Угольщик

Жил однажды угольщик; у него был сын, тоже угольщик. Когда отец умер, сын женился, но работать совсем не хотел. О своем майдане он не заботился, так что, под конец, никто не стал поручать ему выжигать уголь. Как-то раз удалось ему, впрочем, выжечь костер угля; отвез он его в город и, продав там, пошел шляться по улицам да глазеть по сторонам. На возвратном пути сошелся он с земляками; они стали пить и болтать о виденном в городе.

— Больше всего мне понравилось то, — сказал угольщик, — что там столько духовенства, и все снимают перед ним шляпы; желал бы я быть пастором — может, и мне тогда начали бы кланяться; а теперь меня словно и не замечают.

— Тебе и черного пасторского платья не надо — и так ты черен, — отвечали соседи. — Кстати, зайдем на аукцион у покойного пробста; ты можешь купить себе его рясу и воротник.

Так они и сделали, а когда вернулись, у угольщика не осталось ни шиллинга.

— Принес ты денег? — спросила его жена, лишь только он явился домой.

— Да, баба, уж теперь-то мы заживем! — отвечал угольщик. — Я сделался пастором — видишь рясу и воротник?

— Вижу только одно, — проворчала жена, — тебе всегда наплевать, что дома делается.

— Нечего горевать оба углях, пока не остыл костер, — назидательно заметил муж.

Вскоре мимо его жилья прошло много духовенства в столицу короля. «Что-нибудь там не ладно», — подумал угольщик. Он сразу решил надеть пасторское платье и хотел идти туда же.

Жена говорила, что умней бы остаться дома: здесь, может быть, удастся получить хоть на водку, подержав лошадь какому-нибудь знакомому барину.

— Эк вас — все заладили одно: на водку да на водку; а чем больше ее пьешь, тем больше пить хочется, — ответил муж и поспешил в столицу. Там всех пришельцев позвали к королю; пошел с ними и угольщик. Король объявил им, что он потерял самый дорогой перстень и убежден, что его украли. Поэтому он собрал ученых богословов со всей земли, авось они помогут найти вора. За открытие преступника обещана хорошая награда: если это удастся кандидату, он будет пастором; пробст сделается епископом; а епископ станет первым лицом после короля. Король начал расспрашивать богословов одного за другим и, дойдя до угольщика, спросил:

— А ты кто?

— Я-то? Мудрый из мудрейших, можно сказать, даже всеведущий! — ляпнул угольщик.

— Значит, ты легко можешь сказать, кто украл мое кольцо? — сказал король.

— Ну нет — вывести на свет Божий, что сделано впотьмах, это не так-то легко, — возразил угольщик. — Не каждый год лосось на сосне икру мечет! Вот я, например, семь лет учусь, а еще не имею должности. Если хочешь найти вора, дай мне достаточно времени и побольше бумаги, потому что надо много вычислять и писать во всякие страны.

Все это ему обещали — только укажи вора.

Получил он отдельную комнату и принялся за работу. Скоро все заметили, что он знает побольше, чем Отче Наш, — столько изводил бумаги, что она лежала вокруг него грудами, и ни единая душа не могла разобрать ни слова из всех его писаний. Очень уж мудрено писал он — точно курица царапала. Но время шло, а вор не обретался.

Королю, наконец, это надоело, и он объявил, что если ученый не представит вора через три дня, то пусть распрощается с своею головою.

— Поспешишь — людей насмешишь. Нельзя таскать углей, покуда костер не остыл, — попробовал возразить угольщик, но король слова не переменил, и бедняк заметил, что его жизнью не очень-то дорожат. Между тем, ему прислуживали по очереди трое королевских слуг — каждый по одному дню — и они-то все втроем и украли кольцо. Когда вошел первый слуга, убрал со стола ужин и снова вышел, угольщик тяжко вздохнул и сказал ему вслед:

— Прошел уж один! (т. е. первый день из трех оставшихся).

— Эге, поп-то умеет не только, что хлеб есть! — сказал слуга товарищам. — Сейчас он объявил обо мне, что я вор.

На следующий день второму слуге поручили хорошенько заметить, что скажет угадчик; и действительно, когда он снимал ужин, угольщик пристально взглянул на него и горестно промолвил:

— Прошел и второй!

Велели смотреть третьему, и опять вышло то же: едва слуга взялся за дверь, чтобы вынести посуду, угольщик простонал, ломая руки:

— Вот прошел и последний!

Помертвевший слуга прибежал к товарищам и сказал им, что поп, очевидно, все знает; тогда они пошли все трое, упали перед ним на колени и умоляли не говорить, что они украли перстень; они охотно дадут ему каждый по сто талеров, лишь бы только освободил он их из беды. Угольщик клятвенно обещал, что никто ничего знать не будет и все сойдет ладно, если они ему дадут денег, украденное кольцо и большое блюдо каши. Закопав перстень в кашу, угадчик велел скормить все это самому здоровому королевскому борову и понаблюдать, чтобы он как-нибудь не выронил кольца.

Наутро пришел король и потребовал имя вора.

— Вот теперь я все вычислил и списался со всякими странами, — сказал угольщик, — но ни единый человек не крал вашего кольца.

— А кто же украл его? — удивился король.

— Кто? А ваш большой боров, вот кто, — отвечал угольщик. Взяли тогда борова, зарезали его и, действительно, нашли в нем пропавшее кольцо.

За это угольщик получил место пастора; король на радостях подарил ему лошадь, дом и еще сто талеров в придачу.

Угольщик, ни мало не медля, отправился к своей пастве и на следующее же воскресенье по вступлении в должность хотел прочитать в церкви ставленную грамоту.

Перед самой службой начал он закусывать, положил грамоту на блин, потом по рассеянности ошибся и, сунув все это в горшок с супом, отдал собаке, а та живо слопала и суп, и грамоту. Что тут было делать? А в церковь идти надо — прихожане ждут. Нечего делать, отправился он, тотчас взмостился на кафедру и так ударил себя в грудь, что все подумали: какой превосходный проповедник! Но увы, дальше дело вышло дрянь:

— Возлюбленные слушатели, — начал угольщик, — проповедью, предназначенною вам, я угостил собаку; но приходите в следующее воскресенье и тогда, любезные чада, вы услышите кое-что другое; а теперь проповеди конец и аминь!

«Вот так пастор! — думали прихожане, — никогда не слыхивали ничего подобного; ну, да подождем, может быть, он исправится, а в крайнем случае, можно его и побоку».

На следующее воскресенье в церкви собралось столько народа, желавшего послушать нового пастора, что яблоку упасть негде было.

Угольщик, войдя, сейчас же поднялся на кафедру; постояв минуту в молчании, он вдруг начал проповедь, заорав во всю глотку:

— Эй ты, старая Буке-Берит, почему сидишь ты так далеко сзади?

— У меня, батюшка, рваные башмаки, — отвечала старушка.

— Что ж, возьми старую свиную кожу и сшей себе новые башмаки, тогда садись на первое место, рядом с прочими почтенными женщинами. Кроме того, заметьте, любезные слушатели, по какой дороге вы идете: я вижу, когда вы приходите в церковь, овые грядут с юга, овые-же с севера; это повторяется, когда вы оставляете церковь; притом, вы долго мешкаете в пути.

— Спрашивается, что ж из вас дальше будет? Да кто знает, что с нами со всеми дальше будет?

— К сему считаю необходимым присовокупить, что у старой пасторши околела вороная кобыла. У ней были густые щетки над копытами, длинная грива и еще много такого, о чем не подобает здесь распространяться. Наконец, у меня дыра в кармане моих старых штанов, и я это знаю, а вы нет; может быть, у кого и есть лоскуток на заплатку, но этого никто не знает.

Некоторые из паствы остались вполне довольны этой проповедью; они полагали, что со временем из их пастора выйдет отличный проповедник. Но большинство приняло его за помешанного. Когда проезжал пробст, они пожаловались на пастора, говоря, что еще нигде не слыхано таких проповедей; кто-то кстати припомнил последнюю и передал ее пробсту.

— Что ж, это прекрасная проповедь, — удивился пробст. — Нужно только понимать, что он говорил уподоблениями: он сказал, что надо стремиться к свету, убегая тьмы и её дел; сказал об идущих по широкой и узкой стезе. В особенности заявление о вороной кобыле было превосходной аллегорией конца, ожидающего нас. Карман с дырой означает бедность проповедника, а заплатки — добровольные приношения от паствы.

— Это точно, последнее-то и мы поняли — видели, видели, куда он гнет! — воскликнули прихожане.

В заключение, пробст объявил, что у них такой славный и разумный пастор, что нельзя на него пожаловаться. Другого они так и не получили.

Но чем дальше, тем дела угольщика шли хуже, и прихожане пожаловались на него епископу. Много времени спустя, епископ отправился на ревизию. За день до его приезда угольщик тайком пробрался в церковь и подпилил кафедру, так что она еле держалась. Когда настала минута проповедовать в присутствии епископа, угольщик осторожно взобрался на кафедру и начал, по обыкновению, нести чушь; но вот он напрягся, ударил кулаками и воскликнул: «Аще есть здесь некто, умысливший злое, абие да покинет сию храмину; ибо будет днесь падение, ему же подобного не видано есть от создания мира!» и при этом загрохотал кулаками по кафедре. С треском полетели и кафедра, и проповедник, а прихожане бросились, друг через друга, вон из церкви, словно настало светопреставление.

Тогда епископ сказал: «Удивляюсь, как можно жаловаться на человека, обладающего таким даром слова и такой прозорливостью, что предузнает грядущие события». По его мнению, ему бы следовало быть по крайней мере пробстом; скоро оно так и вышло. Тут уж нечего было делать — пришлось с ним примириться.

Случилось, что у короля и королевы долго не было детей; наконец, королю сказали, что он в скором времени сделается отцом. Чтобы решить важный вопрос, кто родится — наследник-ли престола или только принцесса — в королевский замок собрали всех ученых королевства. Но никто ничего путного не мог сказать; тогда король с епископом вспомнили об угольщике и вытребовали его.

— Нет, ничего не знаю! — отвечал он, потому что и в самом деле довольно трудно отгадать, чего никто знать не может.

— Ладно, ладно, — сказал король. — Знаем мы тебя! На то ты мудрейший из мудрых, чтобы предсказывать будущее; а не скажешь — снимай рясу. Впрочем, это все пустяки — я сначала испытаю тебя.

Он взял самую большую серебряную кружку из всей своей посуды, сходил на берег моря и скоро вернулся, плотно прикрыв кружку крышкой.

— Если угадаешь, что в кружке, — сказал король, — то, разумеется, тебе нипочем сказать мне и о ребенке.

Угольщик ломал руки и жалобно причитал:

— Ах, бедняга, несчастнейшая тварь на земле, вот какая тебе награда за все твои труды! Ах, ты жалкий рак, все-то ты пятишься назад.

— Видишь, ведь знаешь же! — воскликнул король, вынимая из кