Мать развешивала на веревке клетчатую рубашку, платьица, голубой полосатый фартук. Сестренка стояла возле и смотрела на развевающееся белье. Подойдя ближе, он замедлил шаг, взмахнул зеленой колокольней и громко свистнул. День был воскресный, солнечный, жаркий. Он облизал пересохшие губы и снова свистнул, но никто из них и не взглянул на колокольню. Дольше задерживаться у старой бельевой веревки было бессмысленно, и он сказал:
— Ну ладно. Я пошел.
— Ви-ви, — пролепетала сестра, показывая на трясогузку. — Ви-ви!
Мать наконец-то обратила на него внимание.
— Где ты взял эту палку, Бьосси? — спросила она.
Палку! Это зеленую-то колокольню она называет палкой!
— Нашел, — сухо бросил он уже на ходу и еще раз сказал: — Я пошел!
— Куда? — спросила мать.
— К заливу.
— Что ты собираешься там делать?
— Строить, — ответил он.
— Только не уходи надолго! — крикнула она вдогонку. — И будь осторожен!
Насвистывая и размахивая зеленой колокольней, он зашагал по дорожке, ведущей через тун. Потом он перестал свистеть и по низкому плато, отделяющему тун от залива, шагал, погрузившись в размышления. Тому, кто собрался строить поселок, есть о чем поразмыслить. Он шел и смотрел на фьорд, на чаек над водой и на поселок на том берегу фьорда.
Несколько дней назад он решил построить причал и холодильник, работающий от собственной динамомашины. Он только не сразу решил, какое место лучше выбрать — песчаный ли берег залива, начинающийся сразу за туном, или же бухточку к югу от туна, где стояла лодка, принадлежащая его отцу и Гвендуру с Мыса, сеть для ловли пинагора и сушилка. Гвендур с Мыса не называл его иначе как сопляком и при этом злобно усмехался. Этот Гвендур с Мыса вечно пророчил дороговизну и плохую погоду. Такой человек едва ли оценит его успехи, поэтому мальчик все же остановился на заливе. Уж там-то никто не станет насмехаться над ним и никто не назовет его сопляком.
Залив был сегодня голубой как никогда. Мальчик тотчас забыл о Гвендуре с Мыса. Перед ним раскинулся поселок — плод его трудов: длинный причал, огромный холодильник, кооперативный магазин, школа, церковь и священник. Черный священник лежал в глубине церкви и дожидался, когда привезут колокольню.
— Сьера Людвик, — обратился к нему мальчик.
Молчание.
— Она зеленая, — сказал мальчик. Подперев колокольню двумя камнями и подсыпав для прочности еще песку, он отошел на несколько шагов и некоторое время любовался ею, прищурив один глаз и склонив голову набок.
— Теперь ты можешь служить мессу, — сказал мальчик и поставил сьеру Людвика на кафедру, но тот молчал, словно воды в рот набрал, видно, не хотел служить мессу, пока у него нет органа.
Органа? Подождем до лучших дней. Он не хотел, чтобы к нему приставали с органом, пока он не закончит поселка. Надо ведь еще построить суда, в том числе и траулер, проложить дороги и тропинки, перевести людей и машины.
Кооперативный магазин вдруг обвалился. Мальчик насыпал песку в провал и заодно переделал магазин — пристроил новый отдел, в котором полки и прилавки прогибались под тяжестью леденцов и шоколада. Он переделал и директора магазина: взял ножик и срезал с него брюшко. Директор кооперативного магазина на этом берегу ничем не должен походить на директора кооперативного магазина на том берегу. Он расширил спортивную площадку перед школой, вошел в холодильник и пустил электричество в огромные машины, и они завертелись и загудели. Тут он увидел, что к берегу направляется тяжело груженная лодка: чух-чух, чух-чух! Он сбежал вниз к причалу взглянуть на улов. Серожелтая треска, толстая пикша. Высоченные моряки стояли посреди груды рыбы в куртках и высоких, до паха, сапогах и сгребали рыбу в корзины, поплевывая сквозь зубы. Мальчик тоже сплюнул.
