Воспоминание

Gömul frásaga

Это случилось ранним весенним утром лет сорок тому назад. Я выпил парное молоко из цветастой кружки, подаренной теткой на рождество, наспех оделся, выбежал во двор, забыв вытереть рот, и остановился как вкопанный. Такой красоты я еще ни разу не видел. Глетчер искрился в лучах восходящего солнца. Над ним плыли ослепительно белые пушистые облака. Наша светло-коричневая гора казалась пестрой от зеленых клочьев мха и синих скалистых зубцов, отчетливо выделявшихся на фоне неба. Да что там! Даже луг с высохшей травой, и поросший вереском пригорок, и речка вдруг словно впервые открылись моим глазам. Я долго стоял, не смея дышать, захваченный великолепием земли и неба. Должно быть, это бог прикоснулся ночью ко всему, что есть на земле и на небе, и все изменилось, кроме разве что ущелья на западном склоне горы, которое осталось таким же мрачным и пугающим, как всегда. Это ущелье внушало мне ужас. Ночью я падал в него с обрыва и просыпался в смертельном страхе. Странно, что бог не изменил и его, пока все спали.

Я стоял на площадке перед домом и только было собрался пересчитать одуванчики и лютики, распустившиеся за ночь на краю туна, как вдруг услышал шелест крыльев и птичий крик над головой. Два лебедя, белее, чем облака над глетчером, летели на север, к дальним озерам, лежащим посреди дикой пустоши. Они величественно плыли в светлой дымке, словно два крылатых солнца, и переговаривались на лету. Вне себя от восторга я смотрел им вслед, пока они не скрылись за гребнем горы. Они были совсем не похожи на лебедей, которых я видел раньше. Наверное, бог коснулся их ночью, как он коснулся в этот миг меня. Я вдруг почувствовал, что и сам я изменился. Казалось, невидимые пальцы пробегали по мне, как по музыкальному инструменту, наигрывая мелодию, которую я тщетно пытался узнать. Я закрыл глаза, стараясь понять, что может значить эта мелодия. Сомнений не было: все во мне звенело и пело о том, что я должен чем-то прославиться, совершить какой-то подвиг. Но как это сделать, оставалось загадкой.

Недолго думая, я бросился к каменной коновязи и попытался сдвинуть ее с места. Это мне не удалось. На глаза мне попалась старая бочка, я вихрем налетел на нее и немного покатал, потом вскарабкался на крышу, подпрыгнул и замахал руками и ногами, изо всех сил пытаясь полететь, упал на землю и ободрал ладони. Наконец, я решил пропрыгать вверх по тропинке вдоль огорода до самого конца, споткнулся и упал. От ворота рубашки отлетела пуговица. В этот момент меня позвали из дома.

— Стейни, Стейни! — кричала тетка. — Надень фуфайку!

Взглянув последний раз на небо, глетчер и гору, я поспешил к тетке.

— Вытри рот, мальчик, — сказала она.

Смущенно переминаясь с ноги на ногу, я попросил тетку пришить мне пуговицу, а когда она поинтересовалась, как мне удалось ее оторвать, я не рассказал ей всего, я только объяснил, что хотел пропрыгать по тропинке до самого верха.

— Как это похоже на тебя, — сказала она. — А почему у тебя ладони расцарапаны?

— Я пробовал летать.

Тетка улыбнулась, вдевая нитку в иголку.

— Как это на тебя похоже, — сказала она. — Милый ты мой малыш!

Пока она пришивала мне пуговицу и перевязывала ладони, я упорно думал, чем же мне прославить себя.

— Что бы мне такое сделать? — спросил я. — Мне хочется сделать что-нибудь.

— Как это похоже на тебя, — сказала тетка. — А хлев ты уже вычистил?

— Нет, — ответил я. — Мне хочется сделать что-нибудь такое… Большое.

— Ах ты мой милый малыш, — сказала тетка. — Ну, ничего, скоро ты сможешь каждое утро выгонять коров.

Впервые в жизни я ощутил Время. Часы беспрерывно тикали, прошла уже масса времени с тех пор, как бог на языке музыки передал мне свое поручение, а я еще ничего не совершил, попытался, правда, летать, вступил в единоборство с камнем, катал бочку, прыгал и падал — и все. Я решил посоветоваться с дядей и выбежал во двор, но в тот момент, когда я оглянулся по сторонам, ища дядю, мне стало ясно, чем я могу прославиться.

— Дядя! — сказал я, задыхаясь от бега. — Я хочу подняться на гору!

Дядя взял понюшку табаку и ухмыльнулся в бороду.

— Да ну? — сказал он. — А зачем?

— Чтобы построить из камней пирамидку1.

— Вот как, старина? — удивился дядя. — А зачем это тебе?

Язык у меня словно присох к гортани. Я уже не знал, кого я намеревался прославить своим замыслом: господа бога или себя самого.

— Зимой там нет пути, — промолвил дядя. — И осенью в темные вечера никто не ездит этой дорогой. Когда ты подрастешь, то приведешь в порядок разрушенную пирамидку на ближней пустоши. Твой двоюродный брат заблудился там однажды под рождество и провел ночь под открытым небом.

Однако я был не такой дурак, чтобы строить на пустоши, хотя там и произошел печальный случай с моим двоюродным братом. Пустошь была расположена значительно ниже горы, и там не было ничего, кроме замшелых болот и каменных россыпей. Мне же хотелось сложить пирамидку как можно ближе к небу, чтобы она не укрылась от взора ни бога, ни людей.

— Вон там, — заявил я, указывая на вершину. — И я хочу начать сейчас же.

Дядя долго смотрел на ущелье, потом перевел взгляд на меня.

— Глупости! — сказал он внушительно и добавил: — Я запрещаю тебе подниматься одному на гору!

Тон, каким он произнес это, был мне хорошо знаком, и я не посмел ослушаться. Собственно, я и сам не рискнул бы пойти на вершину один: слишком часто я падал во сне с обрыва и просыпался, охваченный ужасом, в теткиной постели.

Но несколько дней спустя я встретился со своей закадычной подругой, девочкой с соседнего хутора. Ее звали Уна. Мы были ровесниками. Помню, как сейчас, ее черные волосы, красную кофту и зеленые чулки. В этом наряде она казалась выросшей из земли. Кроме того, у нее на шее было родимое пятнышко, казавшееся мне удивительно симпатичным. Солнце светило вовсю, когда я встретил ее на краю туна. Я перекувырнулся несколько раз через голову, но это не произвело на нее особого впечатления.

— А я могу кричать бекасом, — похвастался я.

— Как это? — не поверила она.

Я прокричал.

— Нет, надо же! — сказала она, смеясь и хлопая в ладоши. — Ну-ка, еще раз!

Я был страшно польщен и несколько раз прокричал, подражая бекасу. Потом спросил, не поднимая глаз, замирая от боязни услышать отрицательный ответ:

— Пойдешь со мной на гору?

— Пойду, — согласилась она.

И мы отправились.

Воздух был теплый, небо над глетчером ясное. Мы долго шагали по извилистой тропинке, а потом свернули и пошли прямо по заросшему вереском пригорку, сменившемуся вскоре травянистой равниной. Тут уже вовсю кипела жизнь. Я вел свою подругу за руку и всячески старался ее развлекать.

— Это дрозд, — говорил я, подражая свисту дрозда, — а вот это кроншнеп. А так журчит ручеек.

А она с увлечением рассказывала мне о своей кукле, которую она называла дочкой. Она сама сшила ее зимой и с тех пор каждый вечер укладывает с собой спать. Это было чудесное путешествие, нам было очень приятно просто так идти, болтая о разных пустяках. Когда же мы подошли к подножию горы, я замолчал. Склон оказался гораздо круче, чем я думал. Уна, не отрываясь, смотрела на запад.

— Пойдем посмотрим ущелье, — предложила она.

Я был ошеломлен до крайности.

— Ты с ума сошла! — воскликнул я.

