Близнецы мирно спали в корзинке.
Я внимательно их разглядывал — один был рыжий полосатенький, а другой — черный.
Они еще слепенькие, дурашки, и совсем не похожи на здешних кошек, с грустью подумал я. Не знают они о коротких зимних сумерках, что опускаются с неба и укрывают землю, опускаются с неба и заполняют мою комнату, окутывают меня целиком; сумерки пугающие, холодные. Нет, близнецам еще неведомы воспоминания, неторопливые и печальные, которые приходят ко мне из этой поглощающей весь мир темноты.
Было четыре часа. Уже стемнело, но я не зажигал света и все смотрел на близнецов, подперев руками голову. Крохотные вы мои, думал я, мать ваша умерла и зарыта в землю. Я всегда называл ее Кисанькой. Сегодня я похоронил ее, и темные облака мчались надо мной, и ветер пел ей погребальную песнь. Никто, кроме меня, не взгрустнет о ней, никто, кроме меня, не пролил слезу у ее могилы. Она многое познала на свете. Вы тоже вырастете, станете взрослыми и тоже нарушите заповеди, которые я постараюсь вам внушить…
Когда-то она, как и вы, спала в этой старой плетеной корзине, но она не была так беспомощна. Ей посчастливилось: она сосала нежные соски, прижималась к теплому материнскому боку. С молоком матери передалось ей благородство породы. А потом их разлучили, мать сунули в мешок и увезли далеко-далеко охотиться на крыс. Но тогда у Кисаньки уже открылись глазки, она начала ковылять по комнате и лакать из блюдечка. Какое удивление и любопытство светилось в ее глазах! Они были так широко открыты, смотрели так пристально и вопрошающе, словно сомневались во всем. Я очень заботился о Кисаньке, кормил мелко нарезанной телятиной и вкусной свежей рыбкой, иногда даже покупал ей сливки. Она росла не по дням, а по часам, стала бегать по всему дому и резвилась с утра до вечера. Бывало, вскочит на кушетку и хитро так смотрит на меня, будто просит поиграть с ней. Тут я вынимал из кармана бумажку, привязанную к нитке, и она бросалась за мной. То-то была потеха! Шум и гам на весь дом! Кисанька носилась по комнате, вспрыгивала на стол. Глаза ее горели воинственным огнем, в гибких и стремительных движениях сказывалась кровь предков. Я веселился от души. Потом я прятал нитку с бумажкой в карман, брал Кисаньку на руки и усаживался с ней на кушетку.
— Жизнь — это не только игра, — объяснял я, ласково поглаживая Кисаньку и по-учительски подчеркивая слова. — Твоя мать славилась на всю деревню. Ни одна кошка не умела так охотиться, как она. А какая она была домовитая и скромница! Когда тебе было три недели от роду, ее сунули в мешок и увезли в дальний край к одному из моих родичей охотиться на крыс. Потом она, бедняга, умерла. Умерла от какой-то болезни. Когда ты вырастешь, Кисанька, пусть она будет тебе примером. Она была работяга. Она хорошо знала, в чем счастье жизни, всегда была строга к себе и внимательна к окружающим.
Кисанька слушала меня и успокаивалась. Помурлыкав немного, она закрывала глазки и засыпала у меня на коленях. Я осторожно переносил ее в корзинку, укладывал поудобнее, и душа моя была полна тихой радости. «Дай-то бог, — думал я, глядя на Кисаньку, — чтобы она пошла в свою покойную мать».
А когда было очень холодно по ночам, когда крепчал мороз и на окнах проступали ледяные узоры, она забиралась на кушетку и, жалобно мяукая, пряталась под перину.
— Как ты дрожишь, бедняжка, — тихонько говорил я, — в твоем роду никто так не боялся холода.
И все же я позволял ей погреться под периной, она ведь была совсем маленькая, еще окрепнет и закалится.
Позднее, в конце зимы, когда солнце уже заливало комнату ярким светом, на крыше таял снег, первые весенние мухи ползли по стеклу, и в деревушку пришли тихие теплые дни, Кисанька превратилась во взрослую кошку, видную и осанистую. Походка у нее была легкая, упругая и бесшумная, в глазах притаились веселые искорки, а хвост она несла горделиво и надменно. У Кисаньки было одно большое достоинство: она была чистоплотна и очень следила за собой, то и дело прихорашивалась и умывалась. Послюнит лапку и моется, обтирает мордочку, ушки.
— Послушай, — говорил я грубовато, — пора бы тебе и за дело приниматься, в подвале полно крыс.
Но Кисанька невозмутимо сидела на столе, смотрела в окно на голубоватые апрельские сумерки и меньше всего думала о каких-то там крысах в темном подвале.
В последнее время я стал замечать, что молодые деревенские коты из кожи вон лезут, стараясь понравиться ей. Когда она чинно прогуливалась по дорожке перед домом, коты уже тут как тут, масляно поглядывают на нее, пыжатся — ни дать ни взять важные чиновники. Но Кисанька относилась к их стараниям весьма прохладно, ведь она была хорошо воспитана. Она позволяла котам любоваться собой, кружить вокруг, не спуская глаз с кончика ее хвоста, но стоило кому-то проявить нескромность, как она бросалась на него и с размаху била лапой или вцеплялась когтями в морду обидчика, а потом с видом оскорбленной невинности продолжала свою прогулку. Меня радовало, что у нее такой сильный характер и что она нравственно устойчива, но огорчало ее постоянное охорашивание и нежелание заняться чем-нибудь полезным. Грозя пальцем, я говорил укоризненно:
— Кисанька! Для тебя уже кончилась беззаботная пора детства, и, как всем взрослым, тебе нужно приниматься за работу. Я тебя вырастил. Я поил тебя парным молоком, покупал жирные сливки, мелко нарезал для тебя телятину, даже по будням кормил вкусной душистой рыбкой. Пойми, ведь сейчас время военное, не приводится привередничать, другие согласны и гнилую рыбу есть, а тебе перепадают лакомые кусочки. Пора бы отплатить своему воспитателю за то, что он для тебя сделал. Так вот я и говорю тебе: в подвале полным-полно крыс. Слышишь?
Я достиг цели! Кисанька утратила покой. Она не смотрела больше в синеву апрельского вечера, и вид у нее был подавленный и растерянный.
— Да, да, дружочек, — продолжал я мягче, — я знаю о чем ты думаешь, прекрасно знаю. Ты, хоть и мала еще, а уже думаешь о любви. Только поверь мне: глупо думать об этом, когда ты так молод и неразумен, ни к чему хорошему это не приводит. Любовь придет сама. А вам, молодежи, не следует терять голову и преждевременно навлекать на себя неприятности — ведь за все приходится расплачиваться. Помни всегда о своей матери — ее знала вся деревня. Ночи напролет охотилась она за крысами и наводила порядок не только у меня в доме, но и у соседей. Да-да, послушайся дружеского совета, спускайся в подвал и выбрось из головы всякие глупости и мечтания.
Кисанька безропотно повиновалась. Несколько вечеров она пропадала в подвале, но похоже, что охота была неудачной, по крайней мере вреда от крыс не убавилось. Про себя я оправдывал ее: ведь она еще не приноровилась, поначалу все, даже самые лучшие охотники, не очень-то ловки. Первое время и мать ее была неуклюжа. Скоро Кисанька станет такой же, как ее знаменитые родичи. Непременно.
А через несколько дней произошли события, которые потрясли меня до глубины души. Казалось, все пошло прахом, почва уходит из-под ног. Исчезла всякая надежда на то, что мы останемся в стороне. Военные корабли пересекли море, воздух наполнился гулом незнакомых машин, и глухие звуки выстрелов разорвали деревенскую тишину. Мне вдруг стало ясно, до чего я стар и немощен, как мало я могу предвидеть будущее. Ничего-то я в сущности не знаю. Я вынул очки из заржавевшего футляра и для успокоения принялся читать причастный псалом. Кисанька же, непривычно взбудораженная, слонялась по комнате, мяукая время от времени, — ей совершенно явно не сиделось дома.
