Он осторожно поднимался по ступенькам, старательно обходя лужи. Если кончики пальцев все же попадали в грязь, он останавливался, поднимал лапу и отряхивал. Потом двигался дальше, угрюмый и жалкий.
Папа Пий совсем одряхлел, стал грязным, плешивым и сморщенным и так отощал, что ребра можно было пересчитать на расстоянии. Несколько лет назад — всего несколько лет назад! — он восседал на площадке перед домом, важно, точно какой-нибудь философ, щурясь на солнышко, и лишь изредка подпрыгивал, когда мимо пролетала жирная мясная муха. Он был гладок и упитан, всегда тщательно вылизан, но предмет особой его гордости составляли усы. Хозяин нередко говорил, тыча в него пальцем и добродушно щурясь:
— Хо-хо! Уж этот не ударил бы в грязь лицом и в самом Риме!
Но в те времена поселок переживал свои лучшие дни. В те годы всегда бывал хороший улов. Папа Пий нередко отлучался тогда из дому и не показывался неделю, а то и две. А дела у него были серьезные. Нередко ему приходилось драться с откормленными здоровяками. У каждого из них было точно такое же дело, и они не щадили ни зубов, ни когтей. Но тогда он и сам был здоровяком и так же готов был ввязаться в любую авантюру. Теперь, конечно, он начал стареть, прежний пыл угас, но все же старость не высосала из него всех соков, он почти не изменился, хотя все кругом изменилось.
Папа Пий возвращался с обычной охоты. Он занимался этим по старой привычке и время от времени ухитрялся поймать трясогузку или стянуть где-нибудь кусочек мяса. Но сегодня ему не повезло. Ни трясогузки, ни мяса он не добыл, и, по правде сказать, это случилось с ним не в первый раз. За всю эту зиму он ни разу ничего не раздобыл, да и за прошлую зиму тоже. Правда, в начале осени ему удалось изловить крысу, после долгой и трудной погони. Он сожрал ее в один миг, хотя она была не слишком аппетитная, и его почти сразу же вырвало. Здешние крысы смертельно ядовиты, от них надо держаться подальше, так же как и от людей. Он больше не осмеливался бросаться на крыс, даже если они пробегали у него под носом. А цыплят, как нарочно, этим летом стерегли зорче, чем когда-либо.
Папа Пий шмыгнул в сени, оттуда в кухню и растянулся на старом мешке в углу у плиты. Это был его Ватикан. Хозяйка сидела на грубо сколоченном табурете и чинила изношенную одежду. Она давно уже так сидела, и под глазами у нее образовались синие круги. Руки у хозяйки были худые и красные. В это время дня в доме оставались обычно только она с грудным ребенком да прикованный к постели старик. Хозяин пребывал известно где. Старший сын околачивался, скорее всего, в лавке внизу, в поселке или же шлялся по улицам в компании таких же юнцов, пожирающих глазами каждую юбку, точно голодные псы. Трое младших детей были в школе.
Папа Пий мяукнул четыре раза, желая привлечь внимание женщины к своему бесславному возвращению с охоты. Мяукнул в пятый раз.
— Бедняжка, ты голоден, — сказала женщина и покачала головой. Большего Папа Пий не дождался, и он отлично знал почему — просто у нее не было ничего и для себя самой, не то что для него. Он невесело свернулся в клубок и закрыл глаза. В добрые старые времена он наверняка принялся бы смывать с себя грязь. Ощущать чистоту своего тела было ему необходимо для сохранения собственного достоинства. Но тогда в кухне топилась плита. На ней шипели кастрюли, от которых шел вкусный пар. Тогда было вдоволь вареной трески, изредка он получал молоко, а по воскресеньям и мясо. Теперь плиту давно уже не разжигали, потому что негде было взять угля. Вместо нее разводили старый примус, и семья питалась в основном кофейной бурдой, черным хлебом и кашей на воде. И очень мало объедков перепадало Папе Пию.
Поэтому и Ватикан его стал совсем иным, чем в прежние годы. Тогда всем было тепло, сытно. Никто не смотрел на него косо, наоборот, он был честью и украшением дома, его кумиром.
Особенно плохо приходилось ему оттого, что больше не топили плиту. Ведь от нее шло чудесное тепло, а главное он боялся проклятого примуса и ненавидел его. Примус имел обыкновение гаснуть ни с того ни с сего, и тогда вверх подымался густой столб дыма, в котором тонуло все вокруг. Когда же его снова разжигали, он начинал стрелять, сопел и скрежетал так, словно собирался рассыпаться на тысячу кусков.
Скорее всего, именно примус был источником всех невзгод, постигших семью. Папе Пию казалось, что между, двумя его заклятыми врагами, голодом и примусом, существует какая-то таинственная связь. В борьбе с голодом он изобретал различные военные хитрости. Например, он нашел способ пробираться по ночам в шкаф и долго пользовался своим открытием. Иногда ему удавалось поживиться рыбьим плавником, ломтиком хлеба или остатками каши на блюдце. На обратном пути он непременно старался опрокинуть примус. Но примус неизменно воскресал. Разбойничьи набеги на шкаф вызывали ожесточенные споры в семье, чаще всего заканчивавшиеся оплеухами. Все меньше и меньше еды убиралось в шкаф, и, если что-нибудь съедобное оставалось на другой день, хозяйка прятала это в надежном месте, чтобы предотвратить недоразумения и по справедливости разделить еду утром.
Но одного кот не мог понять: это превращений, происшедших с членами семьи. Теперь они никогда не сидели веселые и довольные, над полными тарелками, не смеялись и не шутили. Его уже не называли голубчиком и не бросали куски рыбы в знак признания его заслуг. Большая часть дня проходила в ссорах, оскорблениях и побоях, в перерывах между которыми случались мелкие партизанские вылазки; то и дело слышались причитания и хныканье, жалобы на холод и голод, душераздирающие рыдания, всхлипывания и стоны. Но хуже всего было то, что, кто бы ни ссорился между собой, зло срывали непременно на Папе Пие. Это даже почиталось за особую доблесть. Никто не сочувствовал ему, кроме малышки Гюнны, которая одна оставалась такой же, как и раньше. Тайком от всех она делилась с котом своим крошечным пайком, а когда, случалось, измывательства над ним переходили всякие границы, ночью две худые детские ручонки поднимали Папу Пия с подстилки, прижимали к мокрым щекам и укладывали в кровать. Ребенок засыпал, а Папа Пий бодрствовал и, казалось, забывал о голоде и боли. Ребенок был его другом, и тепло детских объятий вознаграждало его за зло, которое он терпел от старших.
К сожалению, и эти минуты выпадали все реже. По мере того как хозяйство приходило в упадок, обстановка все ухудшалась, словно какие-то таинственные силы напустили на людей порчу. Папа Пий и тот стал другим: хмурым, взъерошенным, тощим и некрасивым. Он постоянно был начеку, опасаясь нападения, и враждебно рычал, даже когда никто его не трогал.
— Ох-ох, наконец-то, — вздохнула женщина. Отложив починенную вещь в сторону, она взяла другую и, закусив губу, принялась неестественно быстро штопать. Папа Пий еще плотнее свернулся в клубок в своем Ватикане. Он слишком хорошо знал шаги, раздававшиеся снаружи. Эти шаги несли с собой опасность. Он знал, что мирной передышке конец и надо быть готовым ко всему.
В дверях показался хозяин, Ласи. Сдвинув шапку на затылок, он уселся на колченогий стул напротив жены, всем своим видом изображая смертельную усталость.
— Где Гюйи? — осведомился он, жуя табак и не открывая глаз.
— Гюйи? — переспросила женщина. — Пошел раздобыть где-нибудь хлеба и овсяной муки, а сам наверняка шляется по улицам, как в прошлый раз.
— Вот чертов бродяга! Какого дьявола он, собственно, бездельничает? А где ребятишки?
— Ты что, спятил совсем? — спросила жена. — Будто не знаешь, когда они приходят из школы?
— А, верно, — зевнул хозяин. — Они в школе, бедняжки.
Неожиданно женщина укололась об иголку, в сердцах всадила ее в стол и хмуро спросила:
— А где ты был, разреши полюбопытствовать?
Хозяин не слышал. Он тупо смотрел в потолок. Женщина повторила вопрос.
— А, я разговаривал с Рунки из Бакки, — ответил он рассеянно.
— Не притворяйся, — сказала женщина. — Я прекрасно знаю, где ты был. Я прекрасно знаю, где ты пропадаешь последнее время. Уже больше месяца ты водишь меня за нос.
— Что ты хочешь этим сказать? — невинным тоном поинтересовался хозяин.
— Что я хочу сказать? Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Кому же и знать, как не тебе? Брюхатить несчастных женщин вы умеете, вам наплевать, что говорит врач. А потом оставляете семью умирать с голоду, а сами распутничаете со своими любовницами, как скоты. Мне-то все равно, это знает тот, кто все знает. Можете безобразничать у меня на глазах, сколько вам вздумается.
— Что это на тебя нашло, милочка моя? — спросил хозяин. — Что ж это такое, в самом деле? Стоит на минутку отлучиться из дому, как тебя тут же начинают честить почем зря!
Женщина нахмурилась и отложила работу.
— Нашло! — повторила она. — Это ты называешь «нашло»? Ты что, не знаешь, что я хожу полуголодная и дети ходят полуголодные? А что в это время делаешь ты? Путаешься с этой шлюхой Аугюстой из Сандбуда? Ничего не скажешь, герой! Да-да, путаешься! А ведь ты был Симону лучшим другом! Только и слышно, бывало: «Милый Симби» да «Милый Симби», — а не успел он утонуть, как ты начал увиваться за его вертихвосткой-вдовой и перестал заботиться о собственной жене и детях! Подумал бы лучше, как заработать для семьи хоть что-нибудь!
Лицо хозяина Ласи вдруг приобрело торжественное выражение. Он встал и прошелся по кухне, плотно сомкнув губы. Кошачьи глаза подозрительно и настороженно следили за каждым его движением, ибо кот слишком хорошо знал, что означает эта складка вокруг рта. С осени у хозяина появилась одна привычка: когда во рту у него набиралось столько слюны, что он не мог говорить, он выжидал удобный момент и выплевывал всю ее в морду Папе Пию. Большего оскорбления для Папы трудно было придумать. Если плевок попадал в цель, кот взвивался в воздух, чихая и фыркая, и долго тер морду лапой. Это было шикарное развлечение, и хозяин Ласи добился больших успехов в этом виде спорта.
И вот он стоит посреди кухни, пристально разглядывая стену. Вдруг он круто повернулся и выпустил изо рта длинную дугообразную струю. Но Папа Пий успел разгадать его замысел: в тот момент, когда хозяин поворачивался, он с молниеносной быстротой юркнул под плиту, и плевок пролетел мимо.
— У, окаянный, — проворчал хозяин, стараясь скрыть досаду. Он снова уселся на стул, громко и протяжно зевая.
— Я думал, тебе известно, моя милочка, — сказал он, — что сейчас здесь не достанешь никакой работы. Рыба не показывается, и все приходит в упадок. Я тут ничего не могу поделать. Мне и самому хочется повеситься от такой жизни. Даже собственного хозяйства нет. Если бы удалось занять у кого-нибудь рассады и удобрений, весной я посадил бы на пригорке картошку. Клочок земли, что у нас есть, слишком мал, а картошка, как ты знаешь, те же деньги. Ну а со временем мы могли бы завести кур.
— Ты это говорил и в прошлому году, и в позапрошлом, — вздохнула женщина. — Но ты никогда не возьмешься за работу и никто ничего тебе не одолжит. Чего мы ждем, почему не попросимся на иждивение общины, как это уже сделали многие, хотя у них дела были не так плохи, как у нас. Надо ведь подумать о детях, да и я не могу во всем отказывать себе в моем положении.