— Опля! — сказал один из рыбаков.
— Где грузовики? — спросил другой.
Мальчик хотел уже броситься со всех ног за грузовиками, но тут лодка исчезла, девушки в холодильнике прекратили болтовню, и машины умолкли. Над заливом пролетела чайка. Она дважды окунула клюв в воду у самого причала и улетела, унося в клюве рыбёшку. Мальчик во второй раз вспомнил, что решил сегодня закончить поселок. Несколько минут он работал самозабвенно: протаптывал дороги, выкладывал цепочкой гальку и сгребал песок. Потом остановился и долго с недоумением смотрел на поселок на том берегу. Он и не думал, что так трудно, оказывается, будет построить все эти серые, коричневые, белые дома. Чтобы сделать крышу зеленой, как колокольня, достаточно вырезать кусок дерна или мха. А вот как сделать красные дома? Черт побери, из чего же сделать красные дома? А красные дома выглядят очень красиво.
Солнце светило все так же приветливо. Теплый бриз то усиливался, то замирал. Мальчик стоял у маяка — длинной и узкой консервной банки, которую он нашел однажды на берегу, и рассеянно прислушивался к шелесту волн. Как же он мог забыть! Он ведь видел красноватые камни недалеко отсюда, на гребне горы, в прошлом году, когда ходил за ягодами вместе с двоюродной сестрой и смотрел, как внизу в ложбине проносятся автомобили. Он облизал губы кончиком языка и отправился за красными камнями. По дороге он насвистывал.
Снизу гора поросла вереском, гребень же был голый, каменистый. Кое-где попадались начинающие темнеть ягоды, особенно на склоне, где двоюродная сестра в тот год собрала больше всего ягод и где она громче всего распевала.
Мальчик сунул в рот несколько ягод, но тут же выплюнул. Через три недели, сказала мать, через три недели можно будет идти собирать ягоды. Он не очень-то представлял себе, сколько это — три недели. Он ускорил шаг и запел, как пела его сестра. Лишь поднявшись почти до вершины, он нашел камни, из которых могли получиться дома для нового поселка. Жаль только, они были не такие красные, как ему помнилось, но на худой конец и они сгодятся. Пожалуй, можно даже сегодня закончить, если как следует взяться за дело. Он стал собирать камни и уже положил в карман парочку домов, как почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он поднял голову.
Прямо перед ним, посреди скалистых уступов, недалеко от вершины стояла незнакомая девочка, высокая, тоненькая, в синих брюках и белой блузке.
— Привет, — сказала она и пошла к нему навстречу. — Что ты здесь делаешь?
Мальчик был так поражен, что выронил из рук свои дома. Он долго не мог произнести ни слова и лишь смотрел во все глаза на странную девочку, словно вышедшую из-под земли или из толщи скал. Девочка была светловолосая, с непокрытой головой. Он заметил, что туфли на ней были почти такие же белые, как блузка. Наконец он пришел в себя и протянул ей руку.
— Здравствуй, — сказал он смущенно.
— Привет!
Челюсти у девочки беспрерывно двигались. Похоже было, что она что-то жует.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она опять. Мальчик опустил голову. «Собираю дома» хотелось ему сказать, но вместо этого произнес:
— Собираю камни.
— Вот как? — удивилась девочка. — Для чего?
— Я строю из них, — ответил он.
Несомненно, у нее что-то было во рту. Она равномерно жевала, глядя на него без всякого выражения, засунув руки в карманы, пришитые спереди на брюках.
— А что же ты строишь? — спросила она. — Это какая-нибудь игра?
Мальчик не решился рассказать ей обо всем.
— Вон там я строю, — ответил он неопределенно, махнув рукой в сторону залива. Больше она ни о чем не спрашивала и смотрела куда-то мимо него, продолжая жевать, — не то на мыс, не то на поселок на том берегу. Он решил тогда узнать у нее, откуда она и как ее зовут. Она была из Рейкьявика и звали ее Фрейя.
— Нам пришлось вылезти, — сказала она. — Покрышка лопнула.
— Что-что? — не понял он.
— У нас лопнула покрышка, — повторила она. — Папа ее заменяет.
В этот момент раздался оглушительный вопль: «Уй-ююю!» Глаза мальчика широко раскрылись. Девочка же только пожала плечами. Казалось, она ничуть не удивлена. В нескольких шагах от них, у подножья скалы, появился неизвестный довольно маленького роста. Лица человечка не было видно за широкими полями шляпы. На нем были нарядные светло-желтые брюки и пестрый свитер с бахромой и кисточками, опоясанный широким ремнем, утыканным металлическими кнопками; к поясу были пристегнуты две кожаные кобуры, болтавшиеся на бедрах.
Мальчик хотел было поздороваться с этим странным человечком, но тот вдруг сдвинул шляпу на затылок и уставился на него с выражением, не предвещавшим ничего доброго. Потом он решительно вздернул подбородок, щелкнул пальцами и весь подобрался, как кошка. Неожиданным движением он выхватил из кобуры два сверкающих пистолета и бросился к мальчику с криком: «Уй-ююю!»
Не привыкший к подобному обращению, мальчик едва успел отскочить в сторону, поняв наконец, что ему угрожает опасность.
— Стой! — заорал человечек, размахивая пистолетами. — Руки вверх!
— Что? — удивился мальчик.
— Руки вверх, осел!
Мальчик бросился бежать, но человечек несся за ним, не спуская с него глаз.
— Эй, слышишь? Руки вверх!
Мальчик подчинился, дрожа от страха и едва дыша.
— Кошелек или жизнь! — взвизгнул человечек. — Кошелек или жизнь!
— У-у меня нет никакого кошелька, — заикаясь, пролепетал мальчик.
— Перестань сейчас же, слышишь? — сказала девочка.
— Тогда я убью тебя, — рявкнул человечек и завращал глазами. — Кошелек или жизнь!
— Нет у меня никакого кошелька, — снова пролепетал мальчик, испуганно глядя на пистолеты.
— Я тебя застрелю! — сказал человечек и, надув щеки, нажал на предохранитель одного из пистолетов, крича: «Бах! Ба-бах!» Потом он прицелился из второго пистолета и снова выстрелил: «Бах! Ба-бах!»
Бросив на мальчика торжествующий взгляд, он спрятал оба пистолета в кобуру и сказал:
— Ты убит!
— Перестань, Инги, — сказала девочка, перекатив что-то во рту языком, и, повысив голос, добавила: — Ты ведешь себя как настоящий идиот!
Мальчик тем временем убедился, что он вовсе не убит и даже не ранен. Боли он нигде не чувствовал. Сердце, правда, часто стучало, но слабость в коленях прошла. Только теперь он сообразил, что это неожиданное нападение было всего лишь игрой. Человечек больше не гримасничал, а улыбался дружелюбно, правда, заметно важничал, убедившись в собственном превосходстве.
— А ты чертовски перепугался! — сказал он.
Мальчик ничего не ответил. Человечек уселся на поросший мхом обломок скалы, снял с головы шляпу, сунул большие пальцы обеих рук за пояс и, вздохнув, спросил:
— Как тебя зовут?
Мальчик уже оправился от испуга.
— Бьорн Гисласон, — сказал он. — Или просто Бьосси.
— Где ты живешь?
Мальчик показал на хутор.
— Там, — сказал он.
— Что у тебя в карманах?
— Ничего, — ответил мальчик. — Одни только камни.
Человечек посмотрел на него, слегка склонив голову набок:
— И у тебя совсем нет денег?
— Нет.
— И пистолетов?
Мальчик совсем смутился.
— И пистолетов тоже нет.
— Ну и болван! Ты что же, значит, не ходишь на детективы?
В этот момент из полуоткрытого рта девочки вылупился пузырь. Пузырь этот рос, рос и вдруг лопнул. Мальчик вскрикнул от удивления, а человечек вдруг завозился и стал лихорадочно шарить по карманам. Девочка безразлично смотрела перед собой, словно ничего не произошло. Пузырь не успел лопнуть, как еще один, поменьше, появился на губах девочки, снова исчез во рту и снова появился, тускло блеснув на солнце. Вне себя от изумления мальчик ждал, когда же появится третий, но девочка снова принялась что-то катать во рту языком и сказала:
— Какие безобразные места!
Человечек перестал наконец шарить по карманам.
— Фрейя! — заныл он. — Дай мне резинку!
Девочка затрясла головой.
— Ну вот еще! — отрезала она. — У тебя у самого много.
— Разве это резинка, — сказал человечек. Он содрал серебряную бумажку с двух странных пластинок, тонких и длинных, и сунул одну в рот, а другую протянул мальчику.
— Угощайся.
Мальчик поблагодарил, взял пластинку и вежливо надкусил ее. Во рту появился приятный горьковато-сладкий привкус, напоминающий вкус белых в красную полоску леденцов, которые привозила двоюродная сестра, когда приезжала к ним в гости прошлым летом. Человечек наблюдал за ним.
— Послушай, — сказал он. — Почему ты не кладешь в рот сразу всю полоску?
— А зачем? — удивился мальчик.
— Ты что, никогда раньше не жевал резинки?
— Нет.
Человечек принялся поучать его.
— Не надо откусывать кусочки, нельзя сосать резинку, — сказал он. — Ты должен жевать ее, как я. Ты можешь жевать ее целый день и весь завтрашний день, если сумеешь продержать ее во рту всю ночь.
— Только смотри не проглоти, — дружелюбно заметила девочка. — А то живот может заболеть.
Мальчик послушно положил всю полоску в рот и начал жевать. Вся его настороженность и робость мигом улетучились, как только он узнал, что этот сладковато-горький вкус сохранится во рту до самого вечера, а может, и весь завтрашний день. Теперь он уже с восторгом рассматривал человечка, вернее, его широкополую шляпу, желтые брюки, пестрый свитер с кисточками и бахромой, сказочный ремень с кобурами, кнопками и пистолетами.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Человечек заерзал и быстро ответил:
— Рой. Рой Ковбой.
— Не верь ему, — сказала девочка. — Это мой брат. И его зовут Ингоульвюр Йенссон, сокращенно Инги.
— Врешь! — закричал человечек. — Меня зовут Рой Ковбой!
— Не валяй дурака! — сказала девочка.
Человечек вскочил, страшно гримасничая, выхватил из кобуры пистолет и прицелился в кроншнепа:
— Бах! Ба-бах! — закричал он. Кроншнеп быстро набирал высоту, но человечек сунул пистолет в кобуру и сказал:
— Убит!
Все трое долго жевали молча. Мальчик вспомнил, что слышал как-то разговор родителей. Они говорили, что Гвендур с Мыса очень невоспитанный и часто бывает невежлив с гостями. Ему не хотелось походить на Гвендура, но он боялся, что не сумеет придумать, о чем поговорить. Может, стоит рассказать им, как он строит поселок? Или о том, что отец отправился на собрание и вернется не раньше вечера? Что через три недели на склоне поспеют ягоды? Или про двоюродную сестру, которая без умолку распевала в прошлом году, когда собирала ягоды? «Хорошо бы показать им поселок», — подумал он, но вместо всего этого проглотил горько-сладкую слюну и произнес, стараясь говорить как можно более по-взрослому:
— Хорошая нынче погода.
Никто из них ему не ответил. Человечек энергично жевал и с любопытством поглядывал то на фьорд, то на холмы. Изо рта девочки выскочил прозрачный пузырь, раздулся, сверкнул на солнце и лопнул.
— Какая здесь ужасная скука! — зевнула девочка. Человечек щелкнул пальцами.
— На днях я поймал четыре камбалы, — сообщил он. — У тебя есть удочки?
— Есть, — сказал мальчик.
— А ты хоть раз поймал камбалу?
— Весной я поймал подкаменщика.
— А на что ты ловил?
— На пинагорью печенку.
— Какой он был величины?
Мальчик смущенно вытянул руки, чтобы показать, какой длины был подкаменщик, но расстояние между ними как-то само собой увеличилось, и руки показывали уже другого подкаменщика, не того, которого он имел в виду.
— Во-вот такой, — пробормотал он.
— Чертовски приятная штука — удить рыбу! — вздохнул человечек.
Мальчик вдруг осмелел.
— У отца есть лодка, — сказал он, ни словом не упоминая о Гвендуре с Мыса. — Он иногда берет меня с собой в море осматривать сети.
Человечек перестал жевать.
— Хорошая лодка? — спросил он. — Ты умеешь управлять мотором?
— На ней нет мотора, — пояснил мальчик. — Это обыкновенная четырехвеселка.
— А где она? — спросил человечек.
— На берегу, — ответил мальчик. — Возле туна, — добавил он.
Девочка втянула в себя нелопнувший пузырь и откинула прядь со лба.
— Пошли, Инги, — сказала она.
Человечек надел шляпу. Он смотрел на фьорд, ничего не отвечая.
— Послушай, — сказал он. — Ты не сдрейфишь?
— А что? — спросил мальчик.
— Давай выйдем в море!
Мальчик не знал, как быть. Как-никак, лодка принадлежит не только отцу, но и Гвендуру с Мыса. Гвендур может увидеть их из окна — на собрания он никогда не ездит. Он страшно разозлится и прогонит их, да еще назовет проклятыми сопляками.
Человечек снова сдвинул шляпу на затылок.
— Сдрейфил? — спросил он.
Волнение мальчика достигло крайней степени.
— Не знаю, позволят ли нам взять лодку, — проговорил он.
— Мы украдем ее, — возбужденно сказал человечек. Он был готов немедленно сорваться с места.
Девочка схватила его за локоть.
— Не будь идиотом, — сказала она строго. — Пошли, балда!
Человечек вырвал руку.
— Молчи, — сказал он. — Сама балда!
— Дети, дети! — послышался женский голос. Он доносился издалека, с той стороны гребня. — Инги, Фрейя!
— Мама зовет! — сказала девочка. — Можешь оставаться, если хочешь! — И она убежала, не попрощавшись с мальчиком. Человечек, Ингоульвюр Йенссон, или Рой Ковбой, провожал ее взглядом, пока она не скрылась за отрогом скалы.
— Чертовски не повезло! — сказал он. — Отец уже сменил покрышку на драндулете.
Он потоптался на месте, глядя на солнечную поверхность фьорда, словно не зная, на что решиться, потом натянул глубже шляпу, сунул палец левой руки под ремень и задвигал челюстями.
— Чертовски не повезло, — повторил он. — Сколько камбалы можно было бы наловить!
Мальчик ничего не ответил.
— Инги! Инги! — раздался глухой мужской голос. — Иди скорее, сынок, иди!
При звуке этого голоса человечек встрепенулся.
— Пока! — бросил он через плечо. — Пока, Бьосси!
Мальчик следил за тем, как он карабкался между скал в своих нарядных желтых брюках. Задники его ботинок и кнопки на ремне блестели на солнце, кисточки на пестром свитере развевались, похожие на перья. Взобравшись на вершину, он взмахнул пистолетом и выстрелил в кроншнепа: «Бах! Ба-бах!» Затем он исчез.
Лодка и Гвендур с Мыса уже нисколько не интересовали мальчика. Он стоял неподвижно. Голова у него чуть кружилась. Вдруг ему вспомнились все те интересные вещи, о которых можно было бы рассказать гостям. Он мог бы рассказать им, как весной его укусила в ладонь муха-крыска, как он умеет насвистывать разные песенки, кувыркаться и прыгать и ползать боком, точно краб. Его гости ушли. Было уже поздно рассказывать им что-либо и показывать отметину на ладони, но он все же полез наверх, на тот уступ, где только что стоял человечек.
Первое, что он увидел с гребня горы, был их автомобиль, стоявший в ложбине, светло-голубой с белым, точь-в-точь такой, как у директора кооператива на том берегу, сверкающий серебром спереди и сзади. Он увидел, как человечек и девочка сели в машину, а за ними красиво одетый мужчина и две женщины в темно-коричневых брюках. Он слышал слабое гудение мотора и чувствовал едва уловимый запах бензина. Автомобиль тронулся и поехал, сначала медленно, потом все быстрее. Скоро он скрылся за поворотом, оставив высокий столбик дыма. Потом дым рассеялся, и запах бензина исчез.
Мальчик очнулся от оцепенения, проглотил слюну и оглянулся, высматривая красноватые камни. Сколько он ни жевал резинку, ему не удавалось извлечь из нее горьковато-сладкого привкуса. Камни тоже как будто изменились за несколько минут и меньше всего напоминали теперь дома. Они даже как будто выцвели. Он поискал еще немного, но нашел только два-три голыша, да и то не был уверен, что они ему пригодятся. По дороге с горы он вспоминал каждое слово, сказанное гостями. Он снова видел пузыри на губах девочки, пестрый свитер человечка, его нарядные брюки и широкополую шляпу, но лучше всего был ремень и пистолеты в кобурах. Такого оружия ему еще не приходилось видеть. Хотел бы он иметь пистолеты, чтобы напугать хоть раз Гвендура с Мыса.
У голубого залива он с удивлением и злостью посмотрел на недостроенный поселок. Он больше не видел ни холодильника с гудящими машинами, ни церкви с зеленой колокольней, ни новой школы, ни заполненного народом магазина, ни длинного причала, усеянного рыбьей чешуей, ни величественного маяка. Он видел только кучки песка, какие обычно насыпают маленькие дети, цепочки гальки, несколько палок, две человеческие фигурки из картона да наполовину заржавевшую консервную банку. И это называется поселок! Нет, здесь и вправду возился сопляк, сопляк в коротких штанишках!
Он вынул из карманов красноватые голыши, поднятые на гребне, и, устыдившись, отшвырнул их подальше, точно они никогда не предназначались для того, чтобы стать домами. Он заглянул внутрь церкви. Пастор по-прежнему стоял у кафедры и не хотел служить мессу, пока не получит органа. Он рассердился, назвал сьеру Людвика проклятым бездельником и отомстил ему, разорвав его пополам и выбросив. Не менее сурово он поступил и с другим картонным человечком, директором кооперативного магазина. Схватив маяк, гордость поселка, он метнул его в залив, а затем затоптал ногой камни и кучи песка, сровнял свой поселок с землей. Пусть никто не узнает, что здесь возился сопляк.
Что-то хрустнуло у него под ногой. Оказалось, он нечаянно наступил на колокольню и переломил ее пополам. Гнев его вдруг остыл. Вместо того, чтобы выбросить эти зеленые щепки в море, он достал перочинный ножик и принялся строгать одну из них, захваченный какой-то новой идеей. При этом он снова начал жевать. На песок посыпались стружки. Он строгал с увлечением, но нож был такой тупой, а палка такая твердая, что дело подвигалось туго. Не кончив работы, он быстро зашагал домой, сжимая в руке недоструганную палку. Он хотел наточить ножик или же попросить у матери нож поострее.
Солнце светило на пустоши. Цветы и травинки полевицы колыхались под теплым ветром. Мальчик быстро миновал тун, ни разу не взглянув ни на голубевший еще фьорд, ни на поселок на том берегу, где над серой набережной блестели крыши и окна домов.
Сестренка была еще здесь. Она сидела на лужайке перед домом и играла в куклы. Разноцветное белье все еще трепыхалось на ветру. Трясогузка все чирикала. Ничего не изменилось, ничего не произошло за то время, что его здесь не было. Он направился было в сарай за точильным бруском, но вдруг весь задрожал, чувствуя, как переносится в незнакомый, таинственный и жутковатый мир. Он остановился и нащупал во рту языком резинку и крепче сжал в руке шершавую палку. Потом прицелился в трясогузку, набрал в рот воздуха и что есть силы закричал:
— Бах! Ба-бах!
Трясогузка испугалась и улетела. Сестра подняла голову, увидела его и улыбнулась.
— Йоси! — позвала она. — Йоси!
Он не откликнулся, только вздернул подбородок и весь подобрался, как кошка.
— Уй-ююю! — вдруг взвизгнул он и вприпрыжку понесся к лужайке, тряся револьвером. — Эге-гей! Руки вверх!
— Йоси!.. — сестра взглянула в его суровое, искаженное гримасой лицо, и улыбка слетела с ее губ, как вспугнутая трясогузка. В глазах сестры не было удивления, один лишь страх. Побросав игрушки, она вскочила и хотела убежать, но он прыжком загородил ей дорогу, угрожая пистолетом.
— Стой! — заорал он. — Руки вверх!
Девочка скривила рот, собираясь заплакать, но все же осмелилась еще раз взглянуть ему в лицо, чтобы убедиться, точно ли он такой страшный, как ей показалось. Этого еще не хватало! Он не мог допустить, чтобы кто-либо сомневался в истинности его намерений, поэтому он придвинулся к ней вплотную, сверля ее глазами.
— Руки вверх, балда! — приказал он. — Кошелек или жизнь!
Сестренка в испуге отшатнулась от него и заплакала, потом упала лицом в траву и заплакала еще сильнее. Потом встала. Она не делала попытки спастись, только рыдала все громче.
Он растерялся. Эти рыдания не имели ничего общего с тем таинственным и жутковатым миром, в котором носят широкополые шляпы, где блестят металлические кнопки и лопаются пузыри. Он решил побыстрее застрелить ее, объяснить ей, что она убита, а потом приласкать ее, погладить по голове. В этот момент в дверях показалась мать.
— Бьосси! Что ты делаешь? Зачем ты пристаешь к ребенку?
Он пристает! Чего она вмешивается в его дела? Она даже ни разу не поинтересовалась, что это он строит на берегу залива. Она вообще едва замечает его. Колокольню она назвала палкой, весной не захотела сшить ему праздничные брюки! Гнев охватил его с новой силой. Он повернулся к матери и прицелился в нее недоструганным пистолетом.
— Кошелек или жизнь! — услышал он собственный вопль. — Кошелек или жизнь! Руки вверх!
— Кто тебя научил этому? — спросила мать. — Ты знаешь, что ты говоришь?
Она не испугалась и не рассердилась, только с удивлением вглядывалась в его перекошенное лицо.
— Что с тобой, мой Бьосси? С ума ты сошел, что ли?
Он застыл на месте. По звуку ее голоса он понял, что тут что-то не так. Почему она так смотрит на него? Почему она не рассердилась? Внутри у него все обмякло, он заморгал и разжал пальцы.
— Бьосси мой!
Таинственного и жутковатого мира больше не было. Мальчик услышал плач сестры, увидел развевающееся белье. Он бросил палку и убежал в сарай. Там он спрятался за пустую бочку в темном углу.
Гвендур с Мыса называет его сопляком и насмехается над ним. Человечек назвал его сегодня болваном только потому, что у него нет ни пистолетов, ни денег. Сестра заревела, когда он сделал вид, что хочет убить ее. Мать смотрела на него так, словно это был не он, а кто-то другой. Никто не понимает его, никто ему не сочувствует. А вечером, когда вернется отец, может, еще выпорют. А тут еще поселок, который он начал было строить на песчаном берегу залива… Он решил, что до конца своих дней не выйдет из этого темного угла, в сердцах пнул бочку, всхлипнул и начал жевать. Ни горького, ни сладкого привкуса уже не было. Резинка, которой ему должно было хватить на весь день и даже на завтра, если бы ему удалось продержать ее во рту ночью и не проглотить, — ой, какой же невкусной стала эта резинка.
Тем не менее он продолжал жевать.
1955
Перевод: Алексей Китлов
Иллюстрация: Анатолий Иванович Белюкин
Источник: О. Й. Сигурдссон. Ладья Исландии. — Прогресс, 1966. — C. 97–111.
OCR: Ксения Олейник и Тимофей Ермолаев