Þorraþræls-bylur í Odda

Буран в Одди в последний день месяца «торри»

Það er upphaf sögu þessarar að Gísli prófastur Þórarinsson bjó í Odda á Rangárvöllum um og eftir hin síðustu aldamót.1 Hann var stórauðugur maður og hafði margt hjóna og fjölda kvikfénaðar svo að aldrei voru þar færri en tuttugu kýr í fjósi. Verkstjóri hans hét Jón Magnússon, smiður góður, en hniginn á efra aldur er saga þessi gjörðist. Einn af húskörlum hans hét Benóní; hann var tveggja manna maki að allri karlmennsku og það þó gildir væru. Björn hét smalamaður prófasts, en Órækja fjósakarl. Hann var við aldur, óstyrkur í meira lagi, illhryssingur í skapi og hvumleiður öllum mönnum. Djákni var þar sá er Jón hét og var Þorkelsson; hann náði síðan mikilli frægð fyrir sakir náms og fróðleiks, en lifði skamma stund og dó erlendis 1805. Katrín hét ráðskona í Odda; hún var nær því sextug að aldri og var hinn mesti verkmaður, nokkuð skapþung, en trú og dygg húsbændum sínum. Guðfinna og Solveig hétu griðkonur tvær þar á bænum. Solveig var hæg í lund, en tápmikil; Guðfinna var vel viti borin og svo kjarkmikil að menn sögðu að hún kynni ekki að hræðast. Er það eitt til merkis um kjark hennar að einhverju sinni vakti hún yfir dauðum manni í úthýsi og hafði annan kvenmann hjá sér til skemmtunar. En um miðnætti vildi svo til að líkið fékk sinardrátt og reis upp sem lifandi maður; stökk þá önnur stúlkan með óhljóðum til dyra, fór út og kom aldrei aftur. En Guðfinna réðist á hinn dauða og með dugnaði og aflsmunum gat hún lagt hann til aftur og bar síðan ofan á hann bæði borð og kistur og vakti svo einsömul yfir líkinu alla nóttina.

Эта история начинается с того, что на прошлом рубеже веков в Одди на Раунгаурветлире жил пробст Гисли Тоураринссон1. Он был очень богат и имел много слуг и множество скота, так что там в хлеву никогда не бывало меньше двадцати коров. Его управляющего звали Йоун Магнуссон2, он был хорошим кузнецом, но уже в преклонном возрасте, когда случилась эта история. Одного из его работников звали Беноуни3; он был равен по силе двум мужчинам, даже крепким. Бьёртном4 звали пастуха пробста, а Оурайкьей5 — скотника. Он был пожилым, довольно слабым, злобного нрава и всем противен. Там жил дьякон по имени Йоун Торкельссон6; позднее он стал очень известен благодаря учёности и знаниям, но прожил недолго и умер за морем в 1805 году. Экономку в Одди звали Катрин7; ей было почти шестьдесят лет, она была очень хорошей работницей, несколько мрачная, но верная и преданная своим хозяевам. Двух служанок там на хуторе звали Гвюдфинна8 и Сольвейг9. Сольвейг была спокойная нравом, но сильная; Гвюдфинна была умная и такая отважная, что люди говорили, будто страх ей неведом. Одним из свидетельств её отваги было то, что однажды она бдела над мертвецом в надворном строении, и рядом с ней была другая женщина для развлечения. Но в полночь случилось так, что у трупа дёрнулись жилы, и он поднялся словно живой; вторая девушка с воплями побежала к двери, выскочила наружу и больше не вернулась. А Гвюдфинна набросилась на мертвеца и с усердием и силой смогла уложить его обратно, затем поставила на него сверху доску и ящики, после чего всю ночь бодрствовала над телом в одиночестве.

Gísli prófastur var kvæntur maður og hét kona hans Jórunn Sigurðardóttir. Þau áttu tvö börn; Sigurður hét sonur þeirra, en Sigríður dóttir. Hún hefur sagt frá sögu þessari og var hér um bil ellefu ára er sagan gjörðist. Svo bar til einn vetur í Odda á þorraþrælinn þegar fólk var komið á fætur að húsfreyja fékk kvenfólki sínu ull til að vinna úr sjóvettlinga því karlmenn áttu að fara í verið að fárra daga fresti. Veður var kalt og fjúkandi, snjór á jörðu og mjög dimmt í lofti og hljóð mikið í norðrinu. Karlar voru farnir út að gegna skepnum, en konur settust við ullarvinnu á palli nema Katrín; hún var að skammta mat frammi, en Guðfinna að eldhúsverkum. Litlu síðar komu þær báðar inn á baðstofupall. Settist þá hvor þeirra í sæti sitt og taka nú til vinnu. Þegar þær eru nýlega setztar niður varpar Guðfinna öndinni mæðilega og mælti: „Nú bar það fyrir mig í nótt sem ég hef aldrei fyrr orðið vör við og sem mér verður því óskiljanlegra sem ég hugsa oftar um það.“ Katrín greip þá fram í og mælti: „Nú kemur þú með einhverja vitleysuna, Guðfinna; ég vil þú talir fátt um þetta; það kom allteins að finna mig og aðra.“ Talaði Katrín þessi orð með nokkrum þjóst og þögnuðu allir um stund. Þá mælti húsfreyja: „Þú segir frá því Guðfinna hvað fyrir þig bar.“ Katrín stóð þá upp, gekk að húsmóður sinni og mælti: „Má ég ekki setja mig inn í norðurloft (það var út úr hlið baðstofunnar)?“ „Ekki veit ég það,“ mælti hin; „ég vil helzt að fólk mitt sé hjá mér með vinnu sína.“ Sigríður litla gekk þá til móður sinnar og beiddi hana að láta þetta eftir Katrínu því hún mundi eins ljúka við ætlunarverk sitt þó hún sæti þar inni. Og í annan stað beiddi hún móður sína að lofa sér að sitja þar hjá henni því bæði vildi hún vera henni til skemmtunar og líka gjörði hún sér von um sögu hjá henni. Gengu þær svo inn í norðurloft. En Katrín vildi ekki segja sögu í þetta sinn, en sat þung í skapi við verk sitt. Þegar þær nú voru gengnar inn í loftið tók Guðfinna að segja söguna þannig: „Í gærkvöldi lokaði ég bænum eins og vant var, bæði bæjardyrahurð, ganghurð og baðstofuhurðinni; eftir það fór ég að hátta og vissi ekki betur en allir færu að hátta. Lítilli stundu þar á eftir kallar Jón Magnússon fram úr rúmi sínu og spyr hvort allir séu þá ekki komnir í rekkjur og svöruðu menn að svo væri. Voru þá slökkt ljós og lögðust menn til svefns.“

Пробст Гисли был женат, и его жену звали Йоурюнн Сигюрдардоуттир10. У них было двое детей: сына звали Сигюрдом11, а дочь — Сигрид12. Она рассказала эту историю, и ей было около одиннадцати лет, когда произошла эта история. Одной зимой в последний день месяца «торри» случилось в Одди так, что когда народ проснулся, хозяйка дала своим женщинам шерсть, чтобы сделать из неё рыбацкие рукавицы, поскольку через несколько дней мужчины должны были отправиться на рыбалку. Погода была холодной и ветреной, земля покрыта снегом, небо было очень тёмным, и на севере сильно шумело. Мужчины вышли поухаживать за скотом, а женщины уселись обрабатывать шерсть на возвышении, кроме Катрин; она распределяла еду в передней, а Гвюдфинна работала на кухне. Чуть позже обе они вернулись на возвышение в бадстове. Каждая из них уселась на своё место и принялась за работу. Только они сели, как Гвюдфинна тяжело вздохнула и сказала:

— Прошлой ночью мне приснилось такое, чего я никогда раньше не видела и что кажется мне всё более непонятным, чем больше я думаю об этом.

Катрин перебила её и сказала:

— Ты несёшь какой-то вздор, Гвюдфинна; я хочу, чтобы ты меньше говорила об этом; это вполне могло посетить как меня, так и других.

Катрин произнесла эти слова с некоторой резкостью, и какое-то время все молчали. Тогда хозяйка молвила:

— Ты расскажи, Гвюдфинна, что с тобой случилось.

Тогда Катрин встала, подошла к своей хозяйке и сказала:

— Нельзя ли мне сесть на северном чердаке? — он был сбоку от бадстовы.

— Уж не знаю, — ответила та. — Я предпочитаю, чтобы мои люди работали рядом со мной.

Тогда маленькая Сигрид подошла к матери и попросила её уступить Катрине, поскольку она всё равно закончит своё задание, даже если сядет там. Кроме того, она попросила мать позволить ей сидеть там с ней, поскольку хотела развлечь её, а также надеялась услышать от неё историю. Вот они пошли на северный чердак. Но Катрин не захотела рассказывать историю на этот раз, а в тяжёлом настроении сидела за своей работой. Когда же они ушли на чердак, Гвюдфинна начала рассказывать так:

— Вчера вечером я заперла хутор, как обычно, наружную дверь, дверь в проходе и дверь в бадстову; после этого я пошла спать, будучи уверенной, что все ложатся спать. Немного спустя Йоун Магнуссон крикнул из своей кровати и спросил, все ли уже в постели, и люди ответили, что так и есть. Свет погасили, и люди заснули.

Rekkjum manna var svo háttað að Katrín svaf inn í norðurlofti og kvenmaður hjá henni er Gróa hét. Guðfinna og Solveig sváfu í rúmi rétt fyrir framan loftsdyr Katrínar, Björn smali í rúmi þar á móti, og varð ekki gengið inn í norðurloftið ef komið var upp vesturloftsstigann nema farið væri milli rúma Bjarnar og Guðfinnu. Þegar búið var að slökkva ljósið heyrði bæði Guðfinna og aðrir að hrikti í ganghurðinni og því næst var komið inn á baðstofugólfið og þotið upp vesturloftsstigann. Þá kallar Guðfinna: „Hver fer þar?“ en ekki var svarað. Heyrir hún þá að þetta fer fram hjá rúmi hennar og inn í norðurloftið þar sem Katrín svaf. Þá rís upp Björn smali og seilist upp undir sperru, tekur þar ofan hníf og brýnir og segir: „Þetta skal í þig.“ En Guðfinna fer fram úr rúminu svo hægt að enginn heyrir og fetar sig þvert á pallinn fyrir dyrnar þar sem gengið var fram til stigans að eigi yrði farið yfir um hana eða hún yrði þess ekki vör; liggur hún þar um hríð og lætur ekki til sín heyra. En þegar lítil stund er liðin heyra þau að þotið er fram loftið, ofan stigann og baðstofuhurðin hreyfð á járnum og ruðzt út um dyr. Þetta heyrði allt fólkið í rúmunum og þótti undarlegur viðburður. Eftir það sofnuðu menn í bænum, en svo sagði Gróa frá síðan að þessa nótt hefði Katrín látið hræðilega illa í svefni. En það hefur enginn frétt hvað fyrir hana bar.

Постели были расположены таким образом, что Катрин спала на северном чердаке, и вместе с ней женщина по имени Гроуа13. Гвюдфинна и Сольвейг спали в постели прямо перед дверью чердака Катрин, пастух Бьёртн — в кровати напротив, и попасть на северный чердак, если подниматься по западной лестнице, можно было только если пройти между кроватями Бьёртна и Гвюдфинны. Когда свет погасили, Гвюдфинна и остальные услышали, как дверь в проходе скрипнула и затем кто-то вошёл в бадстову и стал быстро подниматься по лестнице на западный чердак. Тогда Гвюдфинна крикнула:

— Кто там идёт? — но никто не ответил.

Она услышала, что этот некто прошёл мимо её кровати на северный чердак, где спала Катрин. Тут пастух Бьёртн поднялся, протянул руку под стропила, достал оттуда нож и стал его точить со словами:

— Это для тебя.

А Гвюдфинна так тихо встала с кровати, что никто не услышал, и подошла к возвышению перед дверью, которая вела к лестнице, так что нельзя было пройти мимо неё, чтобы она не заметила; некоторое время она лежала там, не издавая ни звука. Но когда прошло немного времени, они услышали, как кто-то промчался по чердаку и вниз по лестнице, толкнул дверь бадстовы на петлях и вырвался наружу. Это слышал весь народ в кроватях и счёл странным событием. После этого люди на хуторе заснули, но позднее Гроуа рассказывала, будто той ночью у Катрин был ужасно беспокойный сон. Но никто не узнал, что с ней случилось.

En nú er að víkja til þess sem fyrr var frá horfið að kvenfólk sat allt við vinnu sína inni í baðstofu, en karlar voru úti. Veður fór versnandi og þegar leið fram um hádegi gjörði ófært veður, grenjandi norðanstorm með mjög dimmu kafaldi. Hér um bil einni stundu eftir hádegi heyra menn að lokið er upp bænum og kemur Benóní inn á baðstofugólfið, kallar til þeirra er uppi sátu og segir: „Það mun ráðlegast að mjólka kýr nú þegar því veðrinu slotar heldur lítið eitt, en seinna í dag verður það engum kvenmanni fært.“ Húsfreyja varð fyrir svörum og mælti: „Hvað á að segja?“ Guðfinna mælti: „Ég fer ekki hálft fet í fjósið á þessum degi.“ Þá anzar Solveig og kvaðst skyldi fara. Hún og Guðfinna voru mjaltakonur. „Ekki vil ég að þú farir, Solveig,“ segir húsfreyja, „og skipa ég það engum.“ Þetta heyrir Katrín, kallar fram úr loftinu og segir: „Ekki læt ég það viðgangast að kýrnar missi máls, ég skal mjólka með Solveigu, ég mun vera yngri en Guðfinna.“ En Katrín var þá um sextugt eins og fyrr segir og eldri en Guðfinna. „Það tekur engu tali að þú mjólkir, Katrín,“ segir húsfreyja. Benóní biður þær þá fá sér strokkinn; var hann ákaflega stór eins og nærri má geta á jafnstóru heimili og sagðist hann mundi bera heim mjólkina í honum, en Órækja karlinn mjólki, „og komist fólkið ekki heim úr fjósinu, getur það drukkið mjólk og látið þar fyrirberast,“ en hann segist þá skuli koma heim í strokknum því sem það leifi af mjólkinni. Katrín þeytir í þessu frá sér prjónunum og segir: „Það skal aldrei ske,“ og með það fer hún ofan, breytir þó í engu búningi sínum eða klæddi sig betur; einungis batt hún þunnum léreftsklút um höfuð sér innan undir húfuna. Þegar hún kemur móts við búrdyrnar fleygir hún búrlyklunum frá sér innar í göngin með þessum orðum: „Þarna eru lyklarnir; það er ei víst að ég komi aftur.“ Síðan fóru þær Solveig út með Benóní; en þegar lokið var upp bæjardyrahurðinni var eins og bærinn léki á þræði og hríðina lagði þá inn um öll göng. Þau áttu undan bylnum ofan í fjósið, en það var nokkuð langt frá bænum, hér um bil hundrað faðma tólfrætt og ofan hlaðbrekku að fara ærið bratta. Svo var veðrið mikið að það sleit konurnar frá Benóní á leiðinni í fjósið og feyktust þær einhvern veginn þangað sín í hvoru lagi. Þó komust þær þangað slysalaust.

Но теперь перенесёмся туда, от чего отошли ранее: все женщины сидели за работой в бадстове, а мужчины были снаружи. Погода начала портиться, и к полудню она стала невыносима: ревел северный шторм и падал густой снег. Около часа пополудни люди услышали, как наружная дверь открылась, и в бадстову вошёл Беноуни, позвал тех, кто сидел наверху, и сказал:

— Самое разумное подоить коров сейчас, поскольку ветер немного стих, но позднее ни одной женщине уже не выйти наружу сегодня.

Хозяйка взялась отвечать и молвила:

— Кто что скажет?

Гвюдфинна сказала:

— В этот день я в хлев не пойду ни на полшага.

Тогда отозвалась Сольвейг и сказала, что пойдёт. Она и Гвюдфинна были доярками.

— Я не хочу, чтобы ты шла, Сольвейг, — говорит хозяйка, — и никому этого не прикажу.

Катрин услышала это, крикнула с чердака и сказала:

— Я не потерплю, чтобы коровы пропустили дойку, я подою вместе с Сольвейг, я ведь моложе Гвюдфинны.

Но Катрин было тогда около шестидесяти, как упоминалось ранее, и она была старше Гвюдфинны.

— О том, чтобы ты доила, не может быть и речи, Катрин, — сказала хозяйка.

Тогда Беноуни попросил их дать ему бидон — тот был огромен, что было уместно для такого большого хозяйства — и сказал, что принесёт молоко в нём, а подоит старик Оурайкья:

— И если кто не сможет вернуться домой из хлева, то может пить молоко и довольствоваться этим.

Он сказал, что тогда он принесёт в бидоне то, что останется от молока. Тут Катрин отшвырнула вязание и сказала:

— Не бывать этому!

И с этим она спустилась, даже не поменяв одежду и не одевшись потеплее; она лишь повязала тонкий холщовый платок вокруг головы под чепцом. Когда она подошла к двери кладовой, то бросила ключи от кладовой в проход с такими словами:

— Вот ключи; неизвестно, вернусь ли я.

Затем Сольвейг и Катрин вышли вон вместе с Беноуни; а когда наружную дверь открыли, метель ворвалась в проход и весь хутор словно задрожал. Подгоняемые ветром, они спустились в хлев, а это было довольно далеко от дома, около ста двадцати саженей, вниз по весьма крутому склону. Ветер был так силён, что по пути в хлев женщины оторвались от Беноуни, и каким-то образом они добрались туда каждый сам по себе. Однако они успешно попали туда.

Nú leið og beið að enginn kemur aftur heim úr fjósinu og þykir þeim er heima voru það fara að dragast. Þegar kominn er miðaftann heyra menn að bænum er hrundið upp og Benóní kemur inn með strokkinn; var hann þá allur fannbarinn og trölli líkari en manni. Hann mælti: „Er ei allt fólkið komið?“ En þar var enginn kominn heim aftur. Hann sagðist hafa lagt á stað úr fjósinu fyrir hér um bil tveimur tímum, undireins og hitt fólkið, Jón Magnússon, Órækja, Björn, Katrín og Solveig. Í þessu kemur Jón Magnússon inn í bæinn; hann vissi ei hvað hann fór fyrr en hann var kominn upp á smiðjuna og datt ofan af henni, þá áttaði hann sig fyrst, en þegar hann var að klifrast upp á smiðjuna þá heyrði hann í bylnum skammt frá sér að Katrín kallar upp og segir: „Datt ég enn.“ Litlu þar á eftir kom Björn smali, hann hafði rekið sig á brunnausuna og kannaðist þar við hvar hann var kominn. Nú vantaði Órækju og konurnar báðar. Fer þá Benóní út aftur í hríðinni, en fleiri treystust þá eigi að fara, gengur hann í öll húsin og í næstu kot og kemur heim aftur í vökulok jafnnær. Prófastur lét kveikja ljós í loftsgluggum öllum og hringja kirkjuklukkunum, en allt kom fyrir ekki.

Вот прошло некоторое время, и никто не возвращался из хлева, и тем, кто был дома, казалось, что они слишком задерживаются. Когда настал вечер, люди услышали, как наружная дверь распахнулась, и вошёл Беноуни с бидоном; он был весь в снегу и больше похож на трётля, чем на человека. Он сказал:

— Ещё не все пришли?

Но никто ещё не вернулся. Он сказал, что покинул хлев примерно два часа назад, вместе с остальными: Йоуном Магнуссоном, Оурайкьей, Бьёртном, Картин и Сольвейг. Тут в дом вошёл Йоун Магнуссон; он не знал, куда идёт, пока не поднялся на кузницу и не упал с неё, тогда он определил своё местоположение, а когда он карабкался на кузницу, то услышал в буране рядом с собой, как Катрин крикнула: «Я опять упала».

Чуть позднее пришёл пастух Бьёртн, он наткнулся на колодезный черпак и так узнал, где находится. Теперь не хватало Оурайкьи и обеих женщин. Тогда Беноуни снова вышел в метель, но больше никто не отважился пойти, он обошёл все постройки и ближайшие хижины и вернулся ни с чем в конце ночных молитв. Пробст велел зажечь свет во всех окнах и звонить в церковные колокола, но из этого ничего не вышло.

Leið svo nóttin að þau komu ekki heim. Morguninn eftir var veður miklu minna, en þó töluvert harðviðri. Þá kemur maður heim að Odda frá Vindási sem er nyrzt og fjærst allra kotanna er liggja undir Oddastað. Hann segir að þar hafi fundizt tveir menn í fjósinu hjá sér, karl og kona, bæði kalin; það var Solveig og Órækja. Þeim hafði jafnan lent saman í hríðinni aftur þó veðrið sliti þau sundur. Fyrst höfðu þau komizt að öðru koti nær Odda sem Kumli heitir. Þar vildi Solveig láta fyrirberast, en Órækja vildi ekki enda átti hann þar ekki friðland og vildi komast heim, en það fór svo að þau hröktust lengra burtu og komust undir dag að Vindási og síðan þar í fjósið. Var Solveig þá svo máttfarin að hún gat ekki á annan veg náð fjóshurðarhespunni fram af kengnum en leggja tennur að járninu; fylgdi þá hespunni skinn allt af vörum hennar og voru það ekki lítil örkuml.

Прошла ночь, но они не вернулись. Следующим утром ветер был гораздо тише, хотя погода была всё ещё скверная. Тогда в Одди пришёл человек из Виндауса, самого северного и самого дальнего хуторка, расположенного ниже Оддастада. Он рассказал, что нашёл у себя в хлеву двух людей, мужчину и женщину, обоих замёрзших; это были Сольвейг и Оурайкья. Они постоянно натыкались друг на друга в метели, хотя ветер разделял их. Сперва они добрались до другого хуторка рядом с Одди, который называется Кюмли. Сольвейг хотела довольствоваться этим местом, но Оурайкья не пожелал оставаться там, поскольку приюта там не было, и он хотел попасть домой, но получилось так, что их занесло ещё дальше, и к утру они добрались до Виндауса и затем до хлева там. Сольвейг уже так обессилела, что не смогла вытащить крюк из дверной скобы иначе, чем ухватив зубами за железо; вся кожа с её губ осталась на скобе, и это было не маленькое увечье.

Katrín fannst ei þann dag og ekki fyrr en daginn þar á eftir. Hafði hún hrakizt austur á rima einn langt frá bænum og var þar örend og freðin og hræðileg ásýndum. Var hún því næst borin heim og með því hún var svo mikil fyrirferðar þar sem fötin á henni stóðu sem stokkur komst hún inn um engar dyr nema inn í reiðingaskemmuna. Þorði þá enginn að þíða þar fötin utan af henni nema Guðfinna ein. Hún sat þar ein yfir líkinu næstu nótt og þíddi það, en vildi engan hafa hjá sér. Er það eitt til merkis um það hve hugprúð Guðfinna sú hefur verið að hún þorði alein að sitja yfir hræðilegu líki næturlangt í úthýsi langt frá öllum mönnum, og það líki þeirrar konu er litlu áður var voveiflega farin úr heimi þessum með þungu skapi, ef ekki haturshuga, til Guðfinnu.

Катрин нашли не в тот день, а не раньше следующего дня. Её занесло далеко на восток от хутора, и она была мёртвой, замёрзшей и в ужасном виде. После этого её принесли домой, но поскольку одежда на ней стояла колом, то она смогла пройти только через дверь в сарай для вьючных сёдел. Никто не отважился оттаять одежду с неё, кроме одной Гвюдфинны. Она сидела над телом всю следующую ночь и размораживала его, но не хотела, чтобы кто-либо был рядом с ней. Это доказывает, насколько храброй была Гвюдфинна, поскольку она отважилась сидеть в одиночестве над ужасным трупом в течение ночи в надворном строении вдали ото всех людей, и это был труп женщины, которая чуть ранее внезапно покинула этот мир испытывая неприязнь, если не ненависть, к Гвюдфинне.