К советскому читателю

Когда путник стучался в двери хутора, по старому исландскому обычаю полагалось прежде всего спросить, как его имя, затем — откуда он и наконец — куда он идет. Чаще всего ответы были столь же кратки и сухи, как и вопросы, — недаром же исландцы считаются довольно неразговорчивым и замкнутым народом, во всяком случае по сравнению с живыми и общительными южанами. Впрочем, бывало, иной гость так разговорится, что его и не остановишь. Помню, одному бродяге, который попросился на ночлег в дом моих родителей, когда я был еще мальчишкой, потребовалось ни больше, ни меньше как три недели для того, чтобы рассказать нам, откуда он идет, и почти столько же для того, чтобы объяснить, куда он направляется. Этого исландца вряд ли можно было назвать несловоохотливым, потому что он болтал языком от зари и до зари. Кроме того, он жрал, как ломовая лошадь, и выпивал ведра кофе, притом непременно очень крепкого и горячего. Когда запасы кофе на хуторе подошли к концу, он стал собирать свои пожитки, приговаривая, что мог бы еще многое порассказать нам о себе и своих делах.

Так вот, если советский читатель этой книги захочет узнать, откуда явился ее автор, я приглашу его перенестись мысленно в Исландию, но не для того, чтобы слушать мою болтовню, а для того, чтобы совершить небольшое путешествие по округе, где я вырос. Хорошо бы, если бы это было в ясный солнечный день в середине лета. Я не сомневаюсь, что советский читатель пришел бы в восхищение при виде изменчивого ландшафта — эти места славятся своей красотой. Я показал бы ему знаменитую шапку Геклы, видный издалека искрящийся глетчер и величественные горы. Наш путь будет проходить через отвесные скалы и крутые горные склоны, вдоль глубоких прозрачных рек, озер, по взгорьям, вересковым пустошам и поросшим мхом полям лавы, по зеленым болотам, тихим долинам и мелколесью. В центре моей округи расположены три водопада, вернее то, что от них осталось, ибо теперь они превратились в важнейшие электростанции страны. Немного дальше, в нескольких шагах от шоссе, расположена очень своеобразная область подземного тепла. Здесь бурлят и курятся гейзеры, которые еще ждут, чтобы их обуздал человек. Отсюда открывается вид на знаменитое, историческое, священное для народа место. Здесь тысячу с лишним лет назад был основан Альтинг1 и в 1944 г. была окончательно восстановлена демократия2 после семивекового чужеземного владычества, тяжкого гнета, порой грозившего народу полным уничтожением.

Конечно, время от времени нам будут попадаться хутора, однако сельского населения почти не осталось в этой огромной округе. Вряд ли здесь наберется и десяток хуторов. На всех хуторах — современная мебель, различные приспособления, облегчающие труд, у иных хозяев немало машин. Мужчины, женщины и дети трудятся на распаханных ровных тунах3, коровы пасутся на лугах, лошади на торфяниках, овцы разбрелись по горным склонам. В этой округе мы не увидим нищеты. Здесь живут в достатке, а многие — зажиточно. Если мой читатель спросит, чему равняется здесь рабочий день, я скажу, что это зависит от времени года и от погоды, но в среднем не меньше 12–14 часов в сутки, несмотря на машины. Если он спросит, как отразились все эти новшества на производительности труда, я не сразу отвечу, потому что сейчас мы приближаемся к старым сараям, окруженным зелеными ошейниками кочек. Это развалившиеся или полуразвалившиеся остатки крестьянских хуторов на брошенной земле. Таких брошенных участков в моей округе несколько, но здесь их меньше, чем в других округах. Если мы остановимся посреди развалин, освещаемых лучами солнца, я расскажу своему читателю, какие значительные перемены произошли в моей стране и какие огромные успехи достигнуты во многих областях исландской жизни за последние сорок лет. Основой этих успехов и перемен, по моему мнению, в равной степени послужили ценнейшее культурное наследство и бесстрашная борьба рабочих, крестьян и интеллигенции за самостоятельность страны и улучшение жизненных условий — борьба далеко не оконченная. Конечно, нельзя забывать о роли новой техники, но в каком направлении шло бы ее развитие и каковы были бы его темпы, если бы не наши совместные всенародные усилия? Я предложил бы своему читателю заглянуть вместе со мной в недалекое прошлое, чтобы он сумел лучше понять то, что увидел за наше краткое путешествие.