Папа Пий выбрался из-под плиты и опять улегся на своем мешке в Ватикане. Хозяин Ласи сунул руку в карман жилета и насыпал в рот новую порцию табаку с таким видом, будто заряжал ружье. В желто-зеленых глазах кота зажегся страх, он словно просвечивал ими хозяина насквозь, пытаясь разгадать его тайные намерения. Он заворчал, взглянул под плиту, но остался лежать на месте.
— Табак у тебя теперь не переводится, — промолвила женщина. — Видно, мадам из Сандбуда тебя и табаком снабжает впридачу?
— Ш-ш! — тихо прошептал хозяин. — Ты только взгляни, как этот паршивец на меня глазеет! Как у него фонари не вылезут?
— Я с тобой говорю не про кота. Я тебя спрашиваю, мадам из Сандбуда и табак тебе дает впридачу?
Хозяин качнулся вместе со стулом и показал пальцем на Папу Пия:
— Посмотри на эту тварь, жена! Ну и отвратительный же вид у него сейчас.
Женщина топнула ногой.
— До каких пор ты будешь мне зубы заговаривать? Вид у кота ничуть не отвратительнее твоего, а вот где ты берешь весь этот табак, хотела бы я знать?
— Кис-кис, — позвал хозяин, наклонив голову. — Поди сюда, кис-кис! Поди сюда, бесстыдник ты этакий!
Неожиданная ласковость обращения сбила с толку Папу Пия, и на какой-то момент он утратил бдительность, но в ту же секунду новый плевок рассек воздух. На этот раз он попал в цель. Рыча и чихая, Папа Пий поспешил убраться под плиту, чтобы смыть с себя грязь.
— Хо-хо-хо! — Хозяин просто трясся от смеха. — Голубчик получил сполна.
— Подумал бы лучше, как достать для меня горсточку кофейных зерен. Последние дни я пью один цикорий.
Хозяин согнал с лица улыбку и спросил серьезно:
— Ты мне что-то сказала, жена?
— Да, сказала, а ты что, еще и оглох к тому же? Как видно, мадам из Сандбуда лишила тебя и слуха?
— Такие-то, значит, дела, мое золотце, — зевнул хозяин. — А вот и наши милые птенчики.
Первым в кухню вошел мальчишка лет десяти и швырнул в угол школьный ранец. По пятам за ним следовала худая веснушчатая девчонка, в том возрасте, когда дети конфирмуются. Последней на пороге появилась малышка Гюнна. Она немного постояла, заглянула внутрь, потом вошла.
— Мам, дай поесть, — попросил мальчишка.
— Ничего нет, — ответила женщина. — Твой брат пошел за хлебом и за овсянкой и еще не вернулся.
Мальчишка открыл шкаф, приподнялся на цыпочках и начал обследовать полки одну за другой. Увидев холодную картофелину, он с жадностью запихал ее в рот. Больше в шкафу ничего не оказалось, кроме цикория да нескольких кофейных зерен в жестяной коробочке. Пустые старые банки на полках выглядели убого, напоминая несчастных людей, вдруг оказавшихся ни к чему не пригодными в жизни. Мальчишка огорченно выругался, закрыл шкаф, поднял ранец и вышел из кухни. Малышка Гюнна тоже вышла из кухни, а веснушчатая девчонка села рядом с матерью, уставившись в пол. Нижняя губа ее вдруг задрожала, глаза потемнели. Она закрыла лицо руками и тихо всхлипнула. Она не плакала, но всхлипывала долго.
— Что с тобой, дитя? — спросила женщина. — Уж не заболела ли ты, моя Бина?
— Вовсе она не больна, — сказал хозяин. — Просто у этой негодницы дурное настроение.
— У-учитель так разозлился, — ныла девчонка.
— Учитель? — в один голос переспросили родители.
— Да. Я посадила кляксу в тетрадь, а соседка по парте наябедничала.
Щеки женщины слегка порозовели. Хозяин пожал плечами.
— Фу черт, — сказал он, — есть о чем горевать!
— Учитель сказал, что я небрежна и из меня не выйдет порядочной девушки.
— Скажите! — фыркнул хозяин. — Что он, собственно, о себе воображает, этот очкарик? Дождется он от меня по физиономии!
— А в перерыве мальчишки гонялись за мной и кричали, что я вшивая, а мое платье похоже на саван. А девочки показывали мне нос и говорили, что я неряха и что отец целыми днями торчит у этой…
— Нет, вы только полюбуйтесь на этого мерзавца, — перебил ее хозяин, — показывая под плиту. — Что он там вытворяет!
Веснушчатая девчонка перестала всхлипывать, отняла руки от лица и посмотрела на кота. Но ничего особенного она не увидела. Папа Пий сидел съежившись и хмуро слизывал с себя остатки табачного сока.
— Ну, так что же говорили девочки о твоем отце? — спросила женщина.
— Кис-кис, — позвал хозяин. — Поди сюда, мой Пий! Поди сюда, бедняжка! Кис-кис!
Кот еще глубже забился под плиту, а женщина сердито повторила:
— Что говорили девочки о твоем отце, моя Бина?
Прежде чем веснушчатая девчонка успела открыть рот, хозяин выпятил губы и трижды предостерегающе постучал по столу. Но женщину не так легко было запугать.
— Что ж, с тебя станется, — сказала она.
В ту же секунду последовал выстрел. По щеке женщины потекла коричневая струйка. Побледнев, она концом фартука вытерла с лица следы мужней ласки.
— Может быть, плюнешь и на то, что я ношу под сердцем? — спросила она.
— А следовало бы, за то, что суешь нос в чужие дела, — спокойно ответил хозяин, складывая губы в привычную складку. — Гюйи пришел, — добавил он.
На крыльцо поднимался верзила лет семнадцати, легко перешагивая через ступеньки. Дверь он распахнул настежь.
— Вот, — сказал он хвастливо, бросая на стол полкруга ржаного хлеба, пачку маргарина и серый пакетик с овсяной мукой. Мальчишка и Гюнна с шумом ворвались в кухню.
— Достал что-нибудь? — скороговоркой закричали они, но ответа не требовалось.
— Мам, мне! Мам, мне, — кричали дети наперебой. Веснушчатая девчонка сразу забыла, что еще не кончила рассказ о злоключениях дня.
— Ничего не трогать! — вставая, предупредила женщина. Она убрала в шкаф хлеб и маргарин, налила в кастрюлю воды и принялась разжигать примус.
— Где ты шатался, мой милый? — спросил хозяин.
— Шатался! — презрительно повторил парень, доставая из одного кармана кусок сыра, из другого несколько штук печенья. — Мои маршруты тебя не касаются, подумай лучше о своих.
— Боже, помилуй нас! Сыр и печенье! — прошептала женщина.
— Это вам, — с важностью сказал парень. — Я сыт.
— Послушай, где ты это взял? — изменившимся голосом спросила женщина.
— Это тебя не касается. Я могу съесть и сам, если вы не хотите.
— Что ты к нему пристала, — вмешался хозяин. — Мальчик заработал это честным путем, и ты должна быть довольна.
— Честным путем? — спросила женщина, еще больше побледнев. — Только не изворачивайся, Гвюдйоун. Где ты это взял?
На мгновение что-то похожее на смущение промелькнуло на лице парня, но он тут же овладел собой и ринулся в атаку.
— Я был в кооперативе и помогал таскать мешки с мукой. Я два часа таскал для них мешки, два часа надрывался как проклятый. И вот они дали мне это и это тоже.
— А почему на твоей одежде не видно мучной пыли?
— На моей одежде? — парень пришел в ярость. — Само собой, я взял у Гисли его комбинезон. Разве не ясно?
— А где был Гисли?
— Гисли? Он пошел… к врачу… и пробыл там два часа.
— Зачем он ходил к врачу?
— У него заболел зуб. Надо было его вытащить.
— И ему два часа тащили зуб?
— Нет, ему надо было еще узнать, нет ли у него аппендицита. У него все время болит живот. Но что вообще значит этот допрос? Можно подумать, что я в полиции. Может быть, ты считаешь, что я украл?
— Надеюсь, что нет, уповаю на бога. Но я к этому не притронусь. И вы, дети, — сказала она строго, — вы тоже не притрагивайтесь к этому.
— Ты ведешь себя, как идиотка, — сказал хозяин, разгрызая печенье. — Мальчик заработал его честным путем, будь же довольна.
Женщина отрицательно тряхнула головой и принялась накачивать примус. Парень достал сигарету и зажигалку и закурил. По тому как он выпускал дым, видно было, что он обижен.
— Послушай, мой милый, — сказал хозяин. — Где ты взял сигареты и кто разрешил тебе курить?
— Я сам разрешил себе курить, — отрезал парень. — И я сам заработал эти сигареты.
— Стыдно слушать такие речи, — сказал хозяин, отправляя в рот еще одно печенье. — Табак — это яд, мой мальчик. Я запрещаю тебе курить.
— Что такое? — переспросил парень, пристально глядя на отца. — Ты запрещаешь мне курить?
Хозяин поспешно проглотил печенье и замахнулся на сына.
— Да, запрещаю, — сказал он. — Я тебя изувечу, если ты не бросишь курить. Табак — это яд. Ты бы лучше раздобыл щепотку жевательного табака для своего отца.
Примус погас и с вызовом выбросил в воздух сизый столб дыма. Папа Пий вздрогнул и посмотрел на дверь, но она была закрыта. Он слишком хорошо знал тяжелый кулак старшего сына хозяев и не осмеливался выползти из своего убежища. Он ограничился тем, что фыркнул и шевельнул хвостом. Женщина взяла спички, и через минуту все было в порядке. Примус принялся за свои обычные хлопки.
— Ну когда же эта каша сварится? — нетерпеливо спрашивали дети.
— Не знаю, — отвечала мать. — Огонь такой слабый.
Наконец-то, наконец-то над кастрюлей начал подниматься сладкий пар. Примус выл и визжал, точно изнемогая от усталости. Лица детей ожили, осветились улыбками. Женщина достала из шкафа хлеб, нож и стала резать хлеб. Пальцы ее как будто сразу поскучнели, едва она принялась намазывать маргарин на тонюсенькие ломтики. Такое часто бывает, когда люди едят свой хлеб в слезах.
Но запах пищи подействовал не только на детей. Он ударил в голову и Папе Пию, заставив кота забыть обо всем на свете, кроме голода, который надо утолить во что бы то ни стало. Когда женщина начала накладывать кашу в тарелки, он высунул из-под плиты сначала голову, потом вылез сам и громко и протяжно замяукал.
— Брысь! — сказал старший сын, топнув ногой. — Убирайся в свой Ватикан, чертово отродье!
— Ужасные манеры у этого кота, — поддержал его хозяин, скосив глаза на сыр.
Женщина поставила перед каждым из детей тарелку с кашей. Они живо проглотили свою порцию. Потом она отнесла тарелку каши и кусок хлеба старику. Когда она вернулась, старший сын спросил примирительным тоном:
— Что ж это, мама, мне разве ничего не полагается?
— Ты ведь сказал, что сыт, — ответила женщина, однако протянула ему тарелку, ничем не выразив недовольства.
— А мне, выходит, только слюнки глотать, так что ли, моя милочка? — нежно спросил хозяин, бесшумно засовывая в карман брюк кусок сыру.
Женщина протянула и ему тарелку и кусок хлеба, однако не удержалась и заметила, что он мог бы пойти к известной особе и там наесться.
Убедившись, что старшие члены семейства поглощены едой, Папа Пий отважно просеменил через всю кухню, прямо в тот угол, где сидела малышка Гюнна, и принялся тереться головой об ее колено. Никто не заметил, как кусок хлеба беззвучно выпал из детской ладони и с молниеносной быстротой исчез в кошачьей пасти. Обед продолжался все так же чинно и спокойно. Преступление осталось незамеченным.
Очень скоро хозяин Ласи смиренно поднял глаза на жену и попросил еще каши. Веснушчатая девчонка тоже хотела добавки, к ней присоединился мальчуган, и наконец, все запросили еще каши.
— Больше нет.
— Какая жалость, — заметил хозяин. — Это был только вступительный аккорд, моя милочка.
— Тогда принеси еще овсянки, лоботряс несчастный, — огрызнулась женщина. — Мне нетрудно сварить кашу.
Она поставила на примус кофейник, собираясь сварить себе кофе. При этом она вполголоса приговаривала, что керосина почти нет и к завтрашнему дню наверняка ничего не останется.
Старший сын облизал ложку и с беззаботным видом отодвинул тарелку. Увидев, что сыр исчез, он довольно усмехнулся.
— Ворчала, ворчала, а все же прибрала. И хорошо сделала.
— Что прибрала? — спросила женщина.
— Хорошо, что ты убрала сыр, — повторил ее сын.
— Я не прикасалась к нему и не прикоснусь.
Впечатление, произведенное этим коротким и ясным ответом, было колоссальное. В одно мгновение самодовольство и безмятежность исчезли с лица парня, точно с него спала маска.
— Кто взял мой сыр? — густо покраснев, заорал он, словно какой-нибудь большой начальник.
— Не я, — в один голос ответили дети.
— У меня пропал сыр! Кто-то украл его!
Судя по звуку его голоса, надвигались серьезные события. Грозовая туча повисла в воздухе. Чувствовалось, что мир в опасности и вот-вот разразится война. Хозяин Ласи в это время набивал рот новой порцией табака и поэтому ничего не видел и не слышал. Повернувшись на стуле, он устремил взор на своего отпрыска и сурово спросил:
— В чем дело?
— У меня украли сыр.
— Какой позор! — возмутился хозяин. Случайно он заглянул под плиту и добродушно осклабился. — Не видать тебе больше твоего сыра, мой Гюйи.
— Нет, я его найду, — рявкнул сын и начал выворачивать карманы брата.
— Взгляни-ка лучше на этого голубчика, — сказал хозяин и погрозил коту пальцем. — Быстро он управился. Такой кусок сыру — ему на один зубок! Смотри, как он облизывается, хе-хе!
Малышка Гюнна дернулась на стуле, почувствовав опасность.
— Нет, нет, — замахав и руками и ногами, закричала она. — Он ничего не украл, я просто дала ему кусочек хлеба!
Но ее брат уже ухватил Папу Пия за хвост и вытащил его из-под плиты.
— Не трогай его! — кричала Гюнна. — Я просто дала ему немного хлеба!
— Молчи, — сказал брат, отталкивая ее. Стоя на коленях перед плитой, он крепко держал кота одной рукой за шею. Другую руку он специально оставил свободной, чтобы отразить любое нападение. В крайнем случае он готов был пустить в ход и ноги.
Моральный долг, однако, повелевал ему действовать по справедливости и провести подробное расследование, прежде чем приговор будет вынесен и приведен в исполнение. И начался суд.
— Ты украл мой сыр! — заявил старший сын.
Папа Пий молчал.
— Ты сожрал весь мой сыр, проклятый ворюга!
— Что ты городишь, сынок! — сказала женщина. — Неужели ты думаешь, что кот смог бы съесть целый кусок за одно мгновение? Посмотри-ка получше под столом!
— Под столом его нет, это он сожрал сыр! — сказал ее сын.
— Я дала ему кусочек хлеба, — захныкала Гюнна, делая вновь попытку пробиться на линию огня. Но кулаки старшего брата были грозным оружием, и ей пришлось отступить. Мальчишка и веснушчатая девчонка молча следили за ходом событий, не осмеливаясь рта раскрыть. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, маленькие, дрожащие от страха и любопытства.
— Ты знаешь, что делают с грабителями?
Нет, кот не имел об этом ни малейшего понятия. Он только рычал, силясь освободиться. Парень стиснул зубы и плотнее сомкнул пальцы вокруг его шеи. Не выпуская кота из рук, он поднялся и медленно вышел на улицу. Трое детей потянулись за ним как привязанные. Что же теперь будет? Суд закончился, а приговор неизвестен. Однако малышка Гюнна чувствовала, что на этот раз обычным наказанием дело не обойдется. От страха у нее подкашивались ноги.
— Пусти его! — кричала она. — Не смей обижать моего Папу!
Криво усмехаясь, парень остановился у столба, к которому была привязана бельевая веревка, вытащил из кармана клубок шпагата и обвязал петлей вокруг шеи кота. Все это он проделал неторопливо, словно стараясь продлить удовольствие. Конец петли он привязал к веревке, внимательно осмотрел узел и отступил на два шага, отпихнув сестру с такой силой, что она упала на землю. Он стоял на страже у веревки и следил, чтобы никто не приблизился, а Папа Пий висел в воздухе. Папа Пий отчаянно барахтался, проделывая в воздухе удивительные штуки. Он хрипел и пускал пузыри, выпускал когти и разевал пасть. Мало-помалу он затих. На веревке для белья висело дряблое безжизненное тельце. Глаза выкатились из орбит, хвост касался земли. Папа Пий был мертв.
— Теперь можешь отдавать ему свой хлеб, — злорадно сказал парень и не спеша зашагал к дому.
— Такие дела-а, — зевнул хозяин Ласи, вытирая рот ребром ладони. — Одним словом, туда коту и дорога, он был уже старый и вдобавок подцепил какую-то болезнь. Так что хорошо, что его уже нет. Ну, а весной мы разобьем огородишко на пригорке. Как знать, может, Гвюдлойгюр с Бали даст мне в долг немного навоза и рассады. Пожалуй, загляну-ка я к нему сейчас и потолкую об этом. Да, да-а.
Никто не возразил ему, и никто не поддержал. Он неторопливо поправил шапку, сунул руки в карманы и вышел за дверь.
Старший сын хозяев вдруг вспомнил, что его ждет Густи из Брекки. Он совсем забыл, что они договорились встретиться, и уже опаздывает. Он также сбежал, не закрыв за собой дверь. Женщина взяла на руки проснувшегося ребенка и стала кормить его грудью, отпивая маленькими глотками черный суррогатный кофе.
— Господи, что бы с нами со всеми стало, если бы на свете не было кофе! Хорошо, что можно хоть изредка подкрепиться чашечкой кофе!
Она налила еще чашку и погладила ребенка по щеке.
— Маленький мой, славненький. Ох-ох-ох, — в который раз уже тяжело вздохнула женщина. — Маленький мой, славненький мой.
Двое детей ушли в комнату готовить уроки. За стеной что-то ворчливо бормотал старик. В углу у плиты слышался тихий плач.
Мартовские сумерки наполняли комнату, обволакивая все предметы причудливым чехлом. Худенькая, съежившаяся фигурка девочки была почти не видна. Плач лился в темноту мерным потоком, точно бесконечно повторяющийся припев какой-то песни. Горестная песня жизни поется всеми на один и тот же мотив. От этой песни никуда не скроешься, приходится слушать ее, хочешь ты того или нет.
— Перестань плакать, моя Гюнна, — сказала женщина. — Плачь не плачь, горю не поможешь.
Но девочка была еще слишком мала и не умела быстро утешаться. Слезы все лились, а сердце стучало частыми жаркими ударами. Она взглянула на мать с осуждением. Черты ее лица в темноте казались неузнаваемыми. Оно ничем не напоминало лицо Детства, привыкшего видеть голубые замки в очертаниях весенних облаков. Это глянул вдруг древний лик Страдания.
— Мама, ты не видела, какие у него были глаза, — прошептала она.
1942
Перевод: Светлана Ивановна Неделяева
Иллюстрация: Анатолий Иванович Белюкин
Источник: О. Й. Сигурдссон. Ладья Исландии. — Прогресс, 1966. — C. 23–39.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев