дремлющая потребность в радости общения пробуждается и принимается повелевать. У подножия гор каждый отдельный человек становится мал, а возделанные участки невелики, если смотреть при этом на просторы пустошей. Разум приходит в ужас перед грозным и торжественным спокойствием, которое предстает перед взором повсюду. И все же людям кажется, будто их заключают в себя материнские объятия. Они — дети у груди великой природы, дети, на которых она не обращает внимания, но все же поддерживает, дети… и братья.

Тогда люди ощущают в себе склонность держаться за руки как братья, обниматься как братья, радоваться и печалиться друг за друга как добрые дети… Смеяться над ребячливостью некому.

Поначалу Йоуханна вела тяжелую душевную борьбу втайне и часто плакала, оставаясь одна. Сомнения, осаждавшие ее прежде, все еще посещали ее. Прибавилось и много другого, что ее огорчало. События, случившиеся в тот день, когда она ушла из Хваммюра, были для нее в воспоминаниях не намного легче, чем в действительности. Боргхильдюр все еще подолгу стояла перед ней со сжатыми кулаками, возводила на нее позорные поклепы и орала: «Такой-то девке!» Так ли уж было невероятно, что Торстейдн поверит в эти обвинения, пусть даже он это и отрицал? Так ли уж было невероятно, что Боргхильдюр удастся распустить среди людей этот слух, и он будет узнавать об этом из разных источников, пока не окажется не состоянии не поверить? О, она не могла об этом думать!.. Было и еще одно: разве Торбьёрдн не имел теперь на нее притязаний? Разве она на самом деле не расторгла свою помолвку с Торстейдном, когда помолвилась с Торбьёрдном? Могла ли она каким-либо образом отделаться от этого обещания, которое Торбьёрдн мог подтвердить при помощи свидетелей? Как же ей быть? Как ей ответить ему, если он явится требовать выполнения ее обета, а Торстейдна нигде не будет поблизости? А если Торстейдн и будет рядом, разве он не изобьет Торбьёрдна или не убьет его, и разве не она будет тому причиной?

Она обдумывала это и плакала над этим, пока Хадле не удалось проведать, о чем она думала. Хадле легко удалось ее подбодрить и показать, какой глупостью было из-за этого переживать. После этого Хадла внимательно следила за всеми ее эмоциями: за каждой тенью, омрачавшей ее лицо, за каждой мелочью, свидетельствовавшей об озабоченности и внутреннем разладе. Она быстро научилась угадывать ее мысли прежде, чем те облекались в слова, и догадываться о том, что Йоуханна хотела от нее скрыть.

За такую заботу Йоуханна была ей столь признательна, что быстро приучилась полностью ей доверять и не скрывать ничего из своих мыслей. Она чувствовала, что Хадла сильнее нее и может поделиться силой с ней, и вместе с тем ее непроизвольно влекло к ней, как ползучую розу к березовому стволу. Она чувствовала, что не может без нее.

Хадле Йоуханна с каждым днем становилась все дороже. В ее глазах та была послушным ребенком, который успокаивался, если его гладили по щеке. Она радовалась мелочам и печалилась из-за мелочей. Тем большей казалась ей ее ответственность перед этим «ребенком», которого ей доверили.

Теперь домашняя жизнь в Хваммюре стала более искренней и тесной, чем Хадла считала возможным. Туда часто приходил Торстейдн, так как он еще продолжал разыскивать на пустоши лисьи норы и покончил еще с несколькими. Но когда он приходил, там словно прибавлялся еще один «ребенок» — отличавшийся ростом, но не зрелостью, буйный и шумливый, если дело его касалось, но наделенный чистыми и сильными чувствами. Для него все происходящее было игрой; опасностей он нигде не видел и смеялся над всеми предостережениями. Ему было приятно идти наперекор своей матери — приятно показывать всем, как горячо он любил свою Йоуханну и как глубоко презирал общественное мнение. И когда этот человек, знаменитый своей молчаливостью и спокойствием, являлся в эту пору в Хейдархваммюр, он забавлялся как мальчишка и захватывал всех своей игривостью и энергией. Никому кроме него не удавалось прогнать все тревоги из мыслей Йоуханны, чтобы она отдалась на волю веселья как ребенок.

Эти шаги по жизни они трое — Йоуханна, Торстейдн и Хадла — сделали, держась за руки, как брат с сестрами. Хадла была самой старшей и самой опытной из них, и они взирали на нее с доверием и уважением. Они охотно вверяли себя ее предусмотрительности и следовали ее советам. Хадла ощущала, как эта их детская доверчивость согревает ее, и горячее всего желала про себя, чтобы ей представилась возможность показать им, что она этого достойна. Никогда не было ей столь же хорошо. Никогда Хейдархваммюр не казался ей столь же светлым и приветливым, как в эти весенние дни.

Салка всем им полюбилась. Она стала для них будто редкостная игрушка, валявшая дурака вокруг них и для них и старавшаяся всячески их развеселить и угодить им. Теперь жизнь ей нравилась, а поскольку все теперь были добры к ней, она начала склоняться к мнению, что, быть может, и все люди были хорошими — кроме Маргрьет из Брекки.

Оулавюр был своего рода неполноправным членом этого нового товарищества. Он был хозяином дома, с которым, само собой, всегда нужно было считаться. Прошло уже то время, когда его делали мишенью для озорства и насмешек. Сам он к озорству склонен не был, но испытывал приятную радость отца семейства, когда видел повсюду вокруг веселье.

Торстейдн этой весной прилагал к поискам лисьих нор меньше усердия, чем прежде. Он едва мог оторваться от Хейдархваммюра. Он ощущал себя там желанным гостем. Когда бы он ни приходил, его радушно встречали, а с его отбытием в веселье наступал штиль. Глаза смотрели ему вслед, пока он не исчезал на пустоши, и постоянно вглядывались в ее пустынность, не покажется ли он. Эти глаза притягивали его к себе. В Хейдархваммюре были все его помыслы, пока он не приходил туда сам. Тогда веселье расцветало заново. И многими теплыми весенними вечерами в горной тиши звучал веселый смех.

…Однако черная, косматая великанья лапа протянулась из-за горы, нацелилась на хутор в Хейдархваммюре и приготовилась все там раздавить насмерть.

Этой лапой было общественное мнение — могущественная сила, свергавшая королей с тронов и богов с их небес, сколотившая крест для Христа и разжегшая костер для Бруно… общественное мнение, слепое, как силы природы, бесчувственное, как смерть.

Оно зиждилось на твердом нравственном фундаменте — со дней Моисея. «Почитай отца твоего и мать», кто бы они ни были, чем бы они ни занимались. Бунт против родителей был тяжким грехом, нарушением заповеди.

В десяти заповедях, которые все знали наизусть, не было ничего о праве на любовь, ничего о праве на человеческое достоинство, ничего об ответственности родителей. Нарушением заповеди было изменить своей жене, но не изменить возлюбленной. Никто не мог принудить свою подопечную к блуду, но все могли заставить ее выйти замуж против ее воли.

Эти десять пережитков древности люди таскали в своей голове и считали себя мудрыми и хорошо воспитанными.

В ту пору в округе ни о чем столько не говорили, как о «скандале» в Хваммюре. Хозяйки раздувались от праведного рвения, повышали голос и зорко следили, чтобы их замечания поражали их детей прямо в сердце. Вот что бывает с непослушными детьми!

Потом зазвучала и другая тема: Бедная Боргхильдюр из Хваммюра!.. Бедняжка Боргхильдюр!.. Беда одна не ходит! Еще и это в придачу ко всем ее супружеским горестям! Но в кого было ребенку и пойти, как не в отца? Эйидль… да, этого брюзгу проклятого лучше и не поминать; к тому же поговаривали, что он все это близко к сердцу не принял, и хорошо еще, если не подсобил сыну против матери!

Йоуханну называли ветреницей, потаскухой и другими плохими словами. Говорили, что она домогалась Торстейдна, таскалась за ним по пятам и не унималась, пока не соблазнила парня. Одновременно с этим она подманивала к себе Торбьёрдна, и хорошо, если не путалась с кем-то еще. Так-то она отплатила Боргхильдюр за воспитание; а ведь как та была к ней добра! Но чего еще и ожидать от этого бедняцкого сброда, когда он выползет из грязи.

Пожениться..? Позволить им пожениться?.. Это уж вообще ни в какие рамки! Нет, так с Боргхильдюр поступать было нельзя! Пожениться! Еще не хватало Торстейдну брать жену ниже себя! Жениться на дочери покойного Паудля, который окочурился на Хваммсхаульсе — оставив после себя не то семь, не то восемь ребятишек, большинство из которых все еще сидели на шее общины.

А теперь Йоуханна жила в Хейдархваммюре. Там рядом с ней, конечно, обретался Торстейдн, хоть он якобы и разыскивал на пустоши лисьи норы. Они были словно чета домочадцев у Оулавюра… Хорошенькая семейка! А компания-то!.. Вечно заспанный Оулавюр, Хадла, которую никто не знает, и горбунья Салка! Да еще ведут себя как дураки, так что смех их на горе слышно!

Губы, изрекавшие эти слова, были мягкие и не знали — или почти не знали — бород. Мужчины воздерживались от замечаний — если не считать тех, кто не говорил ничего другого, кроме «да» и «аминь». Остальные качали головами и помалкивали.

Размещенные здесь и там по округе братья и сестры Йоуханны, слышали эту болтовню, также как и остальные, и тайком плакали из-за того, каким незадачливым и непутевым человеком оказалась их сестра.

Из округи молва докатилась обратно до Хваммюра. Людей, которые об этом позаботились, хватало. Считалось уместным донести до Боргхильдюр высказывание какой-нибудь из известных «порядочных» женщин по этому вопросу… Эти высказывания укрепляли Боргхильдюр в вере, что с учетом обстоятельств она поступила единственно правильным образом, и единственно правильным шагом было продолжать энергично гнуть свою линию.

…В эту пору Торбьёрдн зачастил в Бодлагардар, но в Хейдархваммюр никогда не заходил. Однако он всегда проходил через перевал Хваммсскард, минуя хутор поверху и глядя на него с горы полными желания глазами.

Сетта в это время была в Бодлагардаре одна, так как Финнюр отправился в округу на возведение стены. Она присматривала за стадом и так все устроила, что овцы постоянно находились между хуторами. Поэтому ей часто приходилось приближаться к Хейдархваммюру, чтобы их отогнать, а те часто смешивались с овцами Оулавюра, так что ей нужна была его помощь, чтобы их разделить. Таким образом она непрерывно наблюдала за тем, что происходило в Хваммюре, не появляясь там, и видела всех, кто приходил туда или оттуда. Недостающие сведения она получала от Оулавюра, когда встречала его на пастбищах. Поэтому Торбьёрдн никогда не уходил из Бодлагардара совсем без новостей.

Работникам в Хваммюре иметь дело с хозяйкой легче не становилось. Она часто бывала ворчливой, но никогда — такой, как сейчас… Они даже начали переговариваться между собой насчет того, чтобы уволиться всем разом.

…Однажды в воскресенье, когда многие домашние в Хваммюре собирались в церковь — в том числе Торстейдн, который был тогда дома, и его отец Эйидль, — Боргхильдюр велела пригнать для нее к дому трех лошадей. Она заявила, что собирается в церковь, но выехать сможет лишь позднее. Одной работнице надлежало поехать с ней. Маленькому Свейдну она также велела подождать.

Когда приближался полдень, и прихожане отправились в путь уже давненько, Боргхильдюр приказала надеть на двух лошадей женские седла, а на одну — мужское. После этого она сказала Свейдну следовать за ней, а одну свободную лошадь под женским седлом вести в поводу; сама она поехала на другой и руководила поездкой.

Хадла с Йоуханной сидели в бадстове, когда во двор въехала Боргхильдюр. Из взрослых они были в доме одни. Оулавюра дома не было, а Салка находилась на улице.

Йоуханна была совершенно потрясена, когда увидела в окно, кто приехал. Она попросила Хадлу ради всего святого взяться отвечать от ее лица. Она могла заверить Боргхильдюр лишь в одном, а именно: что она никогда больше не вернется в Хваммюр.

Потом она убежала в пристройку и спряталась там.

Хадла пошла открывать с ребенком на руках и пригласила высокомерную хозяйку входить.

Она давно уже про себя желала встретиться с Боргхильдюр из Хваммюра и показать ей, что у нее и в мыслях не было перед ней склоняться. Теперь такой случай представился, но ей стало казаться, что мужество ей изменит. Она ощущала нервозность и с трудом держала себя в руках. А когда она заговорила с Боргхильдюр, у нее отнялся язык.

Боргхильдюр пристально воззрилась на Хадлу и принялась ее рассматривать. Эта бледная и худощавая женщина в ее глазах мало что собой представляла, и ей подумалось, что та всецело в ее власти.

Боргхильдюр сухо поблагодарила ее за приглашение и проследовала в дом. Ей любопытно было узнать, как это жилище выглядит изнутри, раз уж она туда явилась.

Свейдн привязал лошадей и вошел следом за ними.

Боргхильдюр ожидала увидеть в бадстове Йоуханну. По ее лицу было видно, что она почувствовала себя обманутой. Не дожидаясь, пока ей предложат садиться, она уселась на супружескую кровать. Хадла устроилась на кровати напротив нее и дала ребенку грудь. Свейдн уселся на кровать Салки.

Надетый на Боргхильдюр верховой костюм происходил из той поры, когда она была не столь тучна. Теперь он был ей слишком тесен. Ей было в нем неудобно и никак не удавалось вдохнуть больше, чем наполовину. Поэтому произносимые ею слова прерывались частыми вдохами.

— А моя Йоуханна здесь? — выдавила из себя Боргхильдюр.

— Йоуханна Паульсдоуттир здесь, — ответила Хадла тихо и просто, хотя в голосе читалась легкая дрожь.

Мгновение Боргхильдюр молча смотрела на нее, как будто ослышалась… Или зрение напрочь ей изменило, когда она наблюдала за этой женщиной.

— Вас? Что? С вами мне говорить не о чем. Я желаю видеть ее. Где она?.. Свейдн, разыщи ее!

Боргхильдюр установила обычай, чтобы все простолюдины в округе обращались к ней на «вы». Ни одной женщине больше не выкали, кроме нее и жены пробста. Сама она строго следовала этому обычаю в своем обращении к другим. Хадла осадила ее с большим удовольствием.

Свейдн не посмел перечить и собрался повиноваться.

— Сядь, Свейдн, — повелительным тоном произнесла Хадла. — Я не позволю ни тебе, ни самой хозяйке обыскивать мой дом.

Боргхильдюр потемнела лицом. Бородавка на щеке разбухла. Тем не менее, она сдержалась и некоторое время молчала.

— Возможно, передадите ей послание? Тогда скажите ей, что здесь, во дворе, стоит оседланная лошадь для нее. Ей следует быстро собраться и ехать с нами в Хваммюр.

— Она знала об этом наперед и попросила меня дать ответ. Она видела вас в окно…

— И побежала прятаться… Ха-ха. Тоже мне отвага!

— Нечего вам без толку слова на подзуживания тратить. Она вас не слышит.

— Это не играет ни малейшей роли. Но с вами в Хваммюр она не поедет — пока что.

— Ха-ха!.. Как же вы можете меня в этом заверить?

— Вот как, значит, это вам решать? Каждый раз узнаешь что-то новое!

— Да, решать мне. И она отсюда не уедет, пока ей самой так не будет угодно. С вами она не поедет… и в Хваммюр она не поедет.

Боргхильдюр держала в руках небольшую плетку в серебряной оправе. Чтобы придать веса своим словам, она стукнула ею по столу, так что тот зазвенел.

— Вы настолько осмелели, что намереваетесь удерживать у себя мою работницу, когда я сама являюсь ее забрать?

— Ложь!.. Я ее никогда не прогоняла!.. Но как бы там ни было…

— Вот оно что… Крючкотворством занялись, ха-ха!

— И она за вами и шагу не сделает — пока я этого не захочу.

— Как следует все эти отговорки понимать? Почему это Йоуханна не может поехать ко мне домой? — промолвила Боргхильдюр еще резче, чем прежде.

— Меня попросили о ней позаботиться, и я ее не отпускаю.

— Сейчас вы лжете, хоть и делаете это посредством молчания! Эйидль не настолько двуличен. Но скажите мне без обиняков. Неужели он..? Нет, не верю.

Это известие оказалось для Боргхильдюр сродни неслабой пощечине и придало ей нерешительности.

— Как бы там ни было, — промолвила Хадла. — Меня попросил за нее другой человек.

— Торстейдн… ну конечно! И вам пообещали плату за услугу. Почтенный промысел! Неудивительно, что вы так заносчивы!

Хадла изменилась в лице, но быстро взяла себя в руки.

Свейдн сидел неподвижно, закрыв лицо руками. Он словно уснул, опершись на колени.

Боргхильдюр стукнула рукоятью плетки по столу, поднимаясь на ноги. Хадла вскочила в тот же миг, продолжая держать ребенка. Боргхильдюр смерила ее взглядом с головы до пят. Ей показалось, будто та выросла с тех пор, как она увидела ее впервые.

— На вас я слов тратить не стану, — презрительно бросила она. — Вы… которая продалась, чтобы творить зло… которая науськивает детей против своих родителей и… Бог знает, чем еще вы занимаетесь. Нет, вас я достойной беседы не считаю! Этот дом, который вы называете своим домом — мой дом. Я могу обрушить его вам на голову и превратить его в кучу земли… ха-ха-ха! Так где Йоуханна?

— Ну так снесите эту хижину… или разрушьте ее своим ором. Мне все равно, как вы поступите. Таких сокровищ повсюду пруд пруди. Но пока еще ею распоряжаюсь я… и Йоуханна останется здесь. Я вам это уже сказала и говорю снова.

— Где Йоуханна? — прошипела Боргхильдюр, раздувшись от гнева и замахиваясь плеткой.

Теперь вся слабость покинула Хадлу. Она решительно смотрела в лицо Боргхильдюр и говорила внятно и спокойно. Угрозы Боргхильдюр на нее не действовали. Она чувствовала, хотя и смутно, что здесь она сама была куда влиятельнее.

— Это вы меня или моего ребенка ударить желаете? — промолвила она с чрезвычайным спокойствием.

Это чуть умерило пыл Боргхильдюр. Возможно, она слишком поторопилась. Она все еще мысленно взвешивала и оценивала Хадлу. Может, хитростью удастся достичь большего? Может, эта женщина падка на красивые слова и дорогие подарки? Плетку она опустила, и хотя еще тряслась от гнева, но заговорила мягче, чем прежде:

— Не собираюсь я никого бить… Но вы должны понять, сами будучи матерью, что я проявляю материнскую заботу по отношению к моему сыну, когда не хочу, чтобы он посещал эту… эту девку здесь, в Хейдархваммюре…

— Йоуханна — хорошая девушка и Торстейдна вполне достойна, — перебила ее Хадла.

— В ваших советах я не нуждаюсь. Йоуханну я знаю получше вашего, я ее воспитывала… Это мой долг — блюсти благополучие моего ребенка, раз он сам не понимает, что творит. Ему невдомек, какой скандал вызывают его визиты сюда по всей округе. Все хозяйки, все матери меня в этом поддерживают, кроме вас. Здесь то место, где находят убежище распутство и… срам. Посему Йоуханна поедет в Хваммюр — к человеку, с которым она помолвлена, к человеку, который любит ее и намерен избавить ее от бесчестья. Слышите вы это?! Она поедет, по-хорошему или по-плохому.

Это было для Хадлы уже чересчур. Кровь стремительно прилила к ее щекам. Чем бы ни окончился поединок, Боргхильдюр ездила не зря.

— Вы вот про материнскую заботу упомянули. Мне вы красивой ложью глаза не затуманите. В ваших устах эти прекрасные слова омерзительны.

Это было столь неожиданно, что Боргхильдюр лишилась дара речи. Хадла не дала ей времени на раздумья:

— Ваша материнская забота заключается в том, чтобы притеснять вашего сына. Ему нельзя позволить быть с этой девушкой, которую он любит. Он должен жениться на девушке, которую выберут для него ваши разумность и практичность — даже если сам он будет питать к ней отвращение. Вот какова ваша материнская забота! Не из любви к нему вы это делаете. Но из любви к самой себе — из себялюбия, высокомерия, желания распоряжаться. И это вы называете материнской заботой!

