Sprengikvöldið

Вечер Лопания

Þriðjudagskvöld í sjö vikna föstuinngang gekk mikið á að brytja og sjóða hangikjötið. Þókti lítið handa milli ef ekki var sauðarfall fyrir fjóra. Skammtað var á stórum diskum; var sumum hótað straffi ef ekki var borðað svo freklega sem hæfa þókti. Allir mötuðust í hvílu sinni. Þá áttu allir að gjalda þjónustu kaup og ekki til orða tekið þó þær lægi hjá þeim að nóttinni. Þegar hjónin vóru búin að borða af langlegg og mjöðminni var hvurtveggja hengt upp yfir sæng hjónanna. Dytti annað fyrstu vikuna átti það parið að deyja það ár; dytti annað eða bæði um föstuna boðaði skammlífi, en langa lífdaga ef uppi tolldu jafnlengd. Að morgni fyrir dag heimti bóndi saman allar leifar. Geyma átti hann þær allar þar til laugardag fyrir páska; mun ég greina frá síðar hvurnin einum fórst það. Þegar á fætur var komið lagðist allt fólkið frá útidyrum til svefnhúsdyra, vóru settar iljar við hvirfil. En ef fleira var fólk en ein röð var byrjað á annari. Þarna var legið tvo tíma þar til öskudagur var bjartur um allt loft. Enginn mátti nefna kjöt né flot um alla langaföstu; lá við því fémunamissir eða lausnir af prestinum. Um sólaruppkomu var tekið til verks með öskupokaburð á karlmennum, en steinaburð á kvenfólki; var svo mikið bragð að því að karlmenn sáust með pokana hangandi á sér í kirkju, því þá var messað á miðvikudaga föstunnar. Enginn mátti hafa nærklæðaskipti alla föstu út, enn síður kasta lús af sér, og svo var ríkt að því gengið, ef lús skreið á úlflið eða úr höfði manns, varð að pota henni upp undir ermi, barm eða í höfuðhár. Enginn mátti banna barni sínu hvurnin sem þau breyttu illa, þar til á föstudag langa, þá var tekið að flengja; var það gert með skorpum eftir sem mörg og mikil þóktu afbrotin og mæður vóru heiftugar og harðir hegnendur. Lágu þau oft blóðrisa á eftir marga daga.

Вечером вторника в начале семинедельного поста повсюду кромсали и варили много копчёного мяса. Пища считалась скудной, если овечьих туш было не больше четырёх. Порции разделяли по большим тарелкам; некоторым грозили наказанием, если они ели не столь жадно, как казалось сообразным. Все ели в своих постелях. В это время все должны были заплатить прислуживающей женщине жалование и не болтать, даже если ночью те переспят с ними. Когда супружеская чета заканчивала есть голень и бедро, их подвешивали над супружеской кроватью. Если в первую неделю падала голень, то в тот год эта пара должна была умереть; если во время поста падало бедро или и то, и другое — это предвещало короткую жизнь, а долгие дни жизни — если они оставались сверху одинаково долго. Утром до рассвета бонд требовал отдать все остатки. Он должен был хранить их все до субботы перед Пасхой; позже я1 расскажу, как это удалось одному. После подъёма весь народ ложился от входных дверей до дверей спальни, подошвы ног прикладывали к макушкам. И если народу было больше, чем на один ряд, то начинали второй. Там лежали два часа, пока рассвет Пепельной среды не занимался на всём небе. Весь пост нельзя было называть ни мяса, ни жира; от этого зависела потеря собственности и отпущение грехов у священника. С восходом солнца принимались за дело: вешали мешочки с золой на мужчин, и с камушками — на женщин2; так что в церквях повсеместно случалось видеть мужчин с висящими на них мешочками, поскольку тогда в среду поста была служба. До самого конца поста нельзя было менять нижнее бельё, ещё меньше — сбрасывать с себя вшей, и это выполнялось с таким тщанием, что если вошь ползла по запястью или выползала у кого-нибудь из головы, следовало загнать её под рукав, на грудь или в волосы. Нельзя было ничего запрещать своему ребёнку, как бы плохо они себя ни вели, до Страстной пятницы, — тогда приступали к порке; это исполнялось с усердием согласно тому, сколь многочисленными и большими казались проступки, и матери бывали гневными и суровыми палачами. Часто после этого дети много дней лежали в ссадинах.

Ein móðir var sem ekki gat fundið barni sínu neitt misbrot alla föstu út. Daginn áður eða á skírdag setti hún mjólkurfötu í göngin svo barnið datt um hana og steypti, enda fékk það ráðninguna.

Была одна мать, которая за весь пост не сумела обнаружить за своим ребёнка ни одного проступка. В Страстной четверг или за день до него она выставила в проход подойник, так что ребёнок повалился, споткнувшись об него, и перевернул его, и также получил порку.

Eitt sprengidagskvöldið var gestur hjá bónda; borðaði hann kjöt sem aðrir og leifði miklu, en laugardag fyrir páska kom hann til bónda og heimti leifar sínar. Bóndi taldist undan þar til um nónbil; þá kom hann með kjötið, en af því mygluna vantaði en þetta nýsoðið fór gesturinn með það til prestsins og klagaði bónda fyrir honum, en hvurnin sem bóndi afsakaði sig mátti hann um síðir að meðganga brot sitt, sér hefði orðið það svöngum að glepsa bita af leifunum. Presturinn skipaði honum að gjalda sér leigurnar af ábýli hans í tíu ár, en gestinum skipaði hann að taka beztu kúna úr fjósinu hjá bónda. Borguðust með því vel greiðalaunin.

В один Вечер Лопания у бонда был гость; он, как и остальные, ел мясо и многое оставил, а в субботу перед Пасхой он явился к бонду и потребовал назад свои остатки. Бонд уклонялся от этого до трёх часов дня; тут он пришёл с мясом, но поскольку на нём не было плесени, а оно было свежесваренное, гость отправился с этим к священнику и пожаловался ему на бонда, и как бы бонд ни извинялся, в конце концов ему пришлось признаться в своём нарушении: он, оголодав, случайно откусил небольшой кусочек от тех остатков. Священник велел, чтобы он десять лет отдавал ему плату за сдачу хутора, а гостю он велел забрать из хлева бонда лучшую корову. Такой исправной была плата за угощение.

Einu sinni var einn grunaður af presti sínum um skyrát; bauðst vinnumaður hans til að komast eftir því hjá bónda. Hann fór um kvöld upp á gluggann og kallaði hastarlega: „Þurrkaðu skyr úr skeggi þér maður.“ Bónda varð bilt við og strauk hendi niður um skegg sitt, en sá úti var tók votta að bráðræði bónda. Og mátti hann láta ábýli sitt fyrir misbrot sitt jafnvel þó hann aldrei hefði skyr borðað í það skipti.

Как-то раз один человек был заподозрен своим священником в поедании скира; его работник вызвался выяснить это о бонде. Вечером он подошёл к окну и громко крикнул:

— Вытри скир со своей бороды, человек!

От этого бонд испугался и провёл рукой низ по бороде, а этот, что был снаружи, засвидетельствовал опрометчивый поступок бонда. И тому пришлось отдать за проступок свой сдаваемый в аренду хутор, пусть даже он и не ел скира в тот раз.