— Ты что, хочешь наведаться в подвал? — предположил я.
Нет, ей просто хотелось немного погулять на солнышке и попытаться кое-что разузнать об иностранцах.
— Ничего не выйдет, — сурово сказал я, запер двери и продолжал чтение псалтыря. Но мне было трудно сосредоточиться. Украдкой я посматривал на Кисаньку. Что это она такая недовольная, разве я был слишком строг с ней? Мне от всего сердца захотелось, чтобы была жива ее мать, великолепная кошка, никогда ничем не запятнавшая своей репутации. Каким же я был дураком, что позволил сунуть ее в мешок и по холоду увезти далеко-далеко отсюда.
«Была бы она здесь», — сердито подумал я и отложил священную книгу.
— Кисанька! Все изменилось, все теперь по-другому пойдет, — проговорил я дрожащим голосом и закрыл лицо руками. — Страна оккупирована, и даже в нашей деревушке все перевернулось. Нет прежнего спокойного и мирного селения, оно стало просто местом стоянки чужих войск. С каждым днем возникают новые проблемы, сложные и мучительные вопросы, на которые необходимо найти ответ. А что мы можем сделать, Кисанька? Мы можем только одно — сохранить память о подвигах минувших поколений и стараться не утратить свои национальные черты. Мы не можем, мы не должны делать ничего, что бы шло вразрез со старинными обычаями и памятью о подвигах минувших поколений.
Я умолк и перевел дух. В горле стоял комок. Впервые я ясно почувствовал, как трудно давать хорошие советы молодым.
— Кисанька, — продолжал я, — помни о своей матери. Она была так прилежна и неутомима, что даже пробст и писарь ценили ее. Она была хорошо воспитана и совестлива, и за ней не водилось никаких глупостей. Она была уже взрослая, когда ты родилась… Мне хочется, чтобы ты ни в чем не уступала ей.
Кисанька с ужасом взглянула на меня, вся сжалась, будто противясь удару. Я вынул из кармана нашу старую игрушку и помахал ею, но у Кисаньки не было настроения играть. Я ласково погладил ее, но ей и мурлыкать, видимо, не хотелось. Ночью она разбудила меня, пробравшись под перину, как прежде, когда она, совсем крошечная, прибегала ко мне из холодной корзины.
— Бедняжка, — пробормотал я растроганно, — я знаю, ты послушаешься меня, будешь разумна и осторожна. И ты ничем не омрачишь мою старость.
Вскоре мне пришлось поехать на другой берег фьорда, я провожал брата в последний путь. Церковный колокол все еще звучал у меня в ушах; усталый и расстроенный, я едва доплелся вечером до своего порога. И тут в изумлении невольно попятился назад и воззвал к богу. Кисанька в кухне была не одна. Расфранченная, она сидела у плиты и потчевала молоком из своего блюдечка кота-иностранца. Он был тощий и долговязый, в блестящем кожаном ошейнике, который свидетельствовал о его знатном происхождении. Паршивый аристократ и бабник! Он притворился, будто не видит меня, и лениво лакал молоко, презрительно пошевеливая хвостом. И вид у него был такой, словно он сделал мне большое одолжение, придя в мой дом и выпив молоко, оставленное мною для кошки.