— Не желаю слушать вашу болтовню. Свейдн, разыщи на хуторе Йоуханну и скажи ей…

Свейдн заерзал на месте. Ему неохота было пропустить продолжение, но ослушаться он не смел.

— Я тут на хуторе ничего не знаю, — заныл он.

— Сиди, дружок. Возможно, хозяйке потребуется свидетель для того, что я скажу.

— Я молчать не стану, если вы мне и прикажете… Вам не помешает услышать правду, пускай и хотя бы один раз. И сейчас вы ее услышите. Это надменность и высокомерие превратили вас в мегеру. Вы дочь пробста — об этом вы никогда не забываете. Поэтому вы считаете себя выше всех женщин округи, считаете себя королевой с рождения, перед которой все остальные женщины должны падать ниц. Вам кажется, что не годится потомку из такого знатного рода жениться на неимущей простолюдинке! То, что я говорю, правда. Саму Йоуханну вам упрекнуть не в чем. Вы выделили ее из всех девушек, которые у вас были. Быть может, вы смотрели на нее как на послушную рабыню, но, тем не менее, вы любили ее — до сих пор. Теперь вы вообще на нее не смотрите, только на ее род, ее братьев и сестер, получающих пособие от общины, ее отца, который умер под открытым небом от лишений и отсутствия теплой одежды. Именно это родство, а вернее, свойство́, и кажется вам наиболее для вас позорным. Бедность самой Йоуханны менее важна. Для вашего величия непосильной задачей является дотянуться с высот своего происхождения так далеко вниз до своей невестки!.. В Торстейдне нет ни толики этого безумия. Он любит в Йоуханне ее саму, и для него они с ней — самая что ни на есть ровня. И он ее не отпустит. Одно он у вас унаследовал. Это вспыльчивость. Перед вами он не отступит.

Хадла постаралась выбирать слова так, чтобы они достигли цели. Она распалилась и обрушивала на Боргхильдюр все, что ей приходило на ум. Слова лились с ее уст, как будто бы она повторяла что-то, что знала наизусть. Она долго размышляла об этой встрече и тайно готовилась к ней. Все то, что ей было достоверно известно о Боргхильдюр, теперь ей пригодилось.

Боргхильдюр стояла, словно прибитая гвоздями к полу. Гнев и удивление боролись в ее мозгу. С такой дерзостью она никогда еще не сталкивалась. Презрительный тон в словах этой женщины пронизывал ее, как мороз.

— Йоуханна, Йоуханна! — закричала она так громко, как только могла, но крики были задушены хрипом.

— Послушайте меня… если смелости хватит, — промолвила Хадла, повышая голос. — Вы не знаете саму себя, вы не понимаете, в какую мразь превратили вас ваша спесь и себялюбие. Я же вас знаю — хотя до сих пор вас не видела; об этом позаботились ваши «друзья». Вы жалуетесь, что Эйидль с вами двуличен; вы боитесь, что он вам неверен. Я вас за это не виню. Однажды он любил вас, но вы оттолкнули его от себя холодностью и буйностью, потому что не любите никого, кроме себя самой. Вы полагали, что слишком хороши для него, вы полагали, что вышли замуж ниже себя. Вы потеряли его уже давно. На протяжении многих лет он не чувствует себя дома рядом с вами, но скитается по округе бездомный… Детей своих вы потеряли точно так же. У них была суровая хозяйка, но никогда не было матери. Им казалось, что они существуют ради вас, а не ради себя самих; поэтому-то Торстейдн теперь отправился своей дорогой… а Борга ему помогла. Теперь у вас нет сына!.. Ваши работники — подхалимы, ненавидящие вас и дурачащие всеми способами… Все это сборище, угодничающее перед вами, льстящее и лебезящее, чтобы извлечь из вас пользу, хулит вас за вашей спиной, смеется над вами и издевается… щекочет ваше себялюбие и самомнение, а потом посмеивается над вами издали, как над пляшущим шутом… Все, все неверны вам — кроме одного лишь того, кто указывает вам на недостатки.

Боргхильдюр расхаживала туда-сюда, как будто ее мучило удушье. Она раздулась от гнева, так что верховой костюм готов был вот-вот лопнуть. Она попыталась рассмеяться назло Хадле, но смех едва отличался от всхлипов. Она попыталась перекричать ее бранью, обругать ее, по крайней мере, но у нее словно перехватило горло. В некоем упрямстве она остановилась.

— Если бы вы приняли Йоуханну в качестве невестки и помогли ей обрести то, чего ей недоставало, чтобы полностью прийтись вам по душе — тогда бы вы совершили поступок, который доставил бы вам подлинную радость; тогда хозяйкам в округе не нужно было бы изо всех сил защищать ваши поступки; тогда к вам исполнились бы уважения многие из тех, кто уже его утратил… Вместо этого вы пытаетесь помыкать девушкой… швырнув ее в лапы… мерзавцу, который, как вам известно, ее не заслуживает. Этот поступок доставил вам радость?.. Служат ли подобные поступки источниками мира и счастья?.. И в оправдание этому поступку вы принялись лгать в лицо своему сыну. Цель оправдывает средства! Потом вы с неистовством пытаетесь продавить свой замысел. Но все руки в доме незаметно трудятся против вас. Вы это заметили?

Боргхильдюр молча подошла к двери, и Свейдн двинулся за ней. Она была столь мрачна, что не могла вымолвить ни слова. Хадла вышла за нею во двор с ребенком на руках.

Пока Свейдн отвязывал лошадей, Хадла насмешливо попросила у Боргхильдюр прощения за то, что не смогла ничего для нее сделать. Боргхильдюр отвернулась от нее и молчала. Когда Хадла увидела ее лицо снова, по щекам ее словно катились градины.

— Сейчас мы расстанемся, Хадла, — промолвила Боргхильдюр хрипло и со слезами в голосе, забираясь в седло. — Но мы еще увидимся, и тогда вам припомнится все, что я вам задолжала.

— Добро пожаловать в Хейдархваммюр снова — с поводом получше! — насмешливо выкрикнула Хадла ей вслед, когда та выезжала.

Свейдн благодарно улыбнулся Хадле, пускаясь следом и ведя в поводу свободную лошадь под женским седлом.

Когда Хадла вошла в дом, Йоуханна уже выбралась из чулана с глазами, полными слез благодарности, и кинулась ей на шею. Она не знала, что произошло в бадстове, но исход поединка видела через окошко в стене чулана.

На кряже Боргхильдюр со Свейдном повстречали Торбьёрдна. Он сидел на склоне у дороги и поджидал их. Боргхильдюр хлестнула лошадь и промчалась мимо него. Проезжая, Свейдн показал ему нос.

…Когда они приехали в Хваммюр, Боргхильдюр зашла в гостиную и заперлась там. Было слышно, как она беспокойно ходит по комнате, словно лев по клетке.

В этот вечер на хуторе Хваммюр было тихо, однако тишина была неприятная, так как все затаили дыхание. Впрочем, домашних охватила не печаль, а скорее простое любопытство. Но и от него бывает мало радости, как и от всего остального, когда оно достигает высшей точки.

Вслух не было произнесено ни слова, но тем больше перешептывались тайком.

Свейдн в своем проклятом стремлении подразнить людей также воздерживался от рассказов о том, что произошло в этот день в Хейдархваммюре. Он заявил, что находился на туне и ничего не слышал и не видел. Вместе с тем он дал понять, что лжет. Люди видели по нему, что он скрывает что-то важное. Тем сильнее была злость из-за его молчания.

Тем не менее, все, кроме Торбьёрдна, стали укладываться. Он все возился с разными вещами то в доме, то во дворе, на случай, если ему удастся поймать хозяйку. Он знал, что Свейдна спрашивать было без толку. Наконец после полуночи он улегся.

Этой ночью спокойно не спал никто, кроме хреппского старосты. Тот храпел так, что народ диву давался. Сон его был спокойнее из-за того, как непривычно просторно было вокруг него.

…А Боргхильдюр расхаживала по гостиной и боролась — боролась со своей горячностью, боролась со словами, которые обрушила на нее Хадла. Они набрасывались на нее, как мошкара, возвращаясь снова и снова и не давая ей никакого покоя.

…Для многих большим ударом становится материальное банкротство, когда фундамент, на котором они выстроили всю свою кредитоспособность, все свое материальное процветание, обрушивается, как чердак, столбы под которым сгорели.

Но что это в сравнении с нравственным банкротством, когда фундамент, на котором человек выстроил всю свою жизнь, всю свою веру, любовь, надежду и все свои помыслы и поступки, оказывается ненадежным? Он не обрушивается с грохотом и треском, но оседает, оседает медленно-медленно, все ниже и ниже… Бог знает, где он остановится и остановится ли когда-либо. Он оседает мимо тех, кто стоял с человеком рядом, мимо других, кто стоял еще ниже, и в итоге — мимо всех. Человек ощущает оседание, но не может оказать сопротивления. Все его покинули, чтобы и их фундамент не утащило следом. Никто не отвечает на горестные причитания ничем, кроме презрения.

Чувства Боргхильдюр и ее мысли были больше всего на это похожи.

Она мысленно повторяла каждый отдельно взятый упрек, обрушенный на нее Хадлой, и сражалась с ним, пока не терпела перед ним поражение. С каждым поражением она чувствовала, как ее нравственный фундамент все оседает и оседает без остановки.

Себялюбие и самомнение загубили ее жизнь. Своего мужа она от себя оттолкнула, детей она потеряла. Всего людского расположения она лишилась… во всем была виновата она. Теперь никто не испытывал к ней уважения. Все ее ненавидели… все… все ее ненавидели.

Ни у кого не хватило чистосердечия сказать ей ничего из этого прежде. Теперь же незнакомой женщине пришлось вылить все это на нее одним махом… женщине, которую она едва считала достойной беседы. Но откуда она это взяла? Откуда у нее все эти познания о ее жизни?.. Конечно же, от этой толпы людей, которые были ей «неверны».

Ну а власть..! Никогда для нее не было столь же важно воспользоваться ею, как сейчас, когда на кону стояли ее идеи относительно будущего ее ребенка. Но сейчас — именно сейчас — она оказалась фальшью. Ее власти вообще не существовало.

Она словно слышала смех по всей округе над этой позорной поездкой в Хейдархваммюр. Она словно видела победную улыбку Хадлы в следующий раз, когда они встретятся!

Она сжала зубы, борясь с подступавшим плачем. Теперь она всерьез поняла, что ненавидит — не одну только Хадлу, но всех… всех, кто был ей «неверен», всех людей, и Эйидля с детьми тоже… даже самое себя.

Теперь им придется иметь дело с ней, сброду проклятому, который все делал ей назло. Теперь она отомстит! Пусть никто ее не любит; значит, будут бояться. Это тоже давало власть. И если все ее ненавидят, отчего бы ей не возненавидеть в ответ?

Пока она размышляла над этим, светлая весенняя ночь миновала. Наступила заря, и солнце обагрило горные гребни.

— Мама! — донесся из-за двери в гостиную всхлипывающий детский голос.

Боргхильдюр прислушалась. Это была маленькая Борга, ее дочь.

Борга за всю ночь не сомкнула глаз от мыслей о своей матери. Теперь она поднялась на ноги и прокралась к двери.

Боргхильдюр резко распахнула дверь. Там стояла Борга в нижнем белье.

— Ты куда собралась, девочка? Почему не в своей постели?

Борга уставилась на нее огромными глазами, полными слез, и пролепетала, что хотела узнать, как она. Ей не спалось.

Словно струна оборвалась в груди Боргхильдюр. Она вся сжалась. Она готова была отвесить Борге пощечину. Теперь она передумала прибегать к этому средству.

Боргхильдюр погладила влажную от слез щеку ребенка и промолвила более ласково, чем ей было свойственно:

— Ступай в свою кровать, детка! Со мной все хорошо. Мне просто нужно побыть одной.

Борга тут же подчинилась, и Боргхильдюр снова заперла дверь.

Неправдой было то, что Хадла ей сказала, будто все ее ненавидели. Это дитя, по крайней мере, ее любило.

Борге она была дорога… Борге, с которой она так часто бывала сурова, Борге, которую она выгнала в слезах швырять одежду Йоуханны в грязь.

Теперь она расчувствовалась — и это было для нее в новинку.

…Когда на хуторе послышались первые звуки шагов работников, Боргхильдюр сидела на стуле у края стола — там, где ранее сидела Йоуханна — и плакала, закрыв лицо руками.

Потом она снова принялась ходить по комнате, чтобы прийти в себя перед домашними хлопотами. Никто не должен был видеть, что она плакала.

…На протяжении дней после этого Боргхильдюр была суха и сдержанна со своими домашними, однако ни на кого сильно не гневалась. У гостей едва получалось ее повидать.

Супругов редко видели за разговорами, а Торстейдна с матерью — никогда. Тем не менее, Торстейдн день за днем оставался дома.

Торбьёрдн подстерегал Боргхильдюр, чтобы узнать от нее известия. Однако спрашивать ее он не решался; ему казалось, что иметь с ней дело будет нелегко.

Как-то раз он наткнулся на нее во дворе. Больше там никого не было. Тогда он собрался с духом и заговорил с ней.

Боргхильдюр стремительно повернулась к нему и резко проговорила:

— А тебе не стыдно ходить в штанах и позволять слюнтяйке, которая чаще всего сидит одна дома на уединенном хуторе, не пускать к тебе твою суженую?!.. Не видно, чтобы она тебе была так уж дорога.

Боргхильдюр обернулась и посмотрела ему вслед. Она подумывала окликнуть его и посоветовать ему Йоуханны больше не домогаться, но передумала и позволила ему уйти — унося с собой яростное побуждение к действию.

Глава 8

Погода выдалась хорошая, и трава подрастала на славу. Вскоре после отнимания ягнят некоторые бонды принялись косить свои туны.

Эйидль из Хваммюра всегда был одним из первых, кто начинал сенокос. Ему требовалось много сена, так что лето было для него очень кстати. А тун в Хваммюре давал больше травы, чем где-либо еще, да и ухожен был лучше всех.

Вокруг всего хутора уже выкосили узкое кольцо. От него пошли косить секторами тун в местах, где выросло больше всего травы. Остальной части туна предоставили зарасти получше.

В этих секторах мужчины стояли за косьбой с раннего утра до позднего вечера. А женщины тут же сгребали скошенную траву.

Эйидль сам отправился косить вместе со своими работниками, также как и его сын Торстейдн. Лишь один мужчина, как правило, не участвовал в косьбе. Это был управляющий Торбьёрдн. Ему надлежало заниматься разными другими необходимыми для дома делами — среди прочего, наблюдать за тем, чтобы овцы и крупный скот всегда были на виду. Поэтому его часто не было дома, и никто не спрашивал, где он.

Но были и такие бонды, которые еще не закончили свои поездки в торговое местечко и как раз занимались этим сейчас. Среди них был и Оулавюр из Хейдархваммюра.

Он поехал в торговое местечко вместе с Финнюром из Бодлагардара, и с ними послали человека из Хваммюра за какой-то недостающей мелочью. Этого было достаточно, чтобы хваммюрцам стало известно, что его нет дома.

В тот день Торбьёрдн заявил, что ему нужно ехать на поиски лошадей.

Йоуханна сидела одна на своей кровати в бадстове в Хейдархваммюре и шила детскую одежду. На кровати вокруг нее лежали одежки, одни уже сшитые, другие только раскроенные. На кровати прямо напротив нее спал ребенок Хадлы.

Погода стояла замечательная, радостно сияло солнце, и была сильная жара. Чтобы облегчить этой хорошей погоде путь в бадстову, они вынули один кусок стекла из окна и оставили отверстие, которое он раньше закрывал, открытым. На стене перед домом валялся пастуший пес, нежившийся на солнце.

— Салка! — позвала Хадла с кухни. — Отнеси-ка эти вещи к источнику и постирай их, а потом разложи на кочках, чтобы высохли на солнце. Да возьми ведра с коромыслом и принеси в них воды, когда закончишь. Тогда будешь хорошая девочка… Сделай, пожалуйста, Салка.

Салка послушалась. А Хадла вошла в бадстову и уселась на сундук возле кровати Йоуханны.

— Ну что… как у тебя дела? — спросила она с улыбкой.

— Да вот… Рубашонку закончила. Посмотри, разве не миленькая?

Йоуханна расправила рубашку у себя на коленях. Она была странного покроя, так как туловище значительно превосходило по размеру рукава; от плеч словно отходили коровьи сосцы, превращавшиеся к концам в узкие полоски.

Они принялись тешиться с рубашкой, как будто бы мысленно видели это крошечное, нежное тельце, которое предстояло в нее одеть.

Йоуханна была необычайно весела. Она была всецело поглощена тем, что делала, но словно во сне заглядывала вперед во времени, когда эти вещи найдут применение. Она сюсюкала с каждой одежкой, гладила ее и ощупывала, словно желая проверить, настолько ли она мягкая, как должна быть. Она разъясняла Хадле, как она представляла себе каждую из них, и обращалась к ней за советами.

Хадла приняла самое живое участие в этом детском веселье, этой материнской заботе о госте, который должен был в скором времени явиться. Она думала о своем малыше, который спал сейчас сном праведника на кровати напротив них. Он наследовал своему единоутробному брату, вдобавок к тому, что было предназначено для него самого. Однако он и близко не был столь же богат, как этот будущий мальчик или девочка.

Торстейдн предоставлял Йоуханне столько материала, сколько она сама желала. И она уже немало часов скоротала за этой работой и размышлениями о ней, хоть необходимости в спешке видно и не было.

Ей постоянно казалось, будто какой-то добрый ангел — крохотное, крылатое небесное дитя — порхал вокруг нее, когда она этим занималась.

Хадла видела, как благотворно эти мысли влияют на Йоуханну и по мере сил поддерживала их.

Но не успела она опомниться, как Йоуханна перестала сюсюкать над детскими одежками и уставилась перед собой, словно в трансе.

Хадла бросила на нее взгляд и поняла, что теперь ее мысли омрачились.

— Йоуханна, — промолвила она, — что-то тебя какие-то дурные мысли одолели.

— Нет-нет… я-то как раз весела и счастлива, — сказала Йоуханна, крепясь.

Хадла пристально посмотрела на нее. Она знала, что та сказала неправду.

Йоуханна не выдержала ее взгляда и заплакала.

— Я как-то слышала про женщину, которая… Боже милостивый, если мне придется вынести такое!

— Тебе незачем бояться. Ты молода и… это будет для тебя легко… Но ты слишком много об этом думаешь, дорогая моя. Так нельзя. Ты так ослабла от плача и страданий, что не выносишь и мысли об этом. Попытайся выбросить это из головы.

— Я знаю, это все полная глупость, — промолвила Йоуханна, вытирая слезы. — Но я ничего не могу с этим поделать. Сама не замечаю, как на меня находит уныние.

— Бедная Йоуханна! Стало быть, мне уж тебя больше и не развеселить? И не утешить?

— Нет, нет, — сказала Йоуханна, обвивая Хадлу руками за шею. — Я знаю, ты меня не бросишь. Но… Боже милостивый! Если я лишусь тебя…

Она разжала объятия и немного посидела молча. На глазах у нее снова выступили слезы.

Йоуханна не подняла головы и отвечала уклончиво:

— Ты слишком много сидишь без движения. Выйди-ка на улицу в хорошую погоду… Захвати детские одежки с собой. Солнце и летний ветерок прогонят уныние прочь.

В тот же момент пес соскочил со стены за окном и принялся лаять.

Они обе выглянули в окно. Во дворе стоял мужчина.

— Я пойду и его встречу, — промолвила Хадла. — Не бойся. Он не войдет.

Прежде, чем она успела закончить фразу, Хадла исчезла из бадстовы.

Когда Хадла вышла за дверь, то увидела едущего по пустоши человека на другом берегу реки. Он вел рядом в поводу свободную лошадь и продвигался быстро.

Торбьёрдн стоял перед домом и замешкался с приветствием; он словно подумывал промолчать. Хадлу охватило отвращение перед ним. Никогда он не казался ей таким придурковатым.

Пока они оба молчали, она рассматривала его. От нее не укрылось, что он превосходил ее во всем, что касалось физической силы, и в его вспыльчивости сомневаться, наверное, не стоило. С другой стороны, ей также показалось вероятным, что он окажется трусом и немного будет надо, чтобы его напугать. Потом она еще раз взглянула на всадника на пустоши. Он должен был заехать на хутор или миновать очень близко от него. Если она сумеет отсрочить замысел Торбьёрдна, пока тот не приблизится, то больше в этот раз ничего существенного не случится.

— Она уехала отсюда, — чуть насмешливо промолвила Хадла.

— Черт ее знает. У нее тут отбоя от посетителей не было.

— Я твоей хозяйке говорила, когда она на днях удостоила меня визитом, что не позволю обыскивать хижину, пока я ею распоряжаюсь. Надеюсь, она это усвоила, сердешная. А ты ведь, наверное, не считаешь себя выше нее.

— Я знаю, что Йоуханна на хуторе, — произнес он в немалом гневе. — Почему ты мне врешь?

— А тебе не все равно, правда это или нет? Какое тебе дело, где Йоуханна?

— Это была безобидная ложь, и лучше было бы, если бы ее оказалось достаточно, — промолвила Хадла вызывающе. — Я ведь и ради тебя как-то раз соврала, помнишь?.. Больше я этого никогда делать не стану.

— Ха-ха-ха! Думаю, в этом искусстве ты мастерица… да и оба вы с супругом!

— Вот и хорошо. Это то искусство, которым многие занимаются с большой пользой для себя.

— Но почему мне нельзя поговорить с Йоуханной?

— Нет. Я хочу поговорить с ней лично. Она, что, спит? Почему я не могу с ней поговорить?

— Что тебе от нее нужно, я спрашиваю? Что тебе от нее нужно?

— Думаешь, мерзавец, тебе удастся меня убедить, что у тебя послание от Торстейдна! Ха-ха-ха! Но давай послушаем это послание. Я его передам.

Торбьёрдн на время утратил дар речи. Он пытался решить, продолжать ли все это или прекратить. Ему уже было ясно, что ему никогда ничего не добиться, иначе как насилием. Это было ему неприятно. Вместе с тем, он представлял себе выражение лица Боргхильдюр и слышал ее смех, если его поездка окажется бесплодной и он так и не сумеет поговорить с Йоуханной. Такого стыда ему не вынести.

Хадла осмелела от колебаний, которые заметила в Торбьёрдне, и теперь твердо решила ему не уступать.

— Почему мне нельзя поговорить с Йоуханной? Чего ты встала в дверях?

— Я стою в дверях моей лачуги. И ее я намерена защищать, пока смогу.

— Ты из ума выжила! Думаешь защитить от меня дверь, если я захочу войти!.. Ты..! Нет, послушай-ка, Хадла. С женщиной уж я справлюсь; не все мужчины в состоянии это сделать, как поговаривают, но я это могу.

— Увы, негодяи часто наделены большей силой, чем хорошие люди. Но от твоих угроз и подколок я отсюда не уйду, на это можешь положиться.

— Для меня будет позором дотронуться до тебя, потому что ты баба, а иначе…

— Тем не менее, у тебя хватило ума подыскать время для визита, когда ты знал, что Оулавюра не будет дома. Подлец! Постыдился бы людям в глаза смотреть!

— Я хочу поговорить с Йоуханной! — взревел Торбьёрдн, ударив кулаком о кулак.

— Йоуханна тебе ни к чему, и она с тобой говорить не желает. Неужто ты такое убожество, что станешь домогаться выполнения обещания, которое Боргхильдюр пыткой заставила ее тебе дать? Нет, у Йоуханны и в мыслях нет исполнять вынужденное обещание. А представь, если бы здесь был Торстейдн..! Его ты избегаешь, трус, зато нападаешь на беззащитных женщин!.. Проваливай отсюда и будь тем, кем привык: послушным псом хозяйки.

— Отойди от двери! — заорал Торбьёрдн, весь трясясь. — Иначе я тебя оттуда вышвырну.

Торбьёрдн понизил голос, заскрежетав зубами от бешенства:

— Ты уже не раз становилась у меня на пути, Хадла. Этот Хваммюр должен был достаться нам — вернее, моей сестре, — когда его получили вы. Это я нескоро забуду. Теперь же ты стоишь между мной и моей невестой. Но теперь ты надолго запомнишь, что оказалась у меня на пути… Прочь от двери!

Хадла схватила стоявшую у стены лопату и замахнулась ею.

— Если посмеешь подойти, получишь лопатой по башке!

При этом она поглядывала мимо Торбьёрдна на всадника. Тот уже пересекал рукав реки.

Поначалу Торбьёрдн заколебался. Потом он прыгнул и перехватил черенок лопаты в руках у Хадлы.

Завязалась потасовка за лопату, и они переместились во двор. Хадла держалась крепче, чем подозревал Торбьёрдн. Однако кончилось тем, что лопату он у нее отобрал.

Хадла кинулась обратно к двери. Торбьёрдн пошел на нее, угрожая занесенной лопатой.

— Прочь от двери! — заревел он. — Теперь это оружие в моих руках!

Хадла побледнела от страха. Хоть она и оказала сопротивление, ей было ясно, что ее обороне конец. Каково будет Йоуханне, когда он ворвется к ней в таком настрое!.. Нет, этого не должно было случиться. Сначала ей придется заставить его избить ее… убить ее.

…В тот же миг во дворе раздался жуткий вопль. Коромысло в полете так треснуло Торбьёрдна по затылку, что у него потемнело в глазах и он чуть не упал. Хадла едва увернулась от этого опасного гостинца.

Следом с той же стороны прилетело полное ведро воды, потом другое, и наконец — Салка.

Ни один из них ее не заметил, когда она вошла на тун. Там она стояла некоторое время и смотрела на их стычку, пока до нее не дошло, что Хадла в беде.

Салка в один миг превратилась в дикого зверя. Ее лицо исказилось от бешенства, так что стали видны ряды зубов. Вопль ее был страшен.

Торбьёрдн был плохо подготовлен к этой атаке. Не успел он опомниться, как Салка вцепилась ногтями ему в висок и расцарапала щеку.

Торбьёрдн пытался стряхнуть ее с себя, но Салка наседала, не давая ему пощады. Драка переместилась к стене чулана.

— Салка, Салка! — закричала Хадла. Ее шокировало бешенство горбуньи.

Но Салка не намерена была успокаиваться. И когда Хадла подошла к ним, Торбьёрдн жалобно голосил и едва мог обороняться. Салка вцепилась зубами ему в руку и висела на ней. Кровь струилась из уголков ее рта.

— Салка, Салка! Прекрати это безумие! Отпусти, отпусти, детка!

Салка немного успокоилась и отпустила его. В тот же миг она получила пинок в грудную клетку и кулем повалилась на землю.

Когда она снова поднялась, ее охватило то же самое бешенство. Хадла встала перед ней, мешая ей добраться до Торбьёрдна.

Тут Хадла услышала странный звук, похожий на вскрик, будто бы исходивший из дома.

— Йоуханна!.. Господи, помоги мне! — воскликнула она и поспешила в дом.

А Торбьёрдн еще некоторое время защищался от Салки ногами.

Когда Хадла вошла в бадстову, она увидела зрелище, повлиявшее на нее больше, чем все произошедшее перед этим.

Йоуханна лежала на полу, колотя руками по краям кроватей по обе стороны от нее. Лицо у нее посинело, на губах выступила пена, и ее сотрясали бурные конвульсии. Ручеек крови вытекал у нее из-под ног.

Глава 9

Йоуханна слышала из бадстовы звуки разговора Хадлы и Торбьёрдна, особенно после того, как они расшумелись. Она также подобралась к окну, чтобы посмотреть, что происходит, оставаясь невидимой снаружи. Из окна ей был виден почти весь двор, кроме той части, что была ближе к входной двери и чулану; ее заслонял выступающий край стены.

Ее страх и тревога все возрастали по мере того, как ссора во дворе разгоралась. Она видела, как Торбьёрдн в большом гневе приблизился к Хадле, грозя ей кулаками. Потом мелькнула их схватка за лопату, и она видела, как Торбьёрдн отобрал ее у Хадлы. Тут она не смогла дальше наблюдать за борьбой и отошла от окна. Тем не менее, она успела увидеть, как Торбьёрдн набросился на Хадлу с занесенной лопатой. После этого она не смела выглянуть в окно, но оперлась о столб кровати, дрожа как осиновый лист. А когда до бадстовы донеслись вопли Салки, она подумала, что это Хадла так кричит под надругательствами Торбьёрдна. Тут ужас одолел ее. Она потеряла всякую власть над своим воображением. Она мысленно видела Хадлу, испещренную ранениями от штыка лопаты. Кровь хлестала из зияющей раны на груди. Она ощутила странно болезненную дрожь в затылке и вдоль позвоночника. Все перед ее глазами сделалось кроваво-красным, потом бурым, черным… Она осела на пол и потеряла сознание.

Хадле на миг показалось, что мужество покинет ее, и она едва не отступила в смятении обратно за дверь бадстовы. Но эта слабость не продолжалась долго. Теперь ей нельзя было сдаваться. Никогда Йоуханне так не требовалась ее поддержка, как сейчас. Теперь неоткуда было ждать помощи, кроме нее самой. Теперь все словно кричало ей и требовало быстрых и умных решений.

Женщина, наблюдавшая за агонией своего ребенка, способна многое вынести впоследствии. Рядом с таким ужасом все остальное легко.

Хадла взяла Йоуханну в охапку и уложила на кровать. Йоуханна была не тяжелая, но одеревеневшая и холодная как труп. Ее было трудно ухватить из-за судорог, а обращаться с ней нужно было осторожно из-за кровотечения.

Когда Хадла уложила Йоуханну на кровать, между ними завязалась схватка, оказавшаяся для Хадлы испытанием, с каким она до сих пор не сталкивалась. Йоуханна была без сознания и отбивалась непроизвольно; Хадла изо всех сил пыталась не дать ей пораниться. Самые сильные судороги сотрясали руки и лицо. Хадла вынуждена была попытаться удерживать руки, в особенности от проходивших над кроватью балок крыши. Одновременно с этим она всячески старалась помешать, чтобы больная прикусила себе язык, в том числе вставив ей между зубов черенок ложки, но это все не получалось у нее как следует. Когда судороги чуть улеглись, она попыталась распустить на ней одежду и раздеть ее.

Это великое напряжение совершенно затмило эмоции Хадлы. Теперь она совсем не ощущала страха и даже сострадания; она не давала себе времени подумать, но словно в рассеянности делала все, что могла, ради спасения Йоуханны. И если ее мысли обращались к себе самой, то лишь для того, чтобы спросить, откуда в ней это стальное мужество. Даже силы ее, казалось, удвоились. И хотя с нее лил пот, усталости она не чувствовала… Нет, она была уверена, что сможет выдержать еще долго… наверное, до тех пор, пока к ней не придет какая-либо помощь.

Через некоторое время конвульсии ослабли и Йоуханна провалилась в обморок. Тогда Хадла уселась на край кровати возле нее, прижимая ей руки к груди, так как они еще продолжали дергаться.

Снаружи она услышала безумный хохот горбуньи. По нему она рассудила, что Торбьёрдн обратился в бегство, а Салка не сумела совладать с собой от упоения победой. Немного погодя она поняла, что Салка собрала во дворе ведра и коромысло и отправилась с ними к источнику.

Быть может, Торбьёрдн заметил всадника, который должен был уже подъезжать к хутору, и потому не посмел мстить Салке.

Но… всадник! Не удастся ли ей получить от него какую-нибудь помощь?

Йоуханна открыла глаза. Припадок по большей части покинул ее взгляд, и Хадла видела, что она в сознании.

— Торстейдн… Торстейдн..! — простонала она так тихо, что было едва слышно.

Хадле послышалось, будто та сказала «жажда»16, и она предложила ей попить. Йоуханна пить не стала, лишь повторяла имя своего возлюбленного.

— Нет… не больно… Я заснула… Не могу пошевелиться. Ох, в затылке ломит… а так ничего… ничего.

— Торстейдн!.. Где Торстейдн? Мне нужно поговорить с Торстейдном… прежде чем я умру.

В этот момент раздались три удара в стену дома.

От ударов Йоуханна съежилась и с ней случился новый припадок, хотя и не такой сильный, как прежний. Хадле пришлось ее держать, и потому она не могла подойти к двери.

Постучали снова, и в третий раз. Потом в дом вошли.

Хадла слышала шаги пришельца, сначала по кухне, потому что туда было ближе всего, потом по проходу к бадстове. Он шел медленно, ощупывая перед собой путь.

Дверь бадстовы медленно отворилась, пока не уперлась в торец Салкиной кровати. Человеком, который, полусогнувшись, протиснулся в проем, оказался… преподобный Халлдоур.

Хадла выпустила руки Йоуханны и вскочила на ноги, как будто увидала привидение.

Некоторое время они стояли и смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова.

Хадла уперлась спиной в стол между кроватей и смотрела на своего давнего друга, как будто это был разбойник — куда более опасный, чем Торбьёрдн. В ее глазах словно засверкал огонь.

Куда он направлялся? Зачем его сюда занесло? Он, разумеется, ехал к пробсту. Но почему он поехал этой дорогой, если была другая, более короткая и прямая? Или он заблудился, средь бела-то дня?.. Нет, это из-за нее он приехал. Что ему было от нее нужно? Почему он не мог оставить ее в покое? А ведь она ни от чего так не бежала, как от него. Неужто он был столь низменным человеком — столь скверным человеком, — чтобы попытаться теперь снова нарушить ее спокойствие?

Она взглянула на кровать, где лежала Йоуханна. Та находилась в полуобмороке и вполголоса называла имя Торстейдна. Ее руки дрожали на одеяле.

Не хватало еще, чтобы к ней прицепился этот нежданный гость!

Хадла была столь взволнована, что не успела она опомниться, как ее решение уже было принято. Она заговорила прежде пастора.

— Вы явились, словно посланник с небес, — промолвила она с пронизывающей язвительностью. — Вы — вестник любви и милосердия. Вы — слуга Божий! Вы можете побыть с этой девушкой, пока я сбегаю на соседний хутор.

Пастор стоял, как громом пораженный. Такого приветствия он всего менее ожидал… как и такой картины.

— Ничего особенного, все как обычно бывает в людских жилищах: борьба с болезнями, борьба со смертью. У нас, бедняков… изгнанников… жителей пустоши… в лачугах все самую малость по-другому, чем в многолюдье, к которому вы привыкли.

— У нее был припадок… и она скоро родит. Посмотрите на нее… Это люди здесь потрудились — как обычно! Разве вы не видели уезжавшего отсюда мужчину, когда подъезжали?

— Да, но… — пробормотал пастор, скребя в затылке. — Я спешу..!

— Разумеется… Мы все спешим. Вы, конечно, едете по должностным делам. Что может быть более близкого вам по должности, чем это?

— Я буду спешить, как только смогу… Вы должны сидеть возле нее и не давать ей пораниться, если у нее случится припадок. Она должна лежать тихо, насколько это возможно, и любые волнения для нее опасны. С ней все хуже, чем кажется на первый взгляд. Возможно, роды случатся преждевременно.

— Нет… я сделаю это сама. На первое время только один человек должен знать, что случилось. Он и будет решать, как ему поступить. Вы этого человека не знаете. Останьтесь здесь — и совершите милосердный поступок.

— А девушка… которую я тут видел у источника?

— Она слабоумная. Она окажет вам ту помощь, какую сможет.

Пастор придвинулся к кровати Йоуханны, а Хадла принялась торопливо собираться.

— Нет. Этот отрезок я и сама пробегу столь же быстро, — промолвила Хадла, повязывая платок. Она хотела дать пастору понять, что ничего не желала от него принимать для себя самой.

— Да, это мой ребенок… Салка о нем позаботится, если он проснется. Она к этому привыкла.

Пастор смотрел на Хадлу так, будто хотел еще что-то спросить. Она не обратила на это внимания.

В этот момент в дверях показалась Салка. Она снова по большей части обрела равновесие и завела долгое перечисление про ведра и принесенную воду.

— Ты должна позаботиться о… малыше, если он проснется. Йоуханна заболела. Я в Хваммюр схожу.

Она привыкла называть мальчика «маленьким Доури17», но в этот раз не стала. Салка таращилась на нее, ничего не понимая.

Но Хадла не стала больше задерживаться и пустилась в путь.

Хадла помчалась что было духу. У подножия кряжа она наткнулась на Торбьёрдна. Тот присел у ручейка и смывал с лица кровь.

Торбьёрдн быстро поднял голову, когда она проносилась мимо.

Добравшись до Хваммюра, она отправилась прямиком к Торстейдну, занимавшемуся там косьбой, и рассказала ему в нескольких словах, что произошло.

Остальных домашних она словно и не замечала.

Торстейдн вскинулся, отложил косовище, подхватил свою куртку, лежавшую на кочке, и пустился в путь. Хадла отправилась с ним. Люди удивленно смотрели им вслед.

Внизу у кряжа они встретили Торбьёрдна. Царапины на его лице перестали кровоточить. На правой руке под рукавом был большой узел; он обвязал рану от укуса носовым платком.

Он отступил перед ними с дороги, но Торстейдн направился к нему и схватился одной рукой за ворот его рубахи.

— Подлец!.. Ты ее погубил! — прошипел он ему в лицо.

— Торстейдн, Торстейдн… будь осторожен, ради всего святого! — сказала Хадла, дотрагиваясь до его руки.

Торбьёрдн пошатнулся, но оказался крепче, чем Торстейдн полагал. Тогда Торстейдн сжал его сильнее и выкрутил ворот, упершись костяшками пальцев ему в горло. Лицо Торбьёрдна вздулось, так что из царапин засочилась сукровица, а глаза закатились. Тем не менее, он боролся, пока у него не подогнулись колени. Торстейдн приподнял его как тряпку, а потом швырнул на кочки.

— Тебя, конечно, мама послала, — презрительно бросил он, пока Торбьёрдн возился, пытаясь подняться на ноги.

…После этого Торстейдн побежал так быстро, что Хадле было за ним не угнаться, и она далеко отстала. На перевале он подождал ее, чтобы в Хейдархваммюр они пришли вместе.

Пастор все еще сидел у кровати Йоуханны, но встал, когда они вошли. Салка сидела на сундуке у другой кровати с ребенком на руках и пыталась его успокоить.

Йоуханна лежала без чувств. Ее лицо еще дергалось, а фибры рук тряслись как порванные скрипичные струны. В остальном она будто спала.

Торстейдн стал на колени перед кроватью и взял ее за руку.

— Йоуханна… любимая моя Йоуханна! — произнес он тихо и ласково, как будто не хотел ее разбудить.

— У нее были еще припадки? — тихо спросила Хадла.

— Небольшие, время от времени, — ответил пастор. — Но она все про Торстейдна спрашивала.

— Йоуханна, любимая моя… вот, я пришел к тебе. Ты спишь, сердечко мое? — промолвил Торстейдн.

Йоуханна открыла глаза. Они были затуманены, а взгляд неестествен. Мало-помалу она пришла в себя. Она попыталась двинуть рукой, чтобы погладить своего возлюбленного по щеке, но движение вышло неуклюжим. Она попыталась заговорить, но язык распух и болел, а органы речи лишены сил. Было еле понятно, что она говорила:

— Торстейдн, любимый мой… вот я и умираю. Но… я была тебе верна.

— Йоуханна, не говори об этом, сердечко мое. Ты же знаешь, что я…

— … Я была тебе верна. Твоя мама сказала неправду… но она не понимала, что говорит, из-за гнева. Прости ее… сделай это ради меня. Но поверь мне, мой дорогой друг, я была тебе верна.

Она не вынесла усилия и потрясения. Нервные конвульсии начались снова, и вскоре она уже не могла сказать ничего больше.

Торстейдн не мог вымолвить ни слова от волнения. Его слезы капали на руку Йоуханны, которую он прижимал к своим губам.

…Хадла проводила пастора до дверей. Он был смущен, словно получивший наказание мальчишка.