Моя подруга не могла понять, почему меня не тянет взглянуть на ущелье. Сама она как-то во сне ползала по его дну и видела там разноцветные камешки и диковинное растение с нежными цветами на толстых стеблях, по виду напоминающее дягиль.

Я поспешил отговорить ее.

— Нет, Уна, это опасно, — сказал я. — Можно упасть с обрыва.

— Тогда покричи бекасом, — попросила она.

Но мне уже было не до подобных пустяков. Я ускорил шаг. Мы карабкались вверх по зеленым клочьям мха, помогая себе руками. Колени у нас слабели. Изредка мы останавливались, чтобы перевести дух и осмотреться.

— Почему ты выпустил мою руку? — спросила моя подруга.

Я не ответил ей. Тогда мы не смогли бы идти так быстро, а мне не терпелось как можно скорее добраться до вершины. Но главное, я забыл обо всем на свете, когда увидел, как изменяется на глазах мир, остававшийся внизу, под нами, — как он увеличивается по мере того, как уменьшаются наши домики; удлиняется река, пустошь расширяется, а вдали блестят незнакомые озера. Одни из них кажутся прозрачными, как стекло, другие совсем серебряные. Каждый раз, когда я оглядывался через плечо на эту все возрастающую даль, меня охватывало смешанное чувство изумления, счастья и одновременно робости. Мне было ясно, что пирамиду придется строить выше, чем я думал, иначе она будет казаться жалкой среди всей этой красоты.

— Отдохнем немного, — предложила Уна.

— Нет, — сказал я. — Идем дальше.

Когда мох кончился, на севере показались удивительно синие колпаки высоких гор. Их было очень много. Я знал, что в той стороне далеко простираются дикие необжитые места. Мы остановились на краю невысокой террасы. Отсюда начиналась вершина, грозный, неприступный утес. Моя подруга выбилась из сил. Она села на высокую кочку и опустила голову.

— Я устала, — сказала она. — Дальше не пойду.

— Пойдем на вершину, — уговаривал я ее. — Мы с тобой сложим там пирамиду из камней.

— Я хочу домой, — твердила она. — Я проголодалась.

Я растерялся. Я позвал ее с собой, чтобы она могла принять участие в осуществлении моего грандиозного замысла, но по ее лицу и звуку голоса я понял, что она глубоко разочарована. Ей хотелось есть, а мне нечего было дать ей. Я ничего не взял с собой, ведь я ушел из дома потихоньку, даже забыл вычистить хлев.

В этот момент туча закрыла солнце, правда, не надолго, она и была-то не больше овечьей шкуры, но этого оказалось достаточно, чтобы я заколебался. Может, махнуть рукой на свой замысел, думал я. Не лезть же одному на эту страшную вершину. Я смотрел на глетчер, на далекие горы, необитаемые пустоши, пока опять не засияло солнце. Теплый ветер подул на меня таким дурманящим запахом камней, что я невольно закрыл глаза. Я попросил Уну подождать меня здесь, пока я заберусь на вершину и сложу пирамидку.

Моя подруга разрывала лапку мха на части и не подняла на меня глаз.

— Я скоро вернусь.

Она молчала.

— Я нарву тебе цветов, когда придет лето.

— Каких цветов?

— Белых, — сказал я. — Пушицы.

— Это не цветы, а трава, — сказала она и опять стала рвать лапку мха.

— И подарю тебе свою цветастую кружку.

— Ну ладно, — согласилась она. — Только ты недолго!

По-видимому, меня терзали угрызения совести оттого, что пришлось оставить ее одну. Во всяком случае, я плохо помню путь на вершину. Помню только, что склон был ужасно обрывистый и каменистый. Но когда наконец я ступил на вершину и посмотрел на мир, оставшийся внизу, я замер в восторге. Я был так близко к небу! Мне не хватило лишь одного — чтобы моя подруга стояла рядом и вместе со мной наслаждалась безмолвным величием природы, окружавшей меня. Я не мог отвести глаз от дрожащих в мареве гор, поднимающихся над дикими пустошами.

Солнце снова зашло за тучу. По горе побежали длинные тени, запах камней улетучился, далекие горы замерли в неподвижности. Во мне зашевелился непонятный страх. Говорить было не с кем, я мог обращаться только к небу, к вершине или к самому себе.

— Уна ждет, — громко сказал я и принялся за работу. — Уна ждет, — беспрерывно повторял я все время, пока таскал камни. Гора молчала. Слова звучали глухо и тут же терялись в пространстве, точно заблудившиеся птицы.

По сей день не могу понять, как мне все же удалось сложить эту пирамидку. Ведь я был слаб и неопытен, и к тому же мне было страшно. Как нарочно, самые подходящие камни были мне не по силам, и, как ни стискивал я зубы, я не мог их поднять. Все же остальные были или слишком маленькие, или такие нескладные, хоть плачь. И все-таки на вершине выросла небольшая пирамидка. Конечно, она была куда меньше, чем мне хотелось бы, и не такая уж красивая, но все же это была пирамидка, и, насколько мне помнится, даже немного выше моего роста. К концу работы руки у меня были исцарапаны и все в синяках. Положив верхний камень, я отступил немного, чтобы осмотреть пирамидку сверху донизу. Я не знал, огорчаться ли мне или восхищаться своим подвигом. Все же я предпочел последнее и поспешил вниз, к Уне. Близился вечер. Небо затянуло дождевыми тучами, и в воздухе похолодало. Увидев, что Уна не ждет меня на кочке, я сразу вспомнил о троллях и хюльдах2, живущих в горах, но тут я заметил ее на западном склоне, невдалеке от ущелья.

— Уна! — закричал я. — Подожди, Уна!

Она не оглянулась, но пошла медленнее. Догнав ее я попытался взять ее за руку.

— Нет, ты гадкий мальчишка, — сказала она. — Почему ты так долго не приходил?

— Я сложил пирамиду! — гордо ответил я и показал на вершину. — Вон она!

Но моя подруга даже не обернулась.

— Ты не знаешь, что я видела на дне ущелья. Я подошла к самому краю.

Я был поражен.

— Врешь! — не поверил я. — Не надо было туда ходить! Что ты там видела?

Но Уна не захотела мне рассказать.

— Ты гадкий мальчишка! — повторяла она. — Затащил меня на гору, а сам убежал!

Тут я рассердился. Я считал, что заслуживаю лучшего обращения, ведь я сложил пирамиду. Она даже не взглянула на мои руки, ободранные камнями. Я сухо сказал, что вышел из того возраста, когда кричат бекасом, и пусть она не ждет от меня летом цветов, и красивую кружку я ей тоже не отдам.

— Подумаешь! — сказала она. — Не такие уж красивые цветы на твоей кружке.

— А все-таки красивее, чем пятно у тебя на шее, — съязвил я.

— Как тебе не стыдно, — сказала она, едва сдерживая слезы. — Ты гадкий мальчишка!

Начался дождь. Мы побежали домой, мокрые, голодные. По дороге мы не разговаривали и расстались на меже между нашими тунами, так и не помирившись. Дядя уже собирался снаряжать отряд на розыски моих останков и встретил меня суровыми упреками, но тетя упросила его не отчитывать бедного глупышку, накормила меня и смазала мне руки целебной мазью из трав.

— Больше никогда не уходи из дома без спросу, милый малыш, обещаешь? — слышал я словно издалека.

Не помню, что я отвечал, если вообще что-либо ответил. Я был так обессилен, что не раздеваясь повалился в кровать и проснулся только утром, когда солнце ударило в лицо.

«Пирамидка!» — сразу подумал я, быстро оделся и выбежал во двор, протирая заспанные глаза. Где же пирамидка? Неужели развалилась за одну ночь? Или она такая малюсенькая, что отсюда ее и не увидишь?!

Я почувствовал комок в горле, но все же не сдавался, смотрел и смотрел, пока не различил крошечный нарост на самой вершине. Вряд ли он был больше бородавки. Ошибки не было, я разглядел свою пирамиду. Она была там, несмотря ни на что. У самого неба. «Какое счастье, что она не развалилась за ночь», — обрадовался я.

И с этих пор начались чудеса. Крошечный бугорок постепенно начал расти, точнее, я становился с каждым днем все зорче. Скоро я понял, что мне удалось сложить пирамидку, за которую можно было не краснеть. Потом мне стало ясно, что я совершил настоящий подвиг, построив эту пирамиду, и что она украшает вершину и даже всю гору. Когда же я убедился, что она ничуть не меньше приходской церкви и по крайней мере столь же внушительна на вид, то не удержался и сказал при гостях, что совершил один славный поступок. Я ни словом не обмолвился об Уне, просто сказал:

— Я поднялся на гору и сложил пирамиду из камней.

— Не может быть, — усомнились гости. — Ты сложил пирамиду?

— Вон она, — ответил я и показал на вершину.

— Ишь ты, — заулыбались гости. — Смотри, какой молодец!

Я тоже улыбнулся, почувствовав себя невыразимо счастливым, сунул руки в карманы, сплюнул и заметил, что материал у меня был хуже некуда, одни валуны.

— Стало быть, ты упорный парень!

Каждый раз, когда я слышал эти слова от других или произносил их наедине с собой, пирамидка вытягивалась то на вершок, то на пядь, а то и на целый локоть. В конце концов уже не оставалось сомнений в том, что пирамидка сложена из гигантских камней и скалистых обломков. Она царственно возвышалась над вершиной, украшая мир. В первых лучах солнца она сверкала золотом, на закате становилась темно-красной, а после ливней — голубой. Она была островерхая, точь-в-точь как в библии у тетки. Ясно, что для постройки такой пирамиды нужна была недюжинная сила и редкая сноровка.

Мысль о пирамиде не покидала меня ни во сне, ни наяву, и, разумеется, это лето было лучшим в моей жизни. Птицы, цветы и бабочки, казалось, прославляли меня. Ручей пел нескончаемую песенку о моем подвиге. Подумать только, один сложил такую пирамиду! Ведь у него с собой даже еды не было. Ветер трубил гимны в мою честь. У тишины и той развязался язык.

Я вовсе не держал зла на свою подругу, хотя она и не поняла всей важности моей задачи и назвала меня гадким мальчишкой. Мне казалось, я имею право относиться к ней снисходительно, ведь мне так часто говорили: «Упорный парень!» Но в тот самый день, когда я собирался снова пообещать ей мою цветастую кружку, если она расскажет мне, что видела на дне ущелья, к нам верхом прискакал мальчишка, сезонный работник у старосты.

День был воскресный. Небо ясное, белые облачка. Работник старосты приехал из столицы и был, несомненно, важная птица. У него были курчавые волосы и веснушки на круглом лице. Скоро его должны были конфирмовать. Он объяснил, что его прислали за подковами, которые дядя обещал старосте сделать к сегодняшнему дню. Уплетая угощенье, он все время показывал мне разные штуки и покровительственно гладил меня по голове, словно решил взять меня под опеку.

Он начал с того, что ухватился руками за потолочную балку, перекувырнулся и стал раскачиваться на одной руке. Потом он поймал на окне муху, сунул ее в рот и начал распевать разные песенки, которых я никогда не слышал. Окончив пение, он вытащил живую муху изо рта и сказал: «Привет, фру!» Когда тетка принесла кофе, он взял чашку и прошелся по комнате, держа чашку на носу, вылил кофе в блюдце и поднял дымящееся блюдце на одном пальце. Я заикнулся было о том, что умею передразнивать бекасов, но он не слушал меня и тут же изобразил целый духовой оркестр. Он выл и грохотал, пока тетка не прогнала нас на улицу. Под конец он постоял на голове на площадке перед домом и пропрыгал вверх по тропинке вдоль огорода.

Я попробовал было сказать ему, как говорил всем, кто у нас бывал:

— А я поднялся на гору и сложил пирамиду из камней.

— М-м? — произнес он и оглянулся по сторонам. — На какую гору?

— На гору, — сказал я и показал на вершину. — Вон там пирамида.

— Да ты что? — спросил он удивленно и даже сочувственно. — Это ты называешь горой?

Я не нашелся что ответить. Пирамида исчезла, словно ее и не было. От моей пирамиды не осталось и пылинки, гора съежилась, точно улитка в засуху, вершина постепенно оседала, вот она уже стала совсем как тулья шляпы без полей. Осталось только ущелье. Оно было таким же мрачным и страшным, как всегда.

Мне трудно было примириться с тем, что в один миг я лишился моей замечательной пирамидки, служившей украшением миру и большей части величественной горы, на которую я с таким трудом взобрался. Все же я не мог поверить, что лишь шутки ради бог превратил меня в чудесный музыкальный инструмент. Гость не успел еще выехать за ворота, а новое решение загадки уже пронеслось молнией в моем мозгу. Я потерял покой, стал задумчив и молчалив и начисто позабыл о таких мелочах, как цветы, которых обещал нарвать Уне. Перед моими глазами неотступно стояли горы на необитаемой пустоши и особенно озеро, которое непременно должно находиться по ту сторону от них. Я твердо верил, что это озеро синее и глубже всех озер на свете и что именно к нему направляются весной лебеди-кликуны.

Эти лебеди-кликуны… Нет, мне хочется назвать их просто лебеди, это звучит торжественнее. Короче говоря: этих лебедей я больше никогда не видел при свете дня. Я увидел их в лунном свете над необитаемой пустошью спустя много времени после того, как услышал, что моей подруги больше нет. Труп Уны нашли в ущелье, растерзанный воронами.

Каким-то образом я отстал от своих спутников и шел один мимо многочисленных озер, из которых одни были прозрачны, как стекло, другие блестели серебром, а третьи были удивительно синие. Наконец поздно вечером я присел у подножия мшистой скалы. Было начало осени. Луна освещала тусклые россыпи камней, горы и глетчеры. Время от времени ее закрывали редкие облака. Я прислушался, но тишина была полной, не слышно было ни журчания воды, ни пения птиц.

Я начал вспоминать. Начал думать о минувших десятилетиях, о том, что они мне дали. Часть из них можно было сравнить с полезным путешествием, другие улетели, как осенние листья. Опустив голову, я твердил себе, что надо продолжать поиски, и все же сидел неподвижно, перебирая в памяти события, одно за другим. Вдруг я услышал над собой шелест крыльев, поднял голову и при лунном свете увидел двух лебедей. Я сразу узнал их, но красота их была какой-то суровой, как красота дикой пустоши. Жесткие крылья шумели как-то таинственно. Лебеди направлялись к югу, но неожиданно повернули и молча полетели над горами и глетчерами, словно какая-то сила запретила им лететь дальше. Не знаю почему, мне вдруг показалось, что вскоре они должны умереть. В лунном свете летели лебеди, которых ожидала близкая смерть, — те самые лебеди, на которых я смотрел когда-то несколько десятилетий назад, позабыв обо всем на свете.

Как ни странно, мысль о смерти вывела меня из оцепенения. Я вздрогнул. Я вдруг подумал, что так и не разгадал смысла таинственной музыки, прозвучавшей когда-то в моем сердце. Когда я открыл для себя весну и мир. Я вспомнил дядю и тетку, я вспомнил Уну. Мне вспомнились летние дни, проведенные в одиночестве, и долгие ночные путешествия. Но не все еще было кончено для меня. Сверкнула молния и на мгновение осветила полуразвалившиеся пирамидки из камней у самой проезжей дороги и пригнувшиеся от бешеного ветра фигурки людей. Я встал, взвалил на плечи свою ношу и быстро зашагал вперед, к жилью, начинавшему вырисовываться в лунном свете. Я так спешил, словно от этого зависела вся моя дальнейшая жизнь.

1954

Примечания