Как выглядели эти красивые места, когда я рос здесь, скажем, в 1925–1935 годах? В то время не было даже проезжих дорог, а были одни только тропинки. Туны — крохотные, кочковатые, предназначенные для косьбы участки — не вспахивались, никаких машин, кроме сепараторов, не было, орудия труда те же, что и во времена наших предков: лопата, вилы, коса, грабли. Только в столице строились в те годы большие дома, вокруг же повсюду стояли ветхие домишки, чаще всего сложенные из торфа, с перегородками внутри, низкие и тесные, сырые и темноватые. Три водопада, о которых я упоминал, с шумом низвергались в еще не освоенные реки, хотя их освоение уже началось, и в близлежащие хутора уже проводили телефон. Не было клуба, не было школы, только разъездной учитель навещал зимой по очереди хутора. Одно время мой отец работал таким учителем. Крестьяне бедствовали, несмотря на бережливость и трудолюбие, некоторые залезали по уши в долги, особенно если хозяйство было малоземельным, как у нас. Мне все это было хорошо знакомо. В многодетных семьях нередко голодали, особенно ранней весной, одевались в тряпье, плохо защищавшее от переменчивой погоды. В 1931 году на этот бедный люд обрушился еще и кризис. Повсюду во всех провинциях мелкие землевладельцы бросали свои участки и перебирались в пригородные поселки или в столицу. У тех, кто остался, семьи быстро редели, так как дети покидали дом, едва успев подрасти, — хозяйство не могло прокормить много ртов. В столице и приморских поселках их ждали безработица и лишения. Кризис свирепствовал там не меньше, чем в провинции.

Я не упомянул еще об одной неотъемлемой части имущества большинства сельских жителей — о книгах, и притом хороших книгах, которыми они охотно делились друг с другом. Исландские крестьяне были дельные, серьезные люди, всячески стремившиеся пополнять свое образование в свободное от работы время, несмотря на изнурительный труд и нужду. Зимними вечерами на хуторах подолгу читали вслух, хотя лампа горела слабо: приходилось экономить керосин. Читали чаще всего исландские саги — нашу средневековую литературу. Специалисты во всех странах ценят эти саги не менее высоко, чем такие шедевры древнегреческой литературы, как поэмы Гомера или трагедии Софокла и Еврипида. Кроме исландских саг, легенд и сказок, читались и заучивались наизусть почти все стихи наших поэтов прошлого века, в особенности тех, кто активно участвовал в борьбе за независимость и свободу. Досконально изучалось творчество большинства современных писателей, а также переводные и научные сочинения. Заканчивая рассказ о прошлом, добавлю, что зимой 1928 года, когда мне было десять лет, в домик моих родителей попала маленькая книжечка с тремя рассказами Владимира Короленко, а в скором времени я начал читать в журналах произведения Тургенева, Толстого и Достоевского. Так началось мое знакомство с русской литературой тридцать семь лет тому назад в низенькой хижине, которой теперь уже не существует.

Это свое знакомство я всячески стремился расширить, особенно с того момента, как начал заниматься изучением иностранных языков. Мой путь лежал от Гоголя к Гладкову, Шолохову и многим другим советским писателям. Я рад признать, что такие мастера русской прозы, как Чехов и Горький, оказали на меня глубочайшее влияние в годы моей юности, и я на всю жизнь останусь благодарен русским писателям. У меня давно сложилось убеждение, что ничто так не сближает отдельных людей и целые народы, как литература и искусство, ничто в такой степени не способствует взаимному пониманию и уважению.

Об этом я размышлял три года назад, дважды пролетая над советской страной в советском реактивном самолете. Я говорил себе: «Здесь живут народы, порвавшие вековые цепи и начавшие строить новую жизнь одновременно с нами, исландцами4; народы, пожертвовавшие миллионами и миллионами своих сынов и дочерей для того, чтобы одержать победу над нацистскими захватчиками; народы, которые могли бы добиться еще более колоссальных успехов, если бы могли жить и трудиться, не опасаясь нападения». К сожалению, я видел страну только с воздуха, если не считать нескольких остановок в аэропортах, и все же она показалась мне знакомой и близкой. Я говорил себе: «Вот здесь подвизались Чичиков и Хлестаков, а здесь жила удивительная бабушка Горького, здесь на этой земле выросли герои Толстого, Чехова и других писателей, перечисление которых заняло бы слишком много места. Когда мы пролетали над осенними желтыми и красными лесами Сибири, мне на память пришли строчки из рассказа Короленко, прочитанного в детстве:

«Лес шумел… В этом лесу всегда стоял шум — ровный, протяжный, как отголосок дальнего звона, спокойный и смутный, как тихая песня без слов, как неясное воспоминание о прошедшем».

Наконец, хочу признаться своему читателю, что всякий раз, когда мы пролетали над рекой или озером, я представлял себе, что здесь закидывает удочку волшебник Константин Паустовский, чью замечательную книгу «Золотая роза» я незадолго до того прочитал по-английски и узнал, что он, как и я, страстный рыболов. Русская литература в значительной степени послужила причиной тому, что я всегда храню теплые чувства к народам Советского Союза, стараюсь быть в курсе их достижений на пути к коммунизму и оценивать по достоинству эти достижения.

В начале этой статьи я рассказал об обычае исландских крестьян спрашивать незнакомца, кто он, откуда и куда он идет. Если советского читателя заинтересует, куда иду я, я скажу ему, что каждый писатель, который с уважением относится к своему назначению, должен неустанно стремиться к какой-то цели, которая обычно упорно от него ускользает. Недавно исполнилось 30 лет с тех пор, как вышла моя первая книга. За этот период многое изменилось к лучшему в исландском обществе. Например, почти исчезла, к счастью, нищета, в которой жила добрая половина населения в годы моего детства. Но перемены не были безболезненными и не всегда они служили прогрессу, росту социальной справедливости и оздоровлению быта. Уже долгое время терпим мы оккупацию войск иностранных держав, которым не дорого наше культурное наследство и которые стремятся навязать нам все то дурное, что есть у них самих, сделать нашу литературу бессердечной, поверхностной, учат нас использовать ее в корыстных целях.

Исландская культура не имеет ничего общего с кривляньем и угодничеством. Она уходит своими корнями в глубокую древность, и она глубоко самобытна. Это культура безоружного, энергичного и доброго маленького народа, жизнь которого зависит сейчас от того, будет ли на земле мир. Гости из разных стран не раз называли нашу литературу общенациональной и высокохудожественной, и они правы. Для нее никогда не имели значения ни богатство, ни почести; напыщенность и высокомерие не внушали ей уважения. В центре ее внимания всегда находился сам человек, его характер, его истинные достоинства, его трудолюбие и терпение, талантливость и широта души, его чувство справедливости, мужество и сердечное тепло. Если все написанное мною — а это гораздо меньше и слабее того, что я хотел бы сделать, — недостаточно свидетельствует об этой литературе или не подтверждает ее права на существование, виновата в этом не она, а я. И все же я надеюсь, что, прочитав мои рассказы, выходящие сейчас на русском языке, советский читатель захочет ближе познакомиться с исландской литературой и почувствует еще большую симпатию к моей стране.

Оулавюр Йоуханн Сигурдссон
Рейкьявик

Примечания