Ум Хадлы пребывал в таком смятении, что она едва сознавала, что говорила или делала. Увидеть этого человека она страшилась больше всего и начала надеяться, что ей больше никогда не придется с ним свидеться. Этот человек, укравший ее девичью любовь, сыгравший шутку с ее благополучием и принявший от нее самую тяжкую жертву, какую кто-либо способен принести, ради спасения чести своего сана… этот человек был теперь столь легкомыслен, столь холоден и равнодушен, что посетил ее, разыскал в ее убежище, которое она избрала для себя на отдаленных пустошах… как будто бы между ними не было ничего, кроме поверхностного знакомства. Что ему было от нее нужно? Никакие из прежних чувств не достигали ее мозга из-за злости, а в нынешнем положении ее столь многое огорчало, делая ее жесткой и грубой.

— Как… ты? — дружеским тоном спросил преподобный Халлдоур, когда они остались одни.

— Хорошо, замечательно! — с вызовом ответила Хадла. — Не видите, как с меня пот капает? Я сегодня выложилась больше, чем когда-либо, угодила в беду и сделала, что смогла. От этого чувствуешь себя хорошо. Та девушка стала мне сестрой; теперь я ее, вероятно, лишусь, но утрата для меня легче оттого, что я сделала для нее все, что смогла. А в остальном я уж начала к такому привыкать.

Пастор некоторое время смотрел на нее молча. Никогда она не представала перед его взором более странной — и при этом более прелестной, горящей страстью, суровой и гордой, с пылающими щеками и прядями, прилипшими к вискам от пота. По ней не было видно, что она была матерью двоих детей… да, она была чуть худощавее, чем прежде, да чуть проступили следы испытаний и усталости… В остальном она была похожа на девушку конфирмационного возраста после игры в мяч, запыхавшуюся и раздраженную. Уже не та мечтательная, тщеславная девушка, которую он знал, стояла сейчас перед ним, но женщина, которая переросла все обычные жизненные невзгоды, обрела радость в борьбе, не останавливалась ни перед чем и… по большей части сохранила привлекательность молодости.

Такова была женщина, которую он считал пропащей.

С Хадлы он перевел взгляд на хижину и подумал о том, что происходило внутри.

— Дела обстоят не блестяще! — промолвил он, покачав головой.

— Это жизнь, — бодро отозвалась Хадла. — Когда опасности свирепствуют вокруг и испытания обрушиваются на тебя как прибой, когда каждый нерв натянут до предела, каждая мышца — в беспрерывном напряжении, каждая жилка наполнена струящимся пламенем — тогда ощущаешь, чего стоит жизнь. Вы, которых ласковый ветерок жизни носит от одной должности к другой, этого не чувствуете. Вы не чувствуете радости, которая приходит, когда берешь под свое крыло простодушных и отвергнутых и сражаешься под знаменем человечности и истины против глупости и несправедливости — пускай даже борьба эта безнадежна. Вам, набрасывающим на себя тщеславную личину достоинства, которая освящена обычаем и которой люди стремятся угодить, никогда не почувствовать, что делает жизнь жизнью.

Преподобный Халлдоур молчал. В глубине своей души он слышал отзвуки голосов, которые некоторое время молчали, но когда-то были сильны. Они были из тех лет, когда его взгляды носили налет бунтарства, когда отвагу и мужество он ценил больше расположения аристократов. Быть может, это эхо себя самого слышал он сейчас.

Хадла придвинулась ближе и проговорила тихо и горько:

— Думаете, вы теперь о ней забудете? Она согрешила… совершила один из тех запретных грехов, за которые нет надежды на прощение. Платой за грех является смерть, говорите вы, священники, смерть — иногда одним махом, как вон там, но куда чаще — по капле, по одной безвкусной, смертоносной капле, что медленно-медленно отупляет и подтачивает. Подумайте о ней. Она была создана для того, чтобы сделать жизнь своего мужа светлой и исполненной любви — она, юная, как дитя, слабая и чувствительная. Хорошо, что вам довелось ее увидеть. А то пока еще существует мода вытаскивать людей за городские ворота и побивать их камнями.

— То, что я хотел сказать… — промолвил он, словно для того, чтобы уклониться от этой беседы.

— Я знаю, что вы собирались сказать. Вы собирались спросить дорогу к усадьбе пробста. Там вас ждет иной прием, чем в Хейдархваммюре! Скоро вам предстоит продолжить дело старого пробста. Не так ли? Вы сделали ненужный крюк; дорога на пустоши разветвляется, а столь уважаемым людям лучше ехать напрямик. Дорога снова разветвляется по ту сторону перевала. Вам нужно поехать по той, что проходит мимо горы справа, иначе угодите в Хваммюр. Хозяйка — дочь пробста и весьма богобоязненна — на общем фоне! Будем надеяться, в следующий раз этого крюка вам удастся избежать. Никогда не знаешь, как все может сложиться в Хейдархваммюре!

Каждое слово было острой, как игла, стрелой. Преподобный Халлдоур ощутил, как что-то в нем корчится и вытягивается. Он, отстроивший свою усадьбу, пристроивший новую башню к своей церкви — и все это в первый же год, — удостоившийся взамен одобрения высших должностных лиц епархии и теперь готовившийся стать пробстом — он стоял теперь на отдаленном хуторе на пустоши, таившем в себе горе и смерть, рядом с женщиной, которую хотел порадовать своим благополучием… и стыдился себя.

Хадла смотрела ему вслед. Она видела, как близко к сердцу он принял ее слова, и тут же раскаялась в том, как грубы и горьки они были. Что же он оставил невысказанным? С чем он боролся внутри себя, когда молчал? Этого ей не дано было узнать никогда. Он был такой подавленный и печальный, несмотря на благополучие. Как же ей удалось сдержаться и не броситься ему на шею, вместо того чтобы ранить его?

Она оперлась о стену дома и наблюдала, как он поднимается по склону к перевалу. Он шел поникший, ведя в поводу обеих лошадей.

Теперь все мосты между ними были сожжены. Ей казалось, будто она вырвала из своего сердца что-то — уже, разумеется, полумертвое, но имевшее крепкие корни. Она содрогнулась от боли, и ей захотелось заплакать.

Теперь она никого не любила — или одинаково любила всех, кому требовалась ее помощь. Отныне она существовала не ради себя, но ради других. Она была нянькой, невольницей или чем-то подобным; самоотречение было ее уделом. Долг был для нее превыше всего.

Но сейчас не было времени на печаль и отчаяние. Из дома донеслись крики боли. У Йоуханны начались родовые схватки.

Глава 10

Эйидль пошел следом за Хадлой и Торстейдном, направляясь в Хейдархваммюр, чтобы разузнать, что там происходило. По виду Хадлы ему показалось, что случилось, должно быть, нечто необычное и неожиданное.

Он, однако, по привычке шел медленно, так что расстояние между ними быстро росло. А под кряжем он повстречал Торбьёрдна.

В этот раз он против обыкновения пристально уставился на Торбьёрдна. Не только из-за того, что у того было расцарапано лицо, но и потому, что он плакал.

— Откуда идешь? — довольно грубо спросил его Эйидль.

Торбьёрдн уселся на обочине и ничего не ответил.

— Это лошади, которых тебе якобы надо было отыскать, с тобой так обошлись?

— У тебя челюсти свело? Почему не отвечаешь? Почему такой ободранный? Кто тебя так отделал?

— Салка, да? Так, значит, в Хейдархваммюр ходил. И поделом тебе, дьявол тебя разбери… Но почему Салка это сделала?

…Эйидль так насел на Торбьёрдна, что тому пришлось рассказать обо всем, что произошло в Хейдархваммюре.

Торбьёрдн беспрестанно оправдывался, что у него и в мыслях не было ничего дурного, когда он явился в Хейдархваммюр. Он только хотел поговорить с Йоуханной. Но Хадла встретила его так плохо, что он вышел из себя. Однако Хадле он ничего не сделал. Он осыпал ее ругательствами — но не больше, чем она осыпала его. Они грозили друг другу лопатой, но Бог знает, он не собирался ее бить. И тут на него коршуном налетела Салка и принялась царапаться и кусаться. Хадла тоже не могла с ней справиться… с горбуньей этой чертовой. А как она вопила..! Теперь он опасался, что из его визита вышло что-то нехорошее. Йоуханна наверняка перепугалась. Он видел Хадлу с горы, а потом встретил их с Торстейдном.

Эйидль сомневался, верить ли в рассказ Торбьёрдна. Хотя ему казалось вероятным, что тот в основных чертах сказал правду, хотя наверняка попытался выгородить себя.

— А теперь Торстейдн говорит, что я ее погубил, — проговорил Торбьёрдн, разрыдавшись пуще прежнего.

— Этого я не знаю. Одному Богу известно! Но Торстейдн меня прикончит.

Торбьёрдн вел себя столь жалко, что Эйидль начал в чем-то ему сочувствовать.

— Почему ты решил, что Торстейдн тебя убьет?

— Он уже и собирался, если бы не Хадла… Ох-ох, Господи, помоги мне!

— Теперь тебе, стало быть, умирать неохота, — ухмыльнулся Эйидль.

— Мне, во всяком случае, не хочется, чтобы меня били… О, я столько прекрасного передумал о жизни и будущем за последние недели… с тех пор, как Йоуханну уговорили пообещать выйти за меня. Я был счастлив в своей надежде быть с ней. Теперь все пропало… О, эта греб… Хадла, от которой повсюду один вред! Если бы мне дали поговорить с Йоуханной, вполне могло оказаться, что все наладилось бы — или мы расстались бы добрыми друзьями. Но что удивительного, если я и разозлился, когда дом стали оборонять от меня, как от разбойника?

— Что ж, Торбьёрдн. Было бы лучше, если бы все утряслось. Вполне возможно, что ты не хотел ничего дурного. Но что бы ни произошло и каковы бы ни были последствия, вина лежит на тебе. Какого беса ты таскаешься за этой девушкой, если знаешь, что она за тебя не хочет? Неужели ты такое убожество, что станешь домогаться исполнения обещания, которое выдавила из нее Боргхильдюр? Нет, надеюсь, ты не таков… Ну вот, а теперь тебе лучше ступать домой.

— Домой, в Хваммюр… всему исцарапанному, искусанному, изодранному, избитому! Теперь еще и над этим, в придачу ко всему остальному, станут язвить и насмехаться все домашние!.. Нет, домой я не пойду.

— И Торстейдн… Торстейдн меня убьет, если поймает!

Эйидль стоял в растерянности. С Торбьёрдном было иметь дело не намного проще, чем после его попытки повешения.

— Ну а в Бодлагардар, к Сетте, твоей сестре… там ты не можешь поселиться?

— Ужас, как ты за жизнь бояться стал! — промолвил Эйидль, скребя в затылке.

Они немного помолчали, а Торбьёрдн плакал, закрыв руками лицо.

— Домой ты идти не хочешь и в Бодлагардар тоже. Какого дьявола мне тогда с тобой делать?

— А почему бы тебе, черт возьми, не навестить твоего брата Тоумаса и не побыть пока там?

Тоумас, сводный брат Сетты и Торбьёрдна, держал довольно неплохое хозяйство на отдаленном хуторе в соседнем округе. Торбьёрдн заезжал туда по меньшей мере раз в пару лет, а Сетта — намного чаще.

— Я совершенно серьезно, — промолвил Эйидль. — Можешь взять клячу, чтобы доехать.

На это Торбьёрдн согласился. У брата Тоумаса он мог тайно пожить, пока шрамы от Салки не заживут.

— Тогда ступай домой и быстро собирайся, — сказал Эйидль.

— Ну ладно. Тогда дождись ночи, пока все не заснут. Думаешь, тогда у тебя хватит смелости домой явиться?

Затем Эйидль поднялся к Хейдархваммюру и наскоро переговорил с Хадлой, чтобы узнать, что произошло. Заходить он, однако, не стал и попросил ее не упоминать о его приходе Торстейдну.

Когда он возвращался, Торбьёрдн дожидался на том же месте. По нахмуренным бровям Эйидля он понял, что у того нет добрых вестей.

— В сущности, тебя бы надо в кутузку упрятать, сволочь! — произнес Эйидль отнюдь не мягко. — Пользуешься тем, что мужчины дома нет, чтобы запугать слабых женщин до того, что одну из них, возможно, ожидает смерть.

Торбьёрдн съежился от его приветствия как побитая собака. И пока Эйидль ему рассказывал, как обстояли дела в Хейдархваммюре, он извивался и корчился, как будто его волокли на виселицу.

Потом они сидели молча и ждали ночи. Эйидль был мрачен. Но Торбьёрдн держался столь жалко, что Эйидль не хотел оставлять его в таком состоянии. Он не знал, что тот может предпринять, если останется один.

Около полуночи они пошли на хутор, захватив с собой вьючную лошадь, стоявшую там у ограды туна.

Эйидль разбудил одну работницу, чтобы дала Торбьёрдну поесть и собрала его в дорогу. Сам он занялся тем, что раздобыл у Боргхильдюр ключ от чулана, рассказав ей заодно основные новости.

Торбьёрдна ни под каким видом не удавалось заставить зайти в бадстову; он переоделся в кладовке, похватав при этом немного еды. Эйидль оседлал для него лошадь и привязал сзади мешок с провизией.

— Могу я быть уверен, — промолвил он, пока Торбьёрдн садился верхом, — что ты отправишься прямо туда, куда собрался, и не предпримешь еще какой-нибудь чертовой ерунды?

Торбьёрдн клятвенно заверил его в этом. Потом он отправился в путь, обгладывая зажатую в кулаке кость и колотя пятками по бокам клячи. Эйидль смотрел ему вслед, качая головой.

Но несмотря на полуночный час было достаточно светло, чтобы работница увидела, как выглядел Торбьёрдн, когда уезжал.

В Хейдархваммюре события продолжали развиваться.

Йоуханна родила своего ребенка недоношенным. Он прожил несколько часов, а потом умер.

От матери пытались как можно дольше скрывать, как все вышло. Но когда больше этого делать было нельзя и ей рассказали о смерти ребенка, с ней случился новый припадок, от которого усугубилось нездоровое состояние, послужившее причиной преждевременных родов, и Хадла сочла, что ее жизни пришел конец.

Этого, однако, пока что не произошло. Йоуханна снова пришла в сознание, только была очень обессилена.

Торстейдн категорически запретил обращаться за какими-либо советами или помощью к своей матери. Но как только Оулавюр пришел домой, его отправили к старому пробсту, чтобы попросить у него совета и помощи. Доктора тогда в тех краях не было.

Тем временем Йоуханна лежала между жизнью и смертью. Она много спала, но всегда была в сознании, когда просыпалась. Она не слишком мучилась и никогда не жаловалась ни на что, кроме жажды.

Казалось, она смирилась со своей судьбой, смирилась с самой смертью и была совершенно спокойна. Она знала, что умрет, и ни к чему было пытаться убедить ее в ином. Она говорила о смерти с грустной безмятежностью, как о подруге, которая должна была вот-вот явиться и заключить ее в свои объятия. Та должна была унести ее прочь от всех этих несчастий, в обитель блаженства и покоя. Туда перед нею отправилось ее дитя. Теперь она спокойно ожидала, когда придет ее час.

Торстейдн очень старался убедить ее в торжестве жизни. Он не мог слышать, как она рассуждает о смерти, да и сам верил, что она поправится. Она молча внимала его подбадривающим словам и печально улыбалась. Им было не поколебать ее убеждения. Она сказала, что знала об этом наперед и напомнила ему о сне, про который рассказывала зимой. Она сказала, что теперь его понимает и теперь он сбудется. Хейдархваммюр не был ошибкой. Отсюда она отправится в церковь в белых одеждах, но свадьба их состоится лишь в загробной жизни. Там она будет ждать его, и там они наконец смогут быть вместе.

Торстейдн ничего не мог поделать с этим убеждением. Оно так срослось с детской верой в загробную жизнь и небесное руководство ходом событий, что ее нельзя было от него избавить. Тем не менее, Торстейдна это удивило, и он почти не узнавал свою Йоуханну. До сих пор она колебалась как былинка при каждом дуновении. Но теперь — обессиленная — она была крепче, чем когда-либо прежде. Твердая и светлая вера была в ее взгляде, устремленном в грядущее.

Этого жизни никогда не удавалось ей дать. Но теперь это внезапно явилось — чтобы облегчить ей эти часы.

…В тот вечер, когда Оулавюра ожидали от пробста, с ней сидели они оба, Торстейдн и Хадла. Салка уже улеглась и уснула, а ребенок Хадлы спал в супружеской постели. На полу за кроватью Йоуханны, между ней и дверью бадстовы, для Торстейдна было устроено ложе, куда он мог прилечь, когда уставал бодрствовать.

Йоуханна лежала в полудреме, время от времени заговаривая, но так тихо, что еле можно было разобрать. Чаще всего от нее доносились молитвы. В промежутках она просила дать ей напиться.

Она была мертвенно бледна, с желто-коричневым пятном на лбу, а губы были синевато-белые. Ее красивое молодое лицо было влажно от холодного пота, а на щеках проступил румянец, который, однако, как будто начал исчезать. Волосы были недавно расчесаны, но не заплетены, и волнами спадали на плечи и грудь. Руки бессильно лежали по бокам; грудь едва поднималась при вдохе, а сердце билось столь тихо, что его удары едва ощущались.

Вечернее зарево освещало через окно ее и ее постель.

— Хадла, — тихо проговорила она. Хадла склонилась к ней.

— Вот и пришла пора. Я чувствую… О, меня так странно клонит ко сну. Я попросила Бога позволить мне умереть во сне. Вот… и… пришла… пора.

Она говорила с долгими промежутками между словами и могла лишь шептать.

Торстейдн сидел у изголовья, но теперь встал, чтобы Хадла придвинулась поближе к Йоуханне.

— Хочу с тобой попрощаться. Пусть Господь воздаст за меня вам всем! Передай привет маленькому Халлдоуру… пускай ему достанутся одежки… маленькие одежки. Тебе страшно меня поцеловать?.. Боже всемогущий да воздаст тебе…

Хадла так растрогалась, что едва могла сдержать слезы. Она поцеловала Йоуханну, ласково погладила ее по щеке и попыталась ее подбодрить.

— Я спокойна, мне хорошо, — промолвила Йоуханна. — А Торстейдн…

— Что ты хочешь, моя милая? — промолвил Торстейдн, услышав, как она шепчет его имя, и припал к изголовью. Хадла поднялась со слезами на глазах и села на край кровати в ее ногах.

— Проститься с тобой, любимый. Скоро мы расстанемся… Она идет.

— Проститься?.. нет, нет, нет. Это вздор… Мы вовсе не прощаемся. Скоро ты начнешь поправляться. А сейчас поспи, сердечко мое. Я побуду тут, с тобой… ни на шаг от тебя не отойду, пока всякая опасность не минует.

— Проститься с тобой, любимый, — проговорила Йоуханна, как будто не слышала, что он сказал. — Ты меня не бросил… мне никогда тебя не отблагодарить. Прости меня… что я была так слаба и малодушна… О, я так горячо тебя любила. Я знаю, ты меня не забудешь… Мать свою тоже прости… сделай это ради меня… Она тебя любит… и не стоило ожидать, что она захочет видеть меня своей невесткой. Передавай привет всем в Хваммюре, всем, кто был ко мне добр… Не делай Торбьёрдну ничего дурного… И поцелуй меня на прощание!

Торстейдн молчал и смотрел на нее. Она говорила дольше, чем обычно, и потратила много сил. Сухой и бессильный, язык стал заплетаться у нее во рту. Как только она прекратила говорить, лицо ее исказилось судорогами, как будто она испытывала острые боли. Впрочем, они опять прошли, и спокойствие вновь разлилось по ее лицу.

— Поцелуй меня на прощание, — промолвила она и закрыла глаза. Последний поцелуй своего возлюбленного она приняла в блаженном сне.

Настала мертвая тишина. Йоуханна задремала, и они затаили дыхание, прислушиваясь к ее вдохам. Иногда слышалось, как тяжелые капли капают со дна кровати и падают на пол.

Слыша их, Хадла вздрагивала, а Торстейдн не обращал на них никакого внимания.

Внезапно Йоуханна открыла глаза, несколько раз поморгала, как будто чтобы четче видеть, а потом уставилась в бадстову, не глядя ни на что конкретное. Мечтательная улыбка озарила ее лицо.

— Иисус… Иисус… сын… Божий! — промолвила она едва слышно, и ее глаза снова закрылись.

Немного погодя все ее тело пришло в движение, как будто она собиралась подняться на ноги. Оно закончилось легкой дрожью. Дыхание превратилось в слабый хрип, сердце сделало несколько быстрых толчков и перестало биться. Йоуханна угасла, словно свет.

Сразу после этого Хадла поднесла ей ко рту зеркало, но стекло не затуманилось.

— Слава Богу, отмучилась! — промолвила Хадла со слезами в голосе, откладывая в сторону зеркало.

— Умерла..? — проговорил Торстейдн, словно во сне. — Умерла? Нет, этого не может быть.

Он взял покойницу за руку и уставился на нее… уставился неотрывно, неподвижно, словно спал с открытыми глазами.

Хадлу он пугал. Она подумала, что он теряет рассудок.

Тем временем тело окоченело, и маленькая рука начала холодеть в его ладони.

Наконец чувства прорвались наружу с такой силой, как будто плотина разрушилась под напором потока. Он прижался лицом к руке, которую сжимал, и расплакался так горько, что это граничило с сумасшествием.

Хадла позволила ему немного поплакать. Она уже знала, сколь пылок он был и как сильны были все его чувства и эмоции. Но она знала также и то, какое облегчение приносят слезы, и надеялась, что со временем ему станет легче справиться со скорбью.

Сама она была в состоянии удержаться от слез, но чувства ее были печальны. Не случилось ничего такого, чего бы она не ожидала, и для нее почти облегчением было знать, что это уже миновало. И хотя покойная Йоуханна была ее лучшей подругой, и она оплакивала ее как сестру, она также и радовалась тому, какой счастливой и спокойной та была в последние мгновения и какой легкой оказалась для нее кончина.

Теперь ее внимание все больше и больше притягивал этот крепкий, кряжистый юноша, сотрясавшийся от безудержного плача рядом с ней.

Торстейдну едва удавалось вздохнуть от рыданий, а Хадлу начал раздражать его плач. Она никогда еще не видела, чтобы человек держался так плохо.

— Торстейдн, — промолвила она, взяв его за плечо. — Попытайся сносить скорбь со спокойствием. Не плачь так горько.

Торстейдн поднялся на ноги, довольно медленно, и утер слезы. Его лицо покраснело и опухло от плача, и каждая его черточка дрожала. Но его сознания достиг неясный укор в том, что он утратил всякую власть над собой.

Однако это продолжалось лишь миг. Потом чувства снова завладели им. Он припал к краю кровати и положил голову Хадле на грудь, как будто она была его матерью. Он прильнул к ней как крохотный мальчонка и снова принялся плакать.

Хадла поначалу опешила, однако осталась сидеть на месте и обхватила его голову руками. Она видела: он не понимал, что делал. Скорбь превратила его в беспомощное дитя.

…Но женскому сердцу нужно куда меньшее, чтобы забиться чаще.

Хадла почувствовала, как по всем ее жилам распространяется нечто, в чем она не отдавала себе отчета и с чем уж тем более не могла совладать. Но первым чувством, которое стало для нее совершенно ясным, был стыд.

Как бы она поступила, если бы кто-нибудь сейчас вошел к ней — например, Оулавюр? Понял ли бы он ее оправдания?.. А Йоуханна, которая ее любила, а теперь ее тело лежало рядом с нею на кровати. Теперь она ее предала, ее, только что умершую! А если бы она сейчас ее увидела..!

Единственным утешением для нее было то, что ее не видели ничьи глаза. Само собой, Торстейдн не вспомнит, когда проснется, где и как он уснул. Тогда это воспоминание останется у нее одной.

Тем не менее, это душевное беспокойство было столь сильно, что она решила разбудить Торстейдна и уложить его в постель, да она уже и устала сидеть с его головой на груди. Однако ей было его жалко. Он спал так спокойно и провел недавно так много бессонных ночей.

Торстейдн проснулся лишь наполовину. Хадла довела его, словно мертвецки пьяного, до супружеской кровати и уложила туда рядом с ребенком. Тащить его дальше нечего было и думать.

Когда Оулавюр пришел домой, ему пришлось устраиваться на полу, где должен был спать Торстейдн, да и было уже поздно, однако Хадла просидела над телом до утра.

Глава 11

Был уже разгар дня, когда Торстейдн проснулся. В бадстове уже никого не было, кроме Хадлы. Она сидела на сундуке у кровати и держала ребенка у голой груди.

Он вскочил с кровати, вопросительно озираясь вокруг, как будто не понимая, где он.

В кровати напротив лежал труп, завернутый в чистую простыню.

Постельное белье было убрано, и труп лежал на куче сена с маленькой подушкой под головой. Все было чисто, как под ним, так и вокруг него. Все испачканное и вымазанное кровью, что он боялся увидеть, исчезло.

Хадла занималась своим ребенком и, казалось, на него внимания не обращала.

Он немного постоял неподвижно, как будто в нем шла какая-то борьба. Потом он собрался с духом и нагнулся к трупу. Платок он медленно убрал с лица и заглянул в него. С вечера все осталось неизменным. На первый взгляд казалось, что Йоуханна притворяется спящей и пытается скрыть улыбку. Но если приглядеться внимательнее, оказывалось, что улыбка была неподвижная и окаменевшая, глаза запали в глазницы, а лицо бледно как воск. Его пробрала дрожь. Он снова накрыл лицо и молча вышел из бадстовы.

Он вышел на тун перед домом и улегся в душистую траву. Погода была, как и за день до этого, солнечная и теплая, а воздух чист и свеж. Он ощущал странную тяжесть в голове и поначалу был рассеян. Однако мысли понемногу прояснились, а за мыслями явилась печаль и слезы.

Все было так пусто и одиноко. Тоска была такая тяжкая, и так много надежд испарились и умерли вместе с Йоуханной. Теперь в его жизни должна была произойти какая-то крупная перемена — если ей вообще предстояло продолжиться. Но какой будет эта перемена? Что будет дальше? О, если бы только он мог умереть и лечь в ту же могилу, что и его невеста!

Теперь он понимал, сколь верно было сказанное его отцом. Он был еще ребенком. До сих пор все было для него игрой. Теперь он стоял лицом к лицу с великой реальностью жизни, утратой возлюбленной, скорбью и смертью, и сам понимал, как слабеет под своим неподъемным бременем.

— О, Йоуханна, Йоуханна! — вздохнул он. Она всегда становилась ему тем дороже, чем ожесточеннее он за нее сражался. Она наполняла его жизнь идеалами, делала ее светлой и богатой, пылающей энергией и отважными обетами. С нею он утратил все это. Теперь у него не было ничего такого, что он любил бы, ничего такого, ради чего стоило жить.

Он восстановил в мыслях каждое слово и событие вчерашнего вечера и заплакал.

Один раз он поднял глаза и увидел, что Хадла сидит с ребенком на руках у стены хутора, неподалеку от него.

Он понял это так, что ей стало грустно в бадстове рядом с трупом, и потому она вышла на солнце с ребенком.

Тут он увидел двух человек, спускавшихся по склону с перевала. Он узнал их обоих. Это были его отец Эйидль и Оулавюр. Оулавюр утром отправился в Хваммюр.

Он не стал больше уделять этому внимания и снова погрузился в свои мысли. Ему было отрадно знать, что Хадла так близко, хоть они и не разговаривали. Он ощущал ее взгляд, постоянно устремленный на него, дружелюбный и участливый. Его скорбь была также ее скорбью. Никто не любил Йоуханну больше, чем она, никто не проявил себя к ней лучше, чем она. Теперь она была единственным человеком, который понимал его скорбь и мог читать его мысли.

…Эйидль пришел снять мерку с трупа и принять другие необходимые меры, касавшиеся похорон. Хадла пошла с ними в дом и помогала переносить труп в чулан, где уже лежало тело ребенка. Покончив с этим, Эйидль вышел к своему сыну.

Кончина Йоуханны застигла всех болтунов округи врасплох. Люди примолкли.

Никто толком не знал, что происходило весной между главной усадьбой и арендным хутором, но это наверняка было что-то серьезное, раз уже стоило двум человекам жизни.

Люди были привычны к печальным событиям по сагам и геройским поэмам. Они ощущали приятную щекотку, когда читали или слушали чтение о кровавых битвах, убийствах и подлостях где-то далеко во мраке древности. Всегда было что-то достойное рассказа в том, как женщины умирали от горя рядом со своими мертвыми возлюбленными. Конечно, люди слышали вдалеке тяжелые шаги богини судьбы, однако направлялись они не к ним. А когда печальная история происходила прямо рядом с ними, среди них, и ее героев они знали как самих себя — тогда веселье заканчивалось.

Тогда каждому в свою очередь казалось, будто обвинение стоит в обличье жестокой женщины и смотрит на него. Все принимались колотить себя в грудь и говорить: я невиновен..!

Я в этом не повинен, я в этом не повинен, вздыхали по всей округе. Но вина все равно не исчезала. Кто-то да был в этом повинен. Какие-то причины у происшедшего имелись.

Никто не осмеливался винить в этом Боргхильдюр из Хваммюра. Никто не осмеливался вслух сказать, что она была «проклятой тираншей». Однако хозяйки перестали восхищаться ее энергичностью в этом деле.

Люди колебались между надеждой и страхом в ожидании более четких известий. В кои-то веки они ощутили ответственность за свои слова.

Через несколько дней из пучин этой свинцово-серой неизвестности поднялся и обрушился страшный вал: Торбьёрдн.

Торбьёрдн, эта скотина, этот бестолковый бездельник, этот рохля! Всем он был плох и повсюду от него были одни несчастья! Почему «старик» не привлек его, когда он вешался зимой? Едва ли было возможно подыскать ему достаточное наказание.

Было очевидно, как все случилось. Торбьёрдн уехал из Хваммюра, и никто не знал, куда. Ему было известно об отсутствии Оулавюра, вот он и нагрянул к женщинам в Хейдархваммюре. Это было на него, негодяя, похоже! Никто не знал, что там произошло. Пищи для воображения было достаточно, и повсюду начали расходиться различные истории о драке. Ясно было одно: Йоуханна умерла. Некоторые говорили — совсем тихо — о повреждениях на теле, однако сам его никто не видел. А теперь вот Торбьёрдн сбежал. Никто не знал, что с ним сталось. Эйидль, конечно, помог ему ускользнуть. Теперь никто не знал, куда он подевался. Он проехал по округе под покровом ночи, как обычно поступают преступники. Могло оказаться, что он теперь обретался у своего брата Тоумаса и собирался вернуться. Но самым лучшим, как считали люди, было, чтобы он никогда больше там не показывался.

Хозяйкам полегчало, когда дело приняло такой оборот. Это снимало вину с Боргхильдюр.

Сетта из Бодлагардара была в эти дни ежедневной гостьей на хуторах. Ей не потребовалось много времени, чтобы разнюхать мнения людей и разобраться, как разумнее всего к ним отнестись.

Разумеется, во всем этом был виноват Торбьёрдн, говорила она, и больше ни одна живая душа. Он на этой «ветренице» помешался, так что никому с ним сладу не было. Несколько раз она пыталась втолковать ему, какое это безумие, и просила его прекратить, но все было без толку. Он, бедняга, был так ослеплен… Само собой, он не собирался делать в Хейдархваммюре ничего дурного, просто приперся туда как дурак и болван, как того и следовало от него ожидать. Потому его визит и обернулся во зло.

Она знала, что Торбьёрдн немногого лишился в глазах общественности. Иначе обстояло дело с Боргхильдюр.

…В Хваммюре новости обрушивались на людей друг за другом, словно раскаты грома. Когда Хадла появилась на туне и увела Торстейдна, люди по ее виду поняли, что произошло нечто большее, чем простой пустяк. Следующей ночью пропал Торбьёрдн, а Торстейдн домой не вернулся. Все видели по Эйидлю, и даже по Боргхильдюр, что те кое-что знают. Но больше никому ничего узнать не удалось. Люди ждали развития событий с тревогой и нетерпением и едва могли спать и есть из-за страха и недобрых предчувствий. До того утра, когда Оулавюр явился с вестью о кончине.

После этого работникам несложно было выведать, что случилось в Хейдархваммюре, и догадаться о подлинной причине. Ходившая по округе молва не застила им глаза. Они отлично знали, что Торбьёрдн ничего не предпринял бы в этом деле без ведома Боргхильдюр. И хотя их злость на Торбьёрдна была велика, еще больше она была по отношению к Боргхильдюр. Они давно уже плохо к ней относились; теперь же они ее ненавидели.

Тем не менее, они не хотели говорить о ее участии в этих событиях с посторонними. Они были уверены, что она узнает об этом в нескольких различных версиях. Но как же повезло Торбьёрдну, что его не было дома в это время.

Скорбь и тоска охватили людей, и общие чувства сплотили их сильнее, чем прежде. Все мелкие раздоры забылись, и все словно в едином порыве стремились выказать Эйидлю свою преданность и благодарность за его участие в этом деле, а Боргхильдюр выразить молчаливое неодобрение.

Торстейдн в эти дни домой не приходил, а маленькая Борга была безутешна — столь близко к сердцу приняла она утрату своей подруги…

Сетта из Бодлагардара в это время в Хваммюр не ходила. Ей совсем не хотелось сталкиваться с работниками. Было бы ничуть не хуже, если бы Боргхильдюр узнала из слухов, что она говорила об этом на других хуторах.

…Боргхильдюр поначалу была поражена, когда узнала о смерти Йоуханны. Она никогда не думала, что последствия могут оказаться такими.

Ей, также как и другим, казалось, будто обвинение взирает на нее ледяным взглядом. От этого взгляда ей было не по себе, но она набиралась мужества и пристально смотрела в ответ.

Она хорошо видела, что все ее работники были настроены против нее. Какое это имело значение? В ее глазах они были не более чем скотом. Как будто бы скот мог ненавидеть! Ослушаться ее он все-таки не осмеливался!

Тем не менее, она помалкивала и прислушивалась — прислушивалась к тому, что говорили в округе.

До дома ей не было дела. Там распоряжалась она одна. Ее репутация и авторитет за пределами дома — вот во что она сейчас вцепилась мертвой хваткой. Там у нее никакой власти не было. Поэтому ей было не все равно, что говорили по соседству.

Однажды она тайно отправила человека в Хейдархваммюр, к Эйидлю, и велела ему передать, что желает, чтобы тело было привезено в Хваммюр и она сама занялась похоронами.

Человек вернулся с посланием, что похороны должны будут начаться в Хейдархваммюре. Так распорядился Торстейдн, и Эйидль с этим согласился. А вообще, это погребение ее не касается.

Тогда она послала в Хейдархваммюр девушку с материалом на саван, и той было велено остаться там и сшить его. Девушка вернулась обратно с полотном и посланием от Торстейдна, что для нее ничего приносить не нужно, ни полотна, ни чего-либо другого. На самом деле ей было сказано швырнуть полотно в Боргхильдюр, но когда дошло до дела, она на это не осмелилась.

Боргхильдюр приняла полотно и закусила губу. И то, и другое было сделано ради людей в округе. Она много думала о том, какое влияние окажет на людей, если она проявит на похоронах Йоуханны энергию и щедрость. И вот, ничего не вышло.

Похороны Йоуханны были намечены на воскресенье.

Существовал старый добрый обычай ставить гроб в церкви, пока шла служба, если это было возможно, чтобы покойный получил благословение заодно с живыми.

Когда был назначен день, среди работников Хваммюра началась большая подготовка. Все хотели проводить Йоуханну в могилу.

Эйидль попросил своих работников нести гроб, и добровольцы нашлись легко, а вот работницам пришлось отпрашиваться.

Каждая из них заявляла, что пойдет, что бы там ни говорила хозяйка. Однако им всем показалось более правильным попросить разрешения. Те, кто обратились первыми, получили его без разговоров. Другим, подошедшим позже, довелось выслушать побольше. Тем не менее, в итоге они все получили разрешение пойти с тем условием, что должны будут потом вернуться и заняться работой по хозяйству. Боргхильдюр не видела никакой иной возможности. За пределами хутора плохо восприняли бы, если бы в этом было отказано.

Наконец идти решили все домашние, кроме хромой старухи, которая не решалась отправиться так далеко… и Борги.

Но в воскресенье, когда работники собирались выходить, Борга подошла к матери и ласково попросила ту позволить ей пойти в церковь.

Боргхильдюр некоторое время пристально смотрела на нее, чтобы понять, было ли это всерьез. Она знала, что работники собрались уйти с хутора все вместе ей назло. Хромая старуха тоже пошла бы, если бы смогла. И вот, явилось ее дитя — ее единственное дитя, как ей теперь казалось! Хадла сказала правду: все были ей неверны.

Борга повторила свою просьбу, еще более ласково, и ее огромные, ясные глаза наполнились слезами.

— Тебе так сильно хочется в церковь, дитя мое?

— Да, — сказала Борга, и ее лицо светилось искренностью.

— А тебе не хочется еще больше побыть со своей мамой, когда она на хуторе почитай что одна?

— Но тебе же не во что обуться, детка. Ты же знаешь, что все пойдут пешком.

— Знаю, — бодро отозвалась Борга. — Сигга собирается одолжить мне свои кантованные башмаки.

— Ты же всю юбку вымажешь. Ну что ж. И катись с остальным сбродом. Все равно ведь ныть будешь. Мерзавка ты, как и они все.

Борга была рада разрешению, хоть и выдано оно было без особой теплоты, и тут же принялась собираться.

В самом скором времени вся толпа отправилась в путь. Эйидль и несколько работников еще раньше ушли в Хейдархваммюр.

Боргхильдюр испустила тяжелый вздох. Никогда она не ощущала себя столь одинокой и брошенной.

Вскоре после того, как люди ушли, она принялась читать для себя и старухи из «Книги Йоуна18». Exordium19 она проскочила, но старуха все равно заснула прежде, чем она дошла до середины.

Увидев это, Боргхильдюр перестала читать, сняла очки, положила их на раскрытую книгу и потерла глаза.

Царила мертвая тишина, как будто усадьба пришла в запустение. Дома не было даже собак. Солнце светило на пустые кровати, примятые теми, кто сидел на них последними, и на старуху, которая спала, улегшись на свои руки.

Тяжкие раздумья охватили хозяйку, так что она расчувствовалась. Что-то похожее на молитву всплыло в ее мозгу: Господи, если я поступила неправильно, позволь мне это искупить.

На гряде холмов под перевалом Хваммсскард люди из Хваммюра назначили место встречи с теми, кто провожал тело от Хейдархваммюра. Ждать пришлось недолго, прежде чем показалась похоронная процессия.

Из Хейдархваммюра явились все, кроме маленького Халлдоура. Побыть там в этот день и посидеть с ним взяли одну девушку.

Тело ребенка положили в гроб к его матери. Гроб взвалили на спину большой и сильной вьючной лошади, принадлежавшей Эйидлю. По обе стороны от гроба шли два человека, державшие гроб за веревки, чтобы он оставался в равновесии.

Когда процессия проходила мимо Бодлагардаскарда, к ней присоединилась Сетта. Она немало времени провела, дожидаясь процессии.

Ей, конечно, неохота было попадаться в это время людям из Хваммюра, но она не могла понять, с чего бы кому-то из-за нее в этом случае раздражаться.

Впрочем, поначалу ей казалось наиболее разумным помалкивать и изображать скорбь. Покойную Йоуханну она знала и имела право почтить ее похороны, также как и остальные. Тот, кто знал все, знал и то, что она ее любила!.. Эти объяснения были у нее наготове, если бы кто-нибудь с ней заговорил.

Но люди из Хваммюра с ней не заговаривали. Они сторонились ее, избегая даже идти с ней рядом.

Сетта отлично видела, что людям она неприятна, и не прошло много времени, прежде чем ей захотелось узнать, как будет воспринято, если она что-нибудь скажет.

— Теперь в Бодлагардаре никого дома не осталось, — прокудахтала она. — Мой-то Финнюр сейчас поденничает.

Никто не ответил. Она бросила взгляд направо и налево, но никто на нее не смотрел.

— Вот и ладненько. Значит, покуда воровать не будут, — промолвила она так громко, чтобы услышал Эйидль. — Пустые-то хижины не воруют… хижины хреппского старосты! Лишь бы сами собой не рухнули, пока меня дома нет, хи-хи!

Сетта немного помолчала, собираясь сказать еще что-нибудь, чтобы позлить хваммюрцев:

— Боргхильдюр, благодетельница, наверняка следом едет. Почему она не здесь?

— Человека ждет, — сказал Свейдн с торжественным видом. Он сейчас шагал рядом с Сеттой.

…Когда процессия проходила мимо ограды туна в Брекке, в дверях показалась хозяйка Маргрьет. Некоторое время она смотрела на толпу, прикрыв глаза рукой. Особенно пристально она уставилась на что-то, мелькавшее среди людей. Оно было похоже на пеструю овцу. Наконец она поняла, что это такое.

— Ну ничего себе, вы только посмотрите! — завопила она, хлопнув себя по бедру. — Салка!.. Салка в церковь идет!.. Это она-то… мерзавка… распоследняя язычница… ха-ха!.. Ну, думаю, пробсту будет на что посмотреть!

Маргрьет так орала, что шум был слышен за оградой.

Туда пришло много народу, так как по округе разнеслась весть, что после службы состоятся похороны. Кое-кому из братьев и сестер Йоуханны позволили прийти в церковь.

Всем было крайне любопытно посмотреть, как переносит утрату Торстейдн и как он поведет себя на похоронах. В предшествующие дни повсюду препирались, «уместно» ли будет ему присутствовать на похоронах в качестве скорбящего. Большинству это казалось просто-напросто неприличным.

Торстейдн знал, что к нему было приковано всеобщее внимание, и ему были знакомы общепринятые взгляды относительно того, что является «уместным». Своей скорби он не скрывал, однако плакал сдержанно. И когда гроб выносили из церкви, он шел за ним, как ближайший родственник. Его отец шел с ним рядом, потом братья и сестры Йоуханны — общинные иждивенцы — и, наконец, хваммюрцы вместе с Сеттой из Бодлагардара.

Прихожане стояли между скамей, пока похоронная процессия проходила мимо.

Скандал, который, как ожидалось, вызовет поведение Торстейдна, развеялся как дым. Людей охватило удивление и восхищение при виде совсем молодого «вдовца», переполненного горем, но, тем не менее, державшего голову высоко и не стеснявшегося показать всем, сколь дорога была ему эта девушка. Это пробудило симпатию. Эйидль своим присутствием показывал, что был согласен с выбором своего сына.

Сетта была немного сконфужена. Перед ней предстало много такого, в чем она не могла толком разобраться. Было еще непонятно, как лучше всего отзываться об этих своеобразных похоронах.

После похорон особое внимание людей привлекла Салка. Все о ней слышали, и в основном плохое, но немногим доселе доводилось ее видеть.

Теперь люди рассматривали ее как королевское сокровище и, казалось, не уставали на нее глазеть. Это была та печально известная подселенка, которую никто не хотел брать, думали одни. Это было дитя, обезображенное руганью своей матери, думали другие. Эта маленькая горбунья была тем, с чем Маргрьет из Брекки — жена Сигвальди-подкаблучника — не сумела справиться. Могло ли оказаться, чтобы эта маленькая, скрюченная бедолага была такой злыдней?

Одни взирали на нее с жалостью, как на мученицу. Другие глядели пытливыми глазами, будто желая выведать, каким образом она была изуродована. А были еще и те, кто смотрел на нее с ухмылкой, будто отчаянно желая пнуть ее и узнать, разозлится ли она. Если она была такой, как про нее рассказывали, то должно было быть занятно взглянуть на нее, когда она всерьез рассердится.

Салка была одета пристойно. Хадла сшила ей новую одежду, скроенную по ее росту и потребностям. Труднее всего было пригнать ее на талии. Нижние ребра у нее были вмяты внутрь, и в теле словно образовалась впадина. А на спине одежду удалось свести вместе лишь под горбом. Руки были слишком длинны по отношению к туловищу, а ноги очень велики. Все эти телесные изъяны нужно было принимать во внимание, когда кроили ее одежду. Среди прочего на юбках пришлось сделать спереди разрез, чтобы она на них не наступала.

Это был первый раз в ее жизни, когда Салка присутствовала на людском собрании. Она вела себя смирно и держалась тише воды, ниже травы. Она заметила, как часто на нее смотрели, и это сделало ее робкой и напуганной. Но когда она стала привыкать к людям и никто ей ничего не сделал, она так осмелела, что стала украдкой поглядывать на других. Тем не менее, она все время держалась возле Хадлы.

Фарисей в притче благодарил Бога за то, что он был не такой, как другие люди. Многие с тех пор подхватили его благодарность, а в особенности как раз те, кто ничем не отличался от других. Те же, кого Творец создал не такими, как другие, и у кого нет надежды на исправление, испытывают к нему мало благодарности за свою исключительность.

И бедной Салке горше, чем когда-либо прежде, было сознавать, что она была не такой, как другие люди. Хадла втолковала ей, что в этом не было ее вины, просто Бог создал ее такой, чтобы показать людям свое всемогущество. Этим она удовольствовалась, но в тот день ей показалась странной эта Божья затея показывать свое всемогущество именно на ней.

Она хорошо понимала, что ходившие прямо люди взирали на нее как на зверя и могла бы быть им благодарна уже за одно то, что они не делали ей ничего дурного.

…А когда люди стали постепенно расходиться, Салка пропала из толпы прихожан, и Хадла с нею. Их обеих позвали в комнату пробста в бадстове. Хадла договорилась, чтобы пробст ее проэкзаменовал.

Поначалу Салку трудно было заставить отвечать. Тем не менее, пробсту при помощи ласки это удалось. Пока она жила в Брекке, никому не удавалось вытянуть из нее ничего, кроме огрызательств. Самых крупных различий он теперь обнаружил два: Салка говорила более внятно, чем прежде, и была куда вежливее в ответах.

— Ее речевой аппарат окреп с тех пор, как она переехала к вам, — сказал пробст Хадле. — Раньше я едва понимал хоть слово из того, что она говорила, а теперь понимаю практически каждое слово.

— Боюсь, к обучению ее говорить отнеслись небрежно, — промолвила Хадла. — С ней нужно прилагать больше усердия, чем с другими детьми.

Пробст принялся подробно расспрашивать Салку на религиозные темы. Тут выяснилось, что она свободно знала «Отче наш» и большую часть катехизиса, да вдобавок кое-что из псалмов и молитв, и понимала их куда лучше, чем можно было ожидать.

Пробст счел вполне допустимым конфирмовать ее на основе этих знаний этой же осенью.

— Вы многого добились с ней за зиму, — промолвил он, удовлетворенно глядя на Хадлу.

— Есть много вещей потруднее, чем учить ее, — промолвила Хадла, уступив все почести Салке.

Салка была весьма горда своим достижением. Но потом беседа приняла иную направленность, уже не столь для нее приятную.

— Есть еще одно, что я пообещала сказать пастору, — промолвила Хадла.

Салка смутилась. Она знала, что за этим последует.

— Она иногда поступает безобразно. Кусает людей, когда сердится. Я ей за это выговаривала, и она пообещала мне больше так не делать, но все же сделала. Хотя у нее достаточно ума, чтобы от этого отучиться.

Пробст ласково погладил ее по щеке и серьезно произнес:

— Никогда так больше не делай. Это самое безобразное, что может сделать человек. Кусаться — фу! Кусаться, как собаки! Помни, ты человек, хоть и искалечена. Только звери кусаются. Неужели тебе не хочется стать христианкой? А ведь я не смогу тебя конфирмовать, пока не узнаю, что ты отучилась от этой пакости.

Салка в слезах пообещала это, глядя себе под ноги. Пробст с улыбкой взглянул на Хадлу.

Хадла с пробстом договорились, что Салку конфирмуют в церкви в воскресенье на двадцать первой неделе лета20 — если она к тому времени отучится кусаться, прибавил он, подмигивая.

…По дороге домой Салка не могла думать ни о чем другом, кроме пробста, какой он был добрый, а также о тех почестях, которые ожидали ее осенью, когда она сможет стать христианкой — если только сумеет отучиться кусаться.

Глава 12

Настал август. Ночи начали хмурить брови, а звезды — подмигивать исландцам.

Работники в Хваммюре уже так укрепили свои мышцы, что больше не испытывали болей при косьбе. Лица всех работниц обветрели, и им всем казалось, что это их уродует, но ни одна не хотела признать, что об этом задумывалась. Они все изорвали в клочья свои рукавицы о черенки граблей, залатали их и изорвали заплатки, заработали волдыри на ладонях, а волдыри превратились в мозоли.

Потому что заготовкой сена сейчас пренебрегать было нельзя…

Эйидль со своими косцами перебрался к Хейдархваммюру.

Там он обычно косил на каждый второй год. Лугов для хейдархваммюрского бонда все равно хватало.

Боргхильдюр была дома практически одна, с «хромой» за компанию, но одной девушке велела приходить домой по вечерам для домашних работ и дойки; пастух бывал дома только по ночам. Борга служила почтальоном между усадьбой и «бастионом» и по вечерам иногда домой не являлась. Все остальные люди были на горе.

Эйидль и его сын Торстейдн оба ходили косить вместе с работниками.

На краю туна в Хейдархваммюре разбили палатки. Оттуда днем исходил аромат горящей карликовой березы, и оттуда же доносился во время еды звонкий голос работницы. Гора за ее спиной словно забавлялась, передразнивая ее, когда она звала людей обедать.

Из Хваммюра люди на лугах выглядели похожими на крошечных разноцветных птиц. Мужчины раздевались до пояса, а женщины были в светлых жакетах и надвинутых на лоб светлых платках. На окружающих лугах темная зелень злаков сменялась прудами, заросшими соломенно-желтой осокой… Звон затачиваемых кос в тихую погоду доносился до Хваммюра, отражаясь от гор, будто внутри них отскребали горшки.

…В Хейдархваммюре сенокос шел намного лучше, чем годом ранее. Оулавюр одолжил на несколько недель мужчину и женщину, и они работали на лугах вместе с ним. Луга Оулавюра были четко отделены от хваммюрских и ни в чем им не уступали.

Салка была на лугах вместе с ними — по крайней мере, когда стояла хорошая погода. Она должна была помогать, чем могла: бегать с поручениями, присматривать за скотом или даже убирать сено у дома, когда оно высыхало.

Хадла тогда весь день сидела дома одна с ребенком. Она занималась тем, что обслуживала людей на лугу и готовила им еду, одновременно присматривая за ребенком. Это были спокойные дни по сравнению с теми, какие у нее бывали в сенокосную пору ранее.

Погода была хорошая, сенокос продвигался хорошо, и настроение у людей в эту пору обычно было хорошее. Дел было полно, и по вечерам люди были вымотаны. Тем не менее, не успевали они отложить орудия труда, как начиналось веселье, и в вечерней тиши часто отдавался беспечный и веселый смех.

За такими днями следуют хорошие ночи со спокойным сном и желанным отдыхом. Сны были легкие и не связанные темой с повседневным трудом. Потому что, когда сон спокоен, в сновидениях является лишь то, что уже давно забыто наяву.

Ночной воздух на пустошах чист и свеж. Он никого не убивает ядом, никого не заражает бациллами, однако жизненную силу разжигает, как сквозняк пламя.

Хваммюрские работники говорили, что отдыхают куда лучше и засыпают куда быстрее на своих ложах из сена в палатке, нежели дома в своих кроватях в хваммюрской бадстове. Это они приписывали тому, что здесь им было просторнее. Поначалу, когда палатка над ними колебалась, им казалось, будто мягкая, невидимая рука гладит их по щекам. Она утирала с них пот после дневных трудов, прогоняла усталость из мышц, уносила прочь каждую частицу испорченного воздуха и делала кровь в их жилах «красной и легкой»21. Эта добрая дружеская рука принадлежала горному ветерку.

Торстейдн должен был заниматься косьбой вместе с остальными, но ни для кого не стало неожиданностью, что работать он будет небрежно. Таким он был всегда.

Никто не хотел об этом упоминать. Все знали, что, хотя Эйидль и любил, чтобы его люди были прилежны в работе, и считался даже довольно требовательным, но Торстейдну он позволял распоряжаться собой самому. Ему было до определенной степени все равно, делал он что-либо или нет.

Торстейдн всегда был замкнутым и нелюдимым, зачастую почти ни с кем не заговаривал и обычно держался особняком. Но теперь это вышло за все границы.

Люди поглядывали на него и жалели. Он изменился, очень изменился. Веселое выражение, никогда прежде не сходившее с его лица, несмотря на молчание, теперь словно сдуло прочь, а на его место пришла скорбная и озабоченная мина. Улыбки пропали с его губ, и уголки рта часто кривились в гримасе плача.

Иногда он неистовствовал с косой как берсерк, за один заход выполняя под дневной объем работы. В остальное время он стоял в раздумьях, совершенно забывшись, или продолжал вострить косу, в то время как остальные делали два-три касания точилом. Никто с ним не заговаривал, и он ни с кем не заговаривал. Разговоры других он словно и не слышал, а их смех не затрагивал его сознания.

Иногда он откладывал косовище и уходил прочь от людей: спускался к реке или поднимался на гору. Там он имел привычку безразлично блуждать взад-вперед или просиживать неподвижно большую часть дня.

Люди боялись, что он сделался душевнобольным, да и его отец не был свободен от этих опасений. Впрочем, он оставил его с его прогулками в покое, хоть и наблюдал за ним.

Но куда бы ни брел Торстейдн, когда его одолевало уныние, все его пути заканчивались в Хейдархваммюре. Оттуда он никогда не уходил раньше вечера, и тогда у него становилось легче на душе.

В первое время лишь тоска по Йоуханне и размышления о ней заставляли его не обращать внимания на людей, и воспоминания о ней были тем, что с самого начала с необоримой силой влекло его в Хейдархваммюр. Но посреди печали, посреди воспоминаний и грустного одиночества в нем росло что-то, тревожившее его мысли и лишавшее всякого покоя.

Он не забыл ничего из того, что произошло в Хейдархваммюре, пока Йоуханна рожала и после того, как она умерла. Каждое мельчайшее событие неизгладимо четко представало перед его мысленным взором. Он множество раз переживал все это заново.

Но когда он думал об этом, один образ всплывал в его сознании чаще других. Это была не Йоуханна — та уже блекла и отмирала, — но Хадла.

Он рано утратил любовь к своей матери и никогда, сколько себя помнил, не приходил к ней, когда ему было плохо, и не выплакивал свои горести у нее на груди. Он скорее плакал в Аульваквиаре или где-нибудь еще, где его никто не видел. Это сделало его скрытным и замкнутым. В сущности, раскрытые материнские объятия его не ждали. У его матери были другие дела, нежели заниматься его хныканьем. Поэтому он приучился справляться без матери.

Но когда ему пришлось туже всего, когда печаль и страх снова сделали из него ребенка — тогда материнские объятия раскрылись перед ним.

Это к женщине, которая ухаживала за его невестой на смертном одре с такой материнской заботливостью и делилась с ним самим силой и бодростью, обратился он в своей скорби.

Тогда он не отдавал себе отчета в том, что делал, лишь повиновался какой-то слепой потребности. Позднее он обдумал это получше и вспомнил все.

Он ощущал удары сердца под своей щекой. Мягкие руки обхватили его голову и прижимали все теснее к этому бьющемуся сердцу.

Никогда, сколько себя помнил, он так не нуждался во сне. И никогда не спал он спокойнее, чем той ночью. И никогда ему не было приятнее от того, что он смог заснуть.

А забота, проявленная к нему и в крупном, и в мелочах, пока его печаль была больнее всего! Какая работа была выполнена за ночь, пока он спал, чтобы ничего безобразного или ужасного, сопровождающего смерть, не попалось ему на глаза. Его не тревожили в его скорби, но внимательно наблюдали за ним, где бы он ни был, и делали для него все мыслимое. Все было бедно и непритязательно, но столь искренне и свидетельствовало о такой доброте, что это придало ему сил, подбодрило его и заменило ему материнские слова и материнские ласки.

Когда Торстейдн стал об этом размышлять, ему показалось, что это сведет его с ума — так тяжело он это воспринял. То, что занимало его мысли, было даже еще больнее, чем печаль и тоска.

Тогда он не находил покоя в своей душе, не мог заниматься никакой работой, не выносил соседства других и искал уединения.

Эта женщина не была его матерью и не могла ею быть. Она была совсем молода… немногим старше него самого, светловолосая и яснолицая, замужем за другим человеком и с младенцем у груди.

Он злоупотребил ее ласковостью и заботой, оскорбил ее и незаслуженно воспользовался ее благосклонностью в своей несдержанности и ребячливости. Она наверняка на него сердилась.

Несмотря на их с Йоуханной любовное приключение, Торстейдн был невинен в своих мыслях и побуждениях как дитя. Ничто не было для него нелепее, чем прикоснуться в похоти к жене другого человека.

Теперь он чувствовал, что виновен, или, во всяком случае, должен был рассматриваться как таковой. Он считал своим долгом попросить у Хадлы прощения — а лучше всего и у Оулавюра тоже.

Подавленный этими детскими заботами, он пошел в Хейдархваммюр.

Но когда он явился туда — когда Хадла поздоровалась с ним с ласковой улыбкой, как будто он был ее лучшим другом, — он не сумел завести речь на эту отвратительную тему.

Тут его охватили грустные чувства, и воспоминания о Йоуханне заполнили его мысли. Он молча сидел в комнате или укладывался на улице, и Хадла всегда была где-то поблизости, и всегда так, что она никак не могла на него сердиться.

Приунывшим людям тяжело говорить о том, что терзает их разум. Тем приятнее им сознавать, что за ними тайно наблюдают, что их мысли и чувства читают на расстоянии, не спрашивая и не нуждаясь в том, чтобы спрашивать. Их разум слишком чувствителен, чтобы вынести слова. Таинственные, легкие воздействия на все мельчайшие органы восприятия, ощущаемые душой словно во сне, врачуют их лучше всего.

Поэтому у Торстейдна было легче на душе в Хейдархваммюре, чем где-либо еще — возле того единственного человека, который, как ему казалось, полностью понимал его печаль и умел с ней обращаться. Поэтому ему нигде не было радости, только там — и поэтому он постоянно приходил туда, когда его горе становилось для него слишком тяжело.

Хадла долго размышляла, как уместнее всего вести себя с Торстейдном. Это было нелегкое дело. Для этого ей нужно было знать все его мысли.

Сначала она думала, что его влекут туда воспоминания о Йоуханне. Но вскоре она обнаружила, что в его мозгу бьется что-то еще. Она принялась гадать и быстро наткнулась на верную догадку.

Но об этом он ни с кем не должен был заговорить. Она обязана была это предотвратить. Она хотела сохранить это воспоминание незапятнанным словами и обвинениями, как святыню своей души. Лучше всего было бы, если бы он смог об этом забыть. Тогда она хранила бы это в себе одна.

Поэтому она делала все возможное, чтобы дать ему понять, что ни в коем случае на него не сердится.

Чем чаще он приходил, тем легче ей удавалось отыскать какую-нибудь тему разговора, при помощи которой она могла удерживать его там время от времени.

Это сделало для него визиты в Хейдархваммюр еще дороже.

…Хадла была не слепа к тем последствиям, которые визиты Торстейдна могли и даже должны были иметь для репутации их обоих в глазах общественности. В том, что касалось нее, она не принимала это близко к сердцу, однако за Торстейдна ей было тревожно. Она хорошо видела, что он не задумывался над этой опасностью.

Нельзя было избежать того, чтобы люди на лугах начали удивляться его частым отлучкам. И если они не знали, где он, то работница, часто сидевшая у палаток хваммюрцев и всегда его видевшая, могла им об этом сказать.

Но самым худшим ей казалось то, что у горы за их спинами были глаза — и отнюдь не доброжелательные. Это были глаза Сетты из Бодлагардара.

Она в это время была в хижине одна, и каждый день, когда была хорошая погода, поднималась на гору и усаживалась в нише под утесами. Оттуда она озирала Хваммюр и луга.

И после того, как она проведала, что Торстейдн зачастил в Хейдархваммюр, когда Хадла была дома одна, слежку она не прекращала. Поэтому она чаще всего знала, когда он приходил и когда уходил.

Хадла иногда видела ее, когда та забиралась в свой тайник.

Хадла не могла заставить себя предостеречь Торстейдна. Его визиты были такие невинные, а помыслы такие детские, и она знала, как его ранит осознание того, что его в чем-то подозревают. Да и хваммюрцы скоро должны были уже собрать свои палатки и отправиться домой. Тогда он ушел бы с ними. Она чувствовала, что будет тосковать по нему, когда его визиты станут реже или вовсе прекратятся.

Она исходила из того, что Сетта предпримет все возможное, чтобы им навредить. Среди прочего она наверняка заведет на лугу беседу с Оулавюром и расскажет ему о визитах Торстейдна, с тем чтобы разбудить в нем подозрения. Разумеется, она не боялась перебранки с Оулавюром, однако ей было бы неприятно, если бы он обвинил ее в неверности. Потому что всегда проще избежать обвинений, нежели отражать их. Каждый вечер, когда Оулавюр приходил домой, она внимательно за ним наблюдала, чтобы определить, проведал ли он о чем-нибудь за этот день. Она считала себя в состоянии увидеть по нему, если он будет думать что-то плохое.

Но Оулавюр ничего плохого не думал. Он не думал ни о чем другом, кроме сенокоса и того, как замечательно тот продвигался. Теперь ему не потребуется обращаться за помощью к соседям следующей зимой. Каждый вечер он сиял от радости, а каждую ночь спал как бревно.

Хадла всячески старалась разжигать это его хозяйское удовлетворение и поддерживать его, чтобы оно продолжалось как можно дольше.

Наконец настала пора, когда заготовка сена Эйидлем на хейдархваммюрских лугах оказалась закончена. Одним субботним вечером палатки были собраны, и они пустились в путь домой.

Отец с сыном, Эйидль и Торстейдн, шли за караваном чуть поодаль, неся на плечах свои орудия. Оба по обыкновению шли молча, пока Эйидль наконец не произнес:

— Ты знаешь, Стейни, что люди начали шушукаться насчет того, как часто ты захаживаешь в Хейдархваммюр?

— Пускай болтают! Как по мне, пусть себе болтают! — проворчал Торстейдн.

Эйидль повернулся к нему и заглянул ему в лицо.

— А ты задумывался над тем, что под угрозой честь не только твоя, но и женщины?

Торстейдн остановился и посмотрел на отца. Немного погодя он залился краской.

— Я знаю, в том, что люди про вас думают, ты невиновен как дитя, — промолвил Эйидль. — Но все же мне кажется, тебе стоило бы завязывать со своими визитами туда.

Торстейдн шагал, повесив голову, и не мог ничего ответить. Ему в очередной раз напомнили, каким он был ребенком.

Они немного прошли молча. Потом Эйидль снова заговорил:

— Помнишь, Стейни, я как-то предлагал, чтобы ты уехал на время… чтобы возмужать и повидать незнакомые края. Я недавно уж начинал думать, что из этого совсем ничего не выйдет. Теперь же тебя ничто не привязывает к родным местам. Как ты смотришь на то, чтобы это обдумать?

Торстейдн поднял глаза, весь малиновый, и быстро ответил:

— Да, туда или куда-нибудь еще. Мне все равно, куда ехать. Здесь я оставаться больше не могу.

После небольшого размышления он прибавил, и глаза его наполнились слезами:

— Знаешь, папа, а позволь мне отправиться завтра же.

— Завтра? Прямо завтра? — удивился Эйидль. — Недолго же ты размышлял.

— Да, прямо завтра. Не хочу оставаться дома. Ну, ты знаешь, папа… рядом с мамой…

— Мне собирать нечего. Ты, конечно, дашь мне денег в дорогу, а там уж я смогу купить все, чего мне будет не хватать.

— Да, да… Но это так внезапно, — промолвил Эйидль со смущенным видом. — Не нравится мне, что мы не смогли перед этим в торговое местечко съездить.

Торстейдн так настаивал, что Эйидль в итоге сдался, хотя ему неохота было снимать человека с косьбы и отправлять в дальнюю поездку со своим сыном, особенно теперь, когда Торбьёрдна не было дома.

Но Торстейдн не собирался отказываться от своего намерения:

Глава 13

В ту пору на востоке взошла новая звезда, осиявшая всю Исландию. Это была звезда Сейдисфьёрдюра.

В других четвертях страны люди упоминаний о нем доселе не слыхивали. Теперь же его название было у всех на устах. Нигде не было места прибыльнее, и ни перед одним местом, казалось, не лежало более блестящего будущего. Туда стекались люди со всех концов.

Старый Йоуханнес, которого упоминал Эйидль, был плотником и работал у Эйидля, когда тот строил свой хутор. Впоследствии между ними сохранялась дружба и периодический обмен письмами. Теперь он уже несколько лет как поселился в Сейдисфьёрдюре, имел достаточно работы на стройках и зарабатывал кучу денег. Он часто предлагал Эйидлю отправить Торстейдна к нему, чтобы выучиться плотницкому делу.

Торстейдн бо́льшую часть ночи не спал, собираясь в дорогу и делая то, что нужно было сделать, прежде чем уехать. Среди прочего — написать Хадле несколько строчек и объяснить ей свой отъезд.

Утром воскресенья в Хваммюре воцарилась суматоха. Лошадей пригнали к дому и подковали. Всем стало известно, что Торстейдн пускается в дальнюю поездку и один человек будет его сопровождать. Никто не знал, когда он вернется.

Это стало для всех такой неожиданностью, что людям было трудно в это поверить. Но за это лето в Хваммюре уже привыкли к неожиданным новостям и верили даже в самое невероятное.

Однако некая вызванная разлукой сентиментальность охватила людей, и все боролись за право услужить Торстейдну всем, чем могли.

Впрочем, одного из домашних в числе наиболее услужливых недоставало. Это была хозяйка Боргхильдюр. Она делала вид, что не замечает происходящего. Речь ее была отнюдь не ласкова, когда она отводила работниц во двор или в мастерскую или загоняла их в дом выполнять повседневные работы.

Торстейдн был занят и не думал ни о чем ином, кроме как выехать как можно раньше. Странное беспокойство подгоняло его. Вялость пропала с его лица, и глаза сверкали энергией. Однако энергия эта была больше всего похожа на неестественное возбуждение, а блеск в глазах был словно лихорадочный.

Он подозвал свою младшую сестру Боргу и попросил ее передать Хадле письмо. Оно попало в хорошие руки. Потом он переговорил с глазу на глаз со Свейдном и доверил ему на хранение ключ от своего спального чердака в мастерской. Туда было теперь отнесено его ружье и все то, что ему принадлежало, но что он не мог взять с собой. Один только Свейдн должен был отныне там появляться.

Боргхильдюр вышла во двор, когда Торстейдн подтягивал подпруги на своем коне на краю туна, как раз перед тем, как усесться верхом. Тут все домашние вышли проситься с Торстейдном.

Торстейдн сделал вид, что не замечает свою мать, но невольно так натянул подпругу, что та лопнула.

Боргхильдюр немного постояла поодаль, глядя на сына. Она подумывала подойти к нему и спросить, неужто он не собирается даже проститься с матерью. Но такое было для ее характера непосильной задачей. Она даже не стала дожидаться, пока Торстейдн попрощается с остальными, и молча ушла в дом. Она была смертельно бледна, а ее лицо окаменело.

Когда она вошла, Торстейдн простился со всеми во дворе, и напоследок — со своим отцом. Ни один из них не сумел сдержать слез при разлуке.

Потом они отправились в путь, Торстейдн и его спутник. Люди стояли и смотрели, как они выезжали с туна. А когда они скрывались за подошвой горы, Эйидль промолвил, утирая слезы тыльной стороной ладони:

— Кто же теперь у меня охотником на лисиц будет в будущем году?

На следующий день после того, как Торстейдн уехал из Хваммюра, Сетта из Бодлагардара явилась в Хейдархваммюр. Она не приходила туда с тех пор, как был крещен маленький Халлдоур. Хадла предложила ей кофе, и та согласилась.

Сетта пребывала в хорошем настроении и была весьма угодлива:

— А тебе не грустно в Хваммюре, голубушка, с тех пор как хваммюрцы домой ушли?

— Оно веселее, когда поблизости много народу. В веселье — чуть не сказала, в дурацком веселье — у них, у хваммюрского сброда, недостатка нет. И язык у них хорошо подвешен, не хуже других… хи-хи-хи!

— Я этих добрых людей не особо знаю, — сухо проговорила Хадла, пытаясь уйти от этой темы.

— Они летом, верно, не в настроении были, утратив покойную Йоуханну из своих рядов. Но все наладится; забыть ее они не замедлят. А она, девчонка-то эта, вроде как порезвиться умела, судя по тому, что говорили, хи-хи-хи-хи! О, Господь с тобой, она баловница была, каких поискать… хоть и не стоило бы мне дурно про мертвых говорить. Ну уж что было, то было… хи-хи-хи!

— Я не терплю, когда о Йоуханне при мне отзываются плохо, — серьезно произнесла Хадла.

Сетта умолкла и некоторое время молчала. Потом она снова завела разговор:

— Да, и неудивительно, что ты так говоришь, дорогая моя. Да-да, он ночь у меня провел, а с утра потащился через гору. Думаю, в этот раз он и сам не рад был, что ко мне зашел, хи-хи-хи-хи!

— Ей-богу, я уж его в оборот взяла, доложу я тебе. О, тебе надо было слышать, как я его отчитывала!

— От него мокрого места не осталось, от тряпки этой несчастной. Думаю, он бы расхныкался, если бы я продолжила. Он все твердил, что не хотел делать ничего дурного, ни тебе, ни ей.

Хадла ничего на это не ответила, но позвала Салку и велела ей разжечь огонь под котелком пожарче. Она не хотела задерживать у себя Сетту дольше, чем было необходимо.

— А теперь вот и Торстейдн уехал, — сказала Сетта.

— А ты не слыхала, дорогая моя? — промолвила Сетта, внимательно наблюдая за Хадлой. — Вчера утром прямиком в Сейдисфьёрдюр отправился, и сопровождающий с ним. Уехал, да, я так думаю. В ближайшем времени не вернется.

Хадла сама чувствовала, что переменилась в лице, но не могла ничего с этим поделать. Он уехал… даже не простившись с ней.

Сетта алчно смотрела на нее круглыми глазами и ядовито ухмылялась.

— Можно было ожидать, что ты удивишься, голубушка моя. Это всех на свете поразило. Но он уехал. Иначе Торбьёрдну духу не хватило бы в Хваммюр вернуться. Этому-то трусу! Он про это вчера узнал… Что ж, думаю, про Торстейдна можно забыть. Может, среди чужих из него и получится человек. А здесь он был не кем иным как бездельником.

В этот момент Хадла выглянула в окно и увидела маленькую Боргу из Хваммюра, вприпрыжку вбегающую во двор. Хадла поспешила выйти ей навстречу.

Сетта тоже увидела, что пришла Борга, и очень удивилась. Разумеется, Боргхильдюр ее не посылала, и тогда оставалось предположить, что она принесла послание от Торстейдна. Она сгорала от любопытства, но пока не видела никакого способа что-либо выяснить.

…Борга едва могла говорить, так она запыхалась.

— Прости, — сказала она. — У мамы вчера такое плохое настроение было, что я не посмела попросить ее разрешить мне пойти… за ягодами. А сегодня она хоть и нагрубила, но разрешила. Ох, у меня так в боку закололо!

— Может, войдешь? — спросила Хадла, засовывая письмо от Торстейдна себе за пазуху. — У меня кофе готов.

— Нет-нет-нет, Господи помилуй! Меня ягоды на холмах ждут… ужас, сколько там ягод! Я еще ни к одной и не притронулась. Теперь придется собирать как проклятой, чтобы не было заметно, что я сюда ходила. А к тебе кто-то пришел?.. Сетта! Ах ты ж!.. А вдруг она меня видела? Ох, придется тебе ей что-нибудь наврать. Ну, пока!

— Чего Борге надо было? — спросила Сетта, когда Хадла вошла в бадстову.

Сетта ухмыльнулась, но сделала вид, что ответ ее удовлетворил.

— Но как же у вас тут в Хейдархваммюре хорошо, так много гостей сюда заходит. Не то что в Бодлагардаре. Разве летом сюда незнакомый священник не заезжал? Ну да, не совсем незнакомый… это же, конечно, ваш старый приходской пастор. А намедни пробст являлся младенца крестить. Два священника за одно лето! Хи-хи-хи! Уверена, что молодой пастор приезжал из-за тебя, хи-хи-хи-хи!.. Он уже раньше в тебя втрескался и хотел снова тебя повидать. Надеюсь, ты не станешь краснеть, голубушка, хи-хи-хи..! Знаю я мужиков этих!

…Сетта огладила Хадлу с ног до головы, когда та провожала ее до двери. Теперь она была в своей стихии. Ведь она полагала, что этот день принес ей хороший улов.

Когда она ушла, Хадла развернула письмо Торстейдна и прочла его. Оно звучало так:

Мой отъезд случился столь быстро, что я не смогу с тобой попрощаться. Надеюсь, ты простишь меня за это. Сердечная благодарность за покойную Йоуханну и за меня самого. Свейдн должен передать тебе мои книги на хранение и забаву. Книгу стихов Йоунаса22 оставь себе на память обо мне. Я никогда не смогу как следует отблагодарить тебя, и когда мой разум устремится в родные края, он никуда не будет забредать чаще, чем к тебе».

Хадла перечитывала письмо раз за разом, и слезы выступили у нее на глазах. Теперь она впервые почувствовала и поняла, как глубоко дорог ей был Торстейдн.

…А Сетта в последующие несколько дней на месте не сидела. Теперь ей нужно было нашептать много удивительного своим подругам из-под горы.

Салка конфирмовалась в церкви в то воскресенье, которое было назначено ранее. В церкви было мало народу. Но там присутствовали как Маргрьет из Брекки, так и Боргхильдюр из Хваммюра. Они не верили, что Салка пригодна для конфирмации, если только не увидят и не услышат это сами.

Но старый пробст сыграл с ними злую шутку. Он объявил, что собирается отступить от обычая и не опрашивать это дитя в присутствии прихожан, поскольку из-за того, как она шепелявила, людям будет трудно понять, что она говорит. Но, заявил он, недавно он убедился, что она приобрела все знания, требуемые в подобных случаях, и ее вполне можно принять в ряды христиан. После этого он высказал несколько слов благодарности Хадле за особое усердие, которое, как он сказал, та проявила к этой бедняге.

Боргхильдюр и Маргрьет толкнули друг друга в бок. Ничего себе..!

Бонды на хорах облегченно вздохнули. Это Салкино обучение, какое уж оно было, начало дорого обходиться общине. Теперь наверняка можно будет снизить выделяемое на нее пособие.

…Финнюр из Бодлагардара был в церкви. После службы Хадла обратилась к нему и предложила поехать с ними вместе. Финнюр ответил на это отрицательно. Он сказал, что его поденная работа еще не закончилась, хоть и необычайно затянулась, и не понимал, почему Сетта не зовет его домой.

В остальном Финнюр был веселее и раскованнее на вид, чем прежде.

…По дороге домой они, хейдархваммюрская чета и Салка, припозднились, и под вечер их застигла темнота. Они поехали другой дорогой, чем обычно, через Бодлагардаскард и по другой стороне вдоль горы. Оулавюр собирался по пути домой взглянуть на своих овец.

Так что их путь пролегал прямо возле хутора Бодлагардар.

Когда они спустились с перевала со стороны пустоши, была уже непроглядная темень. Земля была свободна от снега и очень темна, так что трудно было отличить одно от другого.

Они держались тропинки, что вела к дому в Бодлагардаре. Вокруг хутора простиралась испещренная ямами бесплодная пустошь, а под нею было старое лавовое поле. Гребни лавы выступали кое-где из земли. Поэтому дорога была плохая и труднопроходимая. Неподалеку от горы они увидели участок светлее окружающей земли, а посреди него — черные холмики. Это был хутор Бодлагардар. Нигде в окнах не было видно ни огонька. Хижины мало чем отличались от валунов и куч навоза.

Когда до хутора оставалось недалеко, они заметили что-то поблизости от тропы. Подойдя туда, они были немало удивлены. Это были две завязанные во вьюки бочки и маленький мешочек с солью. Выглядело так, будто это привезли к Сетте на хутор. Неподалеку пасся конь, а на нем было вьючное седло.

— Пойдем, не будем здесь задерживаться, — сказала Хадла и пошла дальше. Ей было неспокойно из-за ребенка. Они, конечно, одолжили девушку, чтобы побыла с ним днем, но она боялась, что ему могло стать плохо.

Но Оулавюр желал выяснить, узнает ли он коня.

У ограды туна Оулавюр их догнал. Там они оставили тропинку и направились прямо через пустошь между горой и туном.

— Что это там, у ограды? — проговорил Оулавюр, вглядываясь в темноту. — Мужчина с отарой овец. Разве нет?

— По-моему тоже, — промолвила Хадла. — Значит, Финнюр мне соврал.

Они решили подойти к ограде и полюбопытствовать. Человек их не замечал. Он теснил овец к ограде, пока вдруг не прыгнул в их гущу и не схватил одну. Тут остальные овцы так перепугались, что помчались во все стороны, а некоторые запрыгнули на ограду, после чего свалились обратно, устроив целый оползень из камней и дерна. Человек держался обеими руками за шерсть овцы, которую поймал, и они покатились с ней по земле возле ограды. Овца неистово пыталась освободиться, но человек держал крепко. Наконец он дотянулся до ее рога, и она оказалась в его власти. Тут он поднялся и перевел дух. В тот же момент к нему подошел Оулавюр и к своему великому удивлению увидел, что человеком был… Торбьёрдн.

— Ну, здравствуй, Торбьёрдн! — сказал Оулавюр немного насмешливо. Хадла стояла поодаль и не поздоровалась. Салка воспользовалась моментом, чтобы усесться и дать ногам передышку.

Торбьёрдн пришел в замешательство. Он выпустил овцу и не знал, куда деваться.

Овца, которую схватил Торбьёрдн, оказалась хорошо отъевшимся за лето трехгодовалым валухом. Он утомился от борьбы и некоторое время стоял неподвижно, собираясь с мыслями. Потом он тряхнул головой, жалобно заблеял и потопал к остальным овцам.

— Было интересно узнать, чей этот чертов валух, — смущенно произнес Торбьёрдн. — Он к Сетте каждую ночь на хутор забредает и нигде больше быть не хочет.

— Вот оно что, — промолвил Оулавюр. — И чей же он?

— Ах, вот как, — произнес Оулавюр еще насмешливее прежнего. Он хорошо знал, что к ушам валуха Торбьёрдн не прикасался. — Тогда, думаю, я могу тебе сказать, чей он. Я его знаю, беднягу, потому что он здесь пасся и этим летом, и прошлым. Он принадлежит твоему хозяину.

— Думаю, в овцах ты не разбираешься, Торбьёрдн. Я каждую по морде узнаю. Я знаю, что Эйидль этого валуха очень ценит, он хорошей породы. У него та же мать, что и у барана, который был у него зимой. Ты ведь его помнишь?

Это было любимой темой Оулавюра и той областью, в которой он превосходил остальных. К тому же ему было в радость дразнить Торбьёрдна. Ему хотелось побеседовать о валухе и баране, но Хадла потащила его за собой.

— А чей это конь там, у ограды? — крикнул он Торбьёрдну, уходя.

— Конь? — мрачно отозвался Торбьёрдн. — Какой еще к черту конь? Не знаю я ни про какого коня.

— Да, ну, значит, у твоей сестры гость какой-то.

Оулавюр знал, что он лжет, и хотел расспросить его получше, но ради Хадлы пошел своей дорогой.

Когда они немного отошли от Торбьёрдна, Хадла сказала:

— Теперь веришь, что Бодлагардар — это воровской притон?

— Надо будет о многом подумать, — сказал Оулавюр, не ответив на вопрос.

Некоторое время они шли молча. Потом Оулавюр снова заговорил:

— Я все про этого коня думаю. Я раньше его никогда не видел. Он не из Хваммюра и не с ближайших хуторов. Но… тут замешан кто-то еще.

Прошагав еще немного времени молча, Хадла сказала:

— А мы не можем переехать из Хейдархваммюра и подыскать какой-нибудь другой хутор?

— Такой хороший хутор на дороге не валяется, — после паузы промолвил Оулавюр. — Пастьба зимой отличная, пока можно до почвы добраться, а луга неиссякаемы. Да и ты всегда говорила, что там красиво.

— Да, конечно. Но у нас и хорошие соседи есть. Эйидль к нам очень дружески расположен, и арендодателя лучше него найти непросто. А это для нас более важно, пускай даже соседи и стянут себе несчастную овечку на зиму.

Хадла примолкла. Она предвидела, что к согласию они не придут, и потому пока что лучше было прекратить этот разговор. У Оулавюра также наверняка будет наготове ответ, что это по ее настоянию они взяли Хейдархваммюр. Она решила больше об этом не упоминать.

Салка следовала за ними молча, с тех пор как они ушли от Бодлагардара. Теперь она нарушила молчание:

— Свет в земле..?! — повторили они оба в изумлении. — Где ты его видела?

Они принялись спорить с Салкой и расспрашивать ее подробнее, но она твердо стояла на своем, что видела свет в земле у ограды в Бодлагардаре. Она присела, пока Оулавюр разговаривал с Торбьёрдном, и тогда и увидела свет. Он исходил из дыры и был размером с большую звезду. Она сказала, что подумала про скрытый народ и испугалась. Но как только раздались голоса Оулавюра с Торбьёрдном, свет исчез.

Как бы они ни расспрашивали Салку, она все время говорила то же самое. Тем не менее, они не решались поверить в сказанное ею.

Остаток пути до Хейдархваммюра они все шли молча. Каждый про себя размышлял о том, что могли таить в себе Бодлагардар и окрестности.

Глава 14

Свейдн пришел передать книги, как ему было поручено.

Много лет Эйидль из Хваммюра покупал почти все, что выходило на исландском. Однако с возрастом его ум все больше склонялся к чтению тех книг и трактатов, которые касались политики, экономики и судопроизводства. Все остальные книги он отдал жене и детям. Боргхильдюр достались все назидательные сочинения, собрания проповедей, книги псалмов и молитвенники. Для нее это было неотъемлемым доказательством того, сколь богобоязненна и религиозна она была, а это в глазах большинства являлось единственным источником добродетели и праведности. Все остальные книги она ненавидела и называла тратой времени. Торстейдн долго распоряжался всеми развлекательными книгами один, пока Борга не подросла настолько, чтобы потребовать свою долю. К тому времени у него была огромная коллекция, которая содержалась в порядке, как и все, что принадлежало Торстейдну.

Теперь эта коллекция оказалась в Хейдархваммюре.

Хадла считала, что Торстейдн не мог проявить к ней большей дружбы, нежели одолжив ей книги. Книги были для нее светом.

В одной книге лежала вырезка из газеты, выцветшая и мятая, но, очевидно, сохраненная с величайшей заботой. Начало и продолжение отсутствовали, но напечатанное на листке звучало так:

«…Любовь есть единственный законный союз между мужчиной и женщиной. Там, где есть она, во всех прочих узах нет нужды. Там же, где она отсутствует, все прочие узы идут лишь во зло. Вмешательство других в личные дела людей может иметь опасные последствия. Но любовь справляется без всякой защиты и без всякой власти, как небесной, так и земной. Более того, только сильная любовь способна вынести венчания и отпевания, не ослабнув. Каждый взрослый человек должен быть совершенно свободен в своих любовных делах; ограничение этой свободы является худшим преступлением, чем красть, лгать или совершать клятвопреступление; оно сродни убийству. А отношения без любви, поддерживаемые на плаву внешней силой, суть вредоноснейшее разложение народов…»

Хадла раз за разом перечитывала написанное на этом клочке бумаги. По всему было видно, что Торстейдн очень его ценил, и теперь ей казалось, будто он обращается к ней. Только это было столь воинственно и остро, что ей стало страшно от мысли об этом. Тем не менее, все это казалось ей правдой.

Позднее она часто думала об этом клочке бумаги и о том, какое влияние он мог оказать на ум Торстейдна и его жизнь. Если им предстояло встретиться снова, эта бумажка, несомненно, станет для них предметом беседы.

Вскоре после сбора овец Эйидль пригнал в Хейдархваммюр трех взрослых овечек и передал их Оулавюру. Он сказал, что это вознаграждение за то, что они с супругой сделали летом для покойной Йоуханны.

Оулавюр не мог и слова вымолвить от удивления. Никакой платы он не требовал, а теперь вот она поступила в трехкратном размере по сравнению с тем, о чем он про себя думал.

Эйидль воспринял благодарность Оулавюра сдержанно, как будто ему не было до нее дела. Он думал, что многое делал прежде, получая мало благодарности. Теперь ему казалось, что ее было чересчур много.

Оулавюр всегда тщательно следил за тем, чтобы у него в наличии имелась «капелька для сугрева» хреппскому старосте. А теперь, по завершении сбора овец, Оулавюр был хорошо снаряжен в этом отношении.

За день они о многом поговорили. Среди прочего Оулавюр рассказал Эйидлю о том, что предстало перед ним с женой у Бодлагардара, и об их взгляде на это.

Эйидль не придал этому значения. Он заявил, что, конечно, давно подозревал, что Сетта была воровата, однако он не верил, что это же относилось и к Торбьёрдну, хоть они с сестрой и были очень дружны. С другой стороны, Торбьёрдн часто бывал удивительно любопытен, и вполне могло оказаться, что он просто хотел взглянуть, кому принадлежал валух, но перепугался, когда к нему подошли, и побоялся, что его занятие будет понято превратно. Что до багажа, то Сетта брала за их с Финнюром работу все подряд и заставляла разных людей ей это привозить. Судя по описанию коня, тот принадлежал Пьетюру из Кроппюра, брату Боргхильдюр, а Финнюр в то время был у него на поденных работах. Свет в земле был, должно быть, какой-то Салкиной выдумкой. Он проделал много шагов по пустошам вокруг Бодлагардара, с тех пор как был мальчишкой, и обязательно наткнулся бы на тайник, если бы он там был.

После этого разъяснения Оулавюр стал сильно сомневаться в справедливости их с женой заключений.

Тем не менее, Эйидль попросил Оулавюра как следует присматривать за тем, что происходит в Бодлагардаре, насколько это у него получится. Часто жаловались на странные исчезновения овец на пустоши и постоянно указывали на тамошние хутора, но никогда не выяснялось ничего такого, что подкрепило бы подозрение.

…Следующей ночью они оба, староста и Оулавюр, улеглись спать на улице: Эйидль — на кряже под перевалом, а Оулавюр — на пустоши между Хейдархваммюром и Бодлагардаром.

Эйидль привык спать под открытым небом и не являться домой, пока до конца не протрезвеет.

Дела Оулавюра шли куда хуже. Он никогда в жизни так не напивался. Последним, что он помнил, было то, что он встретил возле овец Сетту из Бодлагардара и немного с ней поболтал — он не помнил, о чем. Она была с ним необычайно угодлива. Теперь в придачу к похмелью и угрызениям совести добавился смертельный страх, что Сетта выудила из него что-то, чего он не хотел бы ей говорить. Теперь этого было уже никак не узнать. Однако Оулавюр в досаде поклялся, что «этой дьявольщине» он больше с собой случиться не позволит.

Позже осенью Хадла получила письмо от Торстейдна.

В основном это был рассказ о путешествии и описание Сейдисфьёрдюра. Торстейдн поселился на Вестдальсэйри и описывал, как выглядел фьорд оттуда. Он много разглагольствовал о высоких вершинах, нависавших над фьордом по обе стороны, с громоздившимися одна над другой ступенями утесов, похожих на поставленные стоймя болты с резьбой. За одной из них, на скальном гребне, был перевал Скоугаскард. Через него солнце светило напоследок, когда прощалось с фьордом, и оттуда же оно впервые заглядывало в него вполглаза после четырнадцати или шестнадцати недель отсутствия… На востоке виднелось устье фьорда, выходившее в открытый океан. Ряды гор грозили один другому, а дальние мысы изгибались друг к другу, словно готовые к наступлению. Чаще всего фьорд был зеркально гладок и темен от теней гор. Но когда налетали шквалы ветра, он становился белым, как вихрящаяся мука… Вот когда было занятно на него смотреть! А корабли, пароходы! В Сейдисфьёрдюр заходило много пароходов. Она, конечно же, никогда не видела парохода. Они были все из железа, с высокой железной трубой, и выкрашены снизу красной краской. Их форштевни были острые как нож. Они вспахивали море наперекор буре, вспенивая его за собой и продвигаясь вперед. О, она должна была туда приехать, чтобы это увидеть! Когда они свистели, свист потом долго отдавался в горах; когда они палили из пушки, казалось, что все вот-вот рухнет… Затем он описывал дома, людей и многое, многое другое, так что письмо состояло из множества плотно исписанных листов.

Хадле никогда не выпадало больше радости, чем принесло ей это письмо. Оно было так наполнено детским пылом и искренностью, что она растрогалась, когда думала о нем. Такое письмо он не написал бы никому, кроме нее. Все эти описания были сделаны для нее. Они были собраны за многие молчаливые часы досуга и многократно пересказаны ей в мыслях, прежде чем попали на бумагу.

Теперь она чувствовала, что завладела всеми его помыслами.

Если бы Йоуханна была жива, он посвятил бы эти помыслы ей. После ее кончины она унаследовала его привязанность. Она еще укрепилась в этом мнении, когда узнала, что Торстейдн написал своему отцу и другим короткие письма, а матери вообще ничего, даже привета ей не передал.

…Наступающая сейчас зима была для Хадлы теплее и солнечнее, чем какая-либо другая. Теперь у нее были книги, чтобы их читать, теперь у нее были воспоминания о лете, чтобы о них размышлять, и теперь у нее был друг — на расстоянии.

У большинства людей есть некий кумир, некий Бальдр Добрый23, которого их разум любит и почитает, приносит ему свои жертвы и ищет подле него блаженства. Чаще всего для него предназначены небеса, высоко над земной юдолью слез — Вальхалла или Рай. Но также можно сотворить для него дворцы из утреннего сияния на вершине Олимпа, из облачных гряд на исполинских плечах гималайских ледников, или… из горных утесов вокруг Сейдисфьёрдюра.

Это чудесно — исполнять свой долг до конца, но иметь вдобавок что-то дорогое сердцу, что-то, чего никто с тобой не разделит и чего никто у тебя не отберет.

…Хадла мысленно видела своего друга в окружении этих образов, которые создало для нее его письмо. Теперь она уносилась в своих грезах прочь из хуторской тесноты… уносилась за один миг в дальние дали, через заваленные снегом горные цепи в синей зимней мгле, через обширные высокогорные пустоши, о которых она слышала, но никогда не видела… пока не показывалось сияние из Сейдисфьёрдюра. Там она четко различала все детали, потому что солнце «вполглаза» смотрело через гребень перевала. И там она видела его — крепкого, широкоплечего, светловолосого, румяного и светлокожего, словно кряжистая девица. Там он занимался своей работой, молчаливый и задумчивый, с мыслями, постоянно блуждающими далеко от него — быть может, в родных краях, быть может, около нее. Эта светловолосая голова прильнула к ее сердцу, когда ему больше всего нужен был отдых. Теперь она была ему ближе, чем он подозревал. Ночью она приподнимала его голову с подушки и клала к себе на грудь, туда, где яснее всего ощущались удары сердца. О, если бы только она могла явиться ему во сне!

…В юности Хадла немного научилась писать, но впоследствии практиковалась в этом мало. Теперь она раздобыла себе письменные принадлежности и принялась усердно заниматься этим полезным искусством. Только ее поражало, какие уродливые получались буквы.

Часто она начинала письмо Торстейдну, но столь же часто бросала его. Иногда ей казался недостаточно хорошим почерк, иногда то, что она собиралась написать, представлялось ей таким незначительным, а иногда ей приходило в голову попытаться составить письмо в стихах. Но все попытки терпели крушение, и всю первую половину зимы она писала письма, которые все отправлялись одной и той же дорогой: в огонь.

После праздников24 Хадла получила от Торстейдна другое письмо:

«…Как так вышло, что я не получил от тебя письма вместе с другими письмами из дома? А ведь это было единственное письмо, которого я желал.

Я никогда доселе не испытывал нетерпения. Мне скучно… и, тем не менее, домой не хочется ни капельки. Я едва понимаю, что со мной.

Здесь полно иностранцев, особенно норвежцев, которые постоянно пьяны и постоянно устраивают драки. Иногда они дерутся ножами. Они втягивают в свои кутежи исландцев, так что тут царит тот еще разгул.

Мои товарищи часто бывают с ними. Тогда я остаюсь один. Но одиночество я здесь переношу много хуже, чем дома.

Тогда я думаю о тебе. Собственно, ты — единственный человек в родных краях, о ком я думаю.

Ты единственная из не родных мне людей, кому, как мне казалось, я не безразличен. Я знаю, ты думаешь обо мне не меньше, чем я о тебе.

Поэтому ты не поверишь, как больно мне сознавать, что ты живешь на скверном и уединенном хуторе в самой глубине пустоши, по соседству с проклятым бодлагардарским сбродом, замужем за человеком, который тебя не заслуживает.

Ты должна простить меня, Хадла, за то, что я так откровенен. Однако я уверен, Оулавюра ты не любишь и никогда не любила.

Сидя на балке дома, который мы строим, я то и дело поглядываю на Вестдалюрскую пустошь или на Хауибакки, не идешь ли ты со своим ребенком на руках. Я уверен, что узнал бы тебя за милю. И когда я в плохом настроении, то время от времени непроизвольно озираюсь вокруг, как будто надеюсь увидеть тебя стоящей поодаль и читающей мои мысли — как было недавно. По вечерам, засыпая, я иногда ощущаю, как твое сердце бьется под моей щекой. Я знаю, все это ребячество, но ничего не могу с этим поделать. Только подумай, вот бы ты пришла ко мне. Разве не было бы нам хорошо вдали от родных краев? Хадла, о, как бы я хотел, чтобы ты пришла ко мне! Теперь мне кажется, что я не могу жить без тебя…»

По счастью, Хадла была одна, когда читала это письмо. Ей было бы сложно скрыть свои эмоции.

Поначалу у нее едва не закружилась голова. Наполовину прочитанное письмо упало к ней на колени, и некоторое время она едва сознавала, где она.

Но плач оказался легким. Она и сама не знала, катились ли слезы от печали или от счастья.

Перечитав письмо столько раз, что уже почти знала его наизусть, она поцеловала его со слезами на глазах, сложила и спрятала в самое дорогое, что у нее было: в книгу стихов Йоунаса Хадльгримссона, которую он ей подарил.

…Никогда она не занималась своей работой с такими тяжкими мыслями, как сейчас.

Причиной было то, что, как ей казалось, «Бальдру Доброму» стало неспокойно в его Брейдаблике25. Теперь уже он начал поклоняться идолу. Низко же он пал.

Она улыбнулась этой мысли, но за весельем стояла серьезность.

Казалось, каждое слово письма дрожало от странного нетерпения… возбуждения, которое он пытался скрыть недосказанными стихами, признаниями в любви, принимавшими обличье обыкновенной дружбы, остротами, которые могли быть сказаны всерьез. Все это было как-то так непохоже на Торстейдна, будто написано было в необычном душевном состоянии.

Однако подобные глупости ему писать больше было нельзя. Этому она должна была помешать. Она не могла и думать о том, что было бы, если бы такое письмо угодило в руки других.

…Зима неистовствовала с морозами и снегопадами, и Сетта поочередно «пережидала погоду» на разных хуторах в поселениях, бубня на ухо хозяйкам странные подозрения насчет Хадлы из Хейдархваммюра и Торстейдна, дружбы Эйидля с тамошними супругами и незнакомого пастора, о последних днях покойной Йоуханны и о горбунье, которую Хадла держала, чтобы спускать на своих гостей, кусать их и царапать, нанося большой ущерб.

Такие семена упали в округе на хорошую почву. Ничто там не процветало лучше дурной молвы. И людская неприязнь к Хейдархваммюру росла день ото дня.

Хадла совершенно не подозревала о клевете. Большую часть времени она проводила в своем занесенном снегом и уединенном от всех жилище на пустоши с мыслями, витавшими далеко от ее домашней жизни.

Она почти не могла думать ни о чем ином, кроме своего друга в Сейдисфьёрдюре, «взрослом ребенке», как она его про себя называла. О, как же он был ей дорог!

Но тот огонь, что пылал в его письме, ей раздувать было нельзя. Это граничило бы с преступлением. Она, как старшая и более опытная, должна была вразумить их обоих.

Это было тяжело, и иногда она плакала из-за этого, однако это был ее долг. И осознание того, что она может это сделать, приносило ей счастье.

Но не должна ли она была ему написать? И каким должно было быть письмо?

Должна ли она была прикинуться разгневанной на него? Он бы увидел ее улыбку сквозь маску гнева.

Должна ли она была посмеяться над ним за то рыцарское предложение, чтобы она пришла к нему пешком с ребенком на руках?

Нет, это бы его обидело. Он был такой по-детски чувствительный.

В прежние годы она сделала бы и то, и другое, но это, казалось, было так давно. Теперь она считала себя выросшей из подобных шуток. А против него она могла их обратить в самую последнюю очередь.

Или же она должна была написать ему серьезное материнское письмо и втолковать ему, какое это было ребячество?

Должна ли она была вообще ему писать?.. Не правильнее ли было бы оставить это?

Примечания

1 Название места означает «Эльфийские загоны».

2 Отсылка к «Саге о Греттире», в которой он говорит: «Я бывал рад-радешенек своей еде, если только удавалось заполучить ее» (пер. О. А. Смирницкой).

3 Зимние месяцы старинного исландского календаря; торри — с середины января по середину февраля, гоуа — с середины февраля по середину марта.

4 Во время действия книги (датский) аршин в Исландии составлял 62,77 см.

5 Вид исландского стихотворения, обычно народного происхождения.

6 Отсылка к «Саге о Виглунде».

7 Отсылка к «Саге о йомсвикингах».

8 Отсылка к битве у Свольдера, описанной в «Саге об Олаве, сыне Трюггви». «Длинный змей» — военный корабль Олава.

9 Отсылка к «Саге о Ньяле». Осаждаемый врагами в доме Гуннар попросил свою жену Халльгерд дать ему волос на перерубленную тетиву, однако та отказала, и Гуннар был убит.

10 Отсылка к «Римам об Ульваре Сильном». Эгир — древнескандинавское олицетворение моря.

11 Отсылка к «Римам о ярле Андри». Дар Андри — название меча.

12 Свободные торговцы появились в Исландии в 1855 г. после разрешения свободной торговли, и не были привязаны к определенному торговому местечку.

13 В Исландии существовал обычай дарить подарки на первый день лета (первый четверг после 18 апреля).

14 Цитата из «Саги о Греттире» (пер. О. А. Смирницкой). «…все ходил между хлевом и навозной кучей» — т.е. искал укрытия от ветра.

15 Имеется в виду свободный торговец, см. примечание выше.

16 В исландском языке слова «Торстейдн» и «жажда» созвучны.

17 Уменьшительное от имени Халлдоур.

18 Сборник проповедей епископа Йоуна Торкельссона Видалина, имевшийся в Исландии почти в каждом доме. Его было принято читать вслух по воскресеньям.

19 «Вступление» (лат.).

20 Т.е. примерно в середине сентября.

21 В «Псалме о вине» Ханнеса Хафстейдна эта способность приписывается вину.

22 Йоунас Хадльгримссон (1807–1845), известный исландский поэт и естествоиспытатель, один из основателей романтизма в Исландии.

23 Бог весны и света в древнескандинавской мифологии.

24 Имеются в виду Рождество и Новый год.

25 Жилище бога Бальдра в древнескандинавской мифологии.

Хутор на пустоши

Часть IIОхотник на лисиц

Глава 1