— Ах, дьявол! — в бешенстве воскликнул я и хотел было схватить этого надменного франта, но бранные слова замерли у меня на губах и руки бессильно опустились. Кисанька с мольбой смотрела на меня. Глаза ее были полны такого страха, а вместе с тем такого блаженства и искреннего восхищения, что я выскочил из кухни и, весь дрожа, влетел в комнату. «Спокойно, спокойно, — уговаривал я себя. — Может быть, у него серьезные намерения? Может быть, он останется жить у нас и будет хорошим хозяином. Может быть, из него получится знаменитый охотник и он наведет порядок в подвале. Но разве смогу я глядеть изо дня в день на этого верзилу-иностранца, который щеголяет в блестящем ошейнике, чтобы всем было видно его благородное происхождение?» Я взял псалтырь с полки над кушеткой и вздохнул. Ну их ко всем чертям, я и думать о них не хочу. А честь? А национальные черты? А память о подвигах исчезнувших поколений? Я закрыл глаза, мне захотелось, как брату, лежать под зеленой травой по ту сторону фьорда.
Кот-иностранец целую неделю навещал Кисаньку по вечерам. Важно придет на кухню, поест, попьет, презрительно поглядывая по сторонам, словно все в моем доме шокировало его и вызывало в нем отвращение. Наевшись досыта, он увлекал Кисаньку в синие весенние сумерки, полные соблазнов. Она пропадала целыми ночами, приходила только часам к десяти утра, спала до вечера, а затем принималась охорашиваться.
Ну и жизнь! — думал я. — Им и в голову не приходит заглянуть в подвал. Вот бесстыжие!
Но прошла неделя, и наш иностранец исчез. Мысленно я благодарил бога и был готов простить Кисаньку. Но она, как призрак, бродила по дому, ничего не ела и подолгу лежала, свернувшись в клубок, притихшая, несчастная. Ее горе потрясло меня. Я старался быть внимательным и заботливым, снова покупал ей сливки, отрезал кусочки мяса, пытался играть с ней и гладил ее своими дрожащими руками. Но она, казалось, была где-то далеко, не видела меня и не слышала. Она изменилась и внешне: движения ее потеряли упругость и горделивость, стали вялыми, мешковатыми. В выражении глаз появилась столь дорого доставшаяся ей мудрость, которая так отличалась от прежней всегда готовой выплеснуться веселости. «Последствия! — горько думал я. — Она беременна».
Прошли дни, недели, одинаково молчаливые и безрадостные, пока однажды, глухой ночью, последствия не подняли меня с постели. Кисанька кричала и стонала, каталась по полу и царапала себя когтями. Я вскочил на ноги, отгоняя остатки сна.
— Не кричи так, дружочек, — сказал я ободряюще, пытаясь ей помочь. — Не бойся так, ведь это просто родовые схватки.
Но Кисанька корчилась от боли, выпускала когти, громко стонала и укусила меня за руку, когда я хотел было погладить ее по спине.
— Какая несдержанность, — бормотал я, рассерженный и удрученный. — Твоя мать была совсем другая.
Уже светало, когда она, наконец, родила мертвого котенка, длинного и тощего. Она облизала его всего и, мурлыча, легла рядом с ним. Я не мешал ей, я оставил их в покое до вечера, а потом, улучив минутку, взял безжизненное мокрое существо и закопал во дворе. Кругом стояла глубокая тишина. Последствия! — думал я и не заметил даже багрового заката над фьордом. Котенок был все же хорошего рода. Затем я вошел в дом, взял Кисаньку на колени и долго укачивал ее.
— Наставник твой стал стар и немощен, — сказал я после долгого молчания. — Но он не жестокий человек. Он беспокоится о тебе больше, чем ты думаешь. Он попробует забыть и простить. Он постарается утешить твое разбитое сердце и пробудить его снова к жизни. А что такое жизнь, Кисанька? Это служение долгу, трудолюбие и послушание. Это строгая нравственность, учтивость и самообладание. Все остальное причиняет лишь горе и несчастье, несет в себе гибель и страдания. Поэтому, поверь мне, надо извлечь урок из пережитого и… да не смотри так странно на своего воспитателя.
Слава богу! Кисаньке пошел на пользу этот урок. Она стала такой учтивой и сдержанной, что душа моя радовалась. Может быть, действительно, путь к зрелости лежит через болото греха, думал я, но на всякий случай, отлучаясь из дому, запирал двери. Однако Кисанька и не пыталась удрать. Иногда она выходила на дорожку, сидела тихо и чинно в последних лучах летнего солнца, обводила глазами двор и мыла мордочку, строгая и невозмутимая, словно боец Армии спасения. Вскоре она возвращалась в дом, подолгу пропадала в подвале, уничтожала уйму крыс и наводила в доме порядок. «Да, она пошла в своих родичей», — довольно думал я и больше не следил за дверями. Кисаньке не нужен был надзор. Она была спасена.
Однажды вечером в конце сентября Кисанька исчезла. Я искал ее по всему дому. Заглянул во все ящики и мешки в подвале, посмотрел под кушеткой, озадаченно кружил по кухне, не зная, что и думать. Ее не было. На улице бушевала осенняя буря, холодный ветер бился о крышу, к окнам льнула темнота. Я бродил по пустому и мрачному дому до полуночи, а Кисанька все не появлялась. Наконец я нехотя разделся и лег, но свет не погасил, а попытался читать псалтырь. Но только беспокойно ворочался с боку на бок. Неужели опять что-то случилось? Нет, боже, это немыслимо. Но где же она пропадает в такую непогоду? Может быть, против обыкновения она задержалась в чужом доме? Может, у пробста или у писаря? Я закрыл глаза, попробовал уснуть, стараясь отогнать от себя мрачные подозрения. «Вздор какой, — думал я. — Она же получила урок, многому научилась с тех пор, узнала столько хорошего».
Наконец у окна раздалось долгожданное «мяу-мяу». Кисанька вернулась! Она стояла под окном промокшая и дрожащая. Я поднялся, не торопясь — пусть не думает, что я очень волновался, — положил на полку псалтырь и недовольно зевнул, будто с трудом просыпаюсь, взял лампу и пошел к дверям. Кисанька скользнула в прихожую, сконфуженная и жалкая. Но она была не одна.
Незнакомый, чужой кот скользнул в двери за ней, и я не успел помешать ему. Это был типичный бездельник, хвост он держал, как боевую награду, а его усы свидетельствовали об огромном воинском пыле хозяина. От гнева у меня потемнело в глазах.
— Какого черта ты врываешься по ночам к порядочным людям! — закричал я вне себя и затопал на него ногами.
— Брысь! Убирайся отсюда, бабник проклятый!
Но иностранцу наплевать было на мое возмущение, он лишь покосился ярко-желтым глазом, свирепо зашипел, показав белые клыки, и прошел как ни в чем не бывало на кухню вслед за Кисанькой.
Я схватил трость, крепко сжал костяной набалдашник, стиснул зубы: я ему покажу, этому незваному гостю. Но я тут же отказался от этой мысли, поставил трость на место. Мне вдруг стало ясно, что ни один мой удар не попадет в цель. Я беспомощен и беззащитен перед той силой, которая играет моей воспитанницей. Я поплелся в комнату и лег, положив под подушку псалтырь. До чего я стар и слаб!
На следующее утро я поднялся рано. Чужой кот и не думал уходить. Оба они спали в углу у плиты и не проснулись при моем появлении. А кухня — боже мой, это был настоящий свинарник! Они забрались ночью в шкаф, вылизали масло и сгрызли сыр, опрокинули чашки и тарелки, повсюду валялись черепки вперемешку с недоеденными кусками рыбы. Не говоря ни слова, я нагнулся и безжалостно схватил кота за хвост, рывком поднял его, вышел из дому, размахнулся и бросил его за калитку. Мимо как раз бежала соседская собака.
— Черный! — позвал я охрипшим голосом. — Взять его, взять. Черный, взять!
А потом воцарилось молчание. Я не разговаривал с Кисанькой, будто и не замечал ее, молча ставил ей еду, перенес корзину на кухню. Кисанька тоже переменилась ко мне, не приходила больше помурлыкать, иногда мне казалось, что её подменили. Она перестала следить за собой и превратилась в настоящую неряху. Больше она не мыла старательно всю мордочку, а лишь чуть разглаживала усы. В общем, Кисанька стала мишенью для нападок деревенских кумушек и позором для своего наставника.
— Хи-хи, вон идет воспитанница старого учителя Никулауса. Посмотри только, какая она важная да толстая! Хи-хи! И вечно-то она путается с иностранцами. Конечно же, куда нашим, сереньким, до них! А тот, первый, уж не генерал ли какой был? А?
Но Кисанька изменилась не только внешне. Ее душа… Э… э… к чему мне ворошить все это теперь! Душа ее стала жертвой порока. Кисанька стала нахальной и злой. Она бродила по дому, толстая и безобразная, жадно съедала свой обед, повадилась лазить в шкаф. Похоже было, что она хочет отомстить мне, старику, хочет поразить меня глубиной своего несчастья.
Потом родились близнецы, толстые и крепкие — один рыжий полосатенький, другой — черненький.
Я наивно надеялся, что Кисанька снова переменится, теперь уж к лучшему, раз у нее появились маленькие, но все вышло иначе. Казалось, они ей совершенно безразличны, будто чужие. К тому своему, мертворожденному благородному сыну она испытывала искреннюю нежность, облизывала его с материнской любовью, на близнецов же и смотреть не хотела, а ведь они живые и такие славные. Правда, она их кормила иногда, но никогда не оставалась с ними подолгу, всегда спешила вон из дому и носилась по деревне, будто у нее нет никаких забот. Я не упрекал ее. Я таил свое горе про себя.
Да, вот так это и было.
Позавчера она пришла домой только в полночь. Она вползла в двери, вползла на кухню и, постанывая, легла около котят. Я сразу увидел, что она очень, очень больна. А в глазах ее был такой ужас, что я смягчился. Нагнувшись, я ласково сказал:
— Это пройдет, Кисанька. Ты просто подхватила какую-то хворобу, дружочек, может быть, съела что-нибудь вредное.
Она посмотрела на меня — впервые за много недель. Я никогда не забуду выражения ее глаз. Она снова стала маленькой и невинной, как в то время, когда спала у меня на коленях холодными зимними вечерами, а на окнах проступали ледяные узоры. Все, что произошло в последние месяцы, все, что так изуродовало ее: равнодушие и озлобленность, гнев и отвращение к жизни, — все это исчезло без следа. Она объяснила мне все: она ничего не делала со злым умыслом, она была как во сне, потому что небо было такое синее и гул незнакомых машин раздавался в воздухе, повсюду было полно иностранных котов, да, благородных котов со сверкающими ремешками на шее. Я понял ее и все простил ей перед смертью, и долго еще после того, как она покинула меня, сидел, спрятав лицо в ладонях.
Потом я закопал ее во дворе и долго стоял печальный и постаревший, надо мной мчались тяжелые серые облака, а я смотрел, как в тумане, на рыжую землю и прислушивался к погребальной песне зимнего ветра. Похоронив Кисаньку, я перенес старую корзинку в комнату, сел и принялся рассматривать близнецов. Им неведомы те грустные мысли, что приходят ко мне с неба, вместе с темнотой, приходят и приносят тоску и печаль. Они не знают, какой мир откроется им, когда они смогут видеть. А сейчас они проснутся, потянутся, жалобно запищат и потребуют молока у своего воспитателя, попросят молока у меня. И я постараюсь забыть историю их появления на свет, забыть их нездешнюю наружность и буду рассказывать им об их бабушке, чудесной кошке, которая всегда берегла свою честь.
1945
Перевод: Ольга Комарова
Иллюстрация: Анатолий Иванович Белюкин
Источник: О. Й. Сигурдссон. Ладья Исландии. — Прогресс, 1966. — C. 86–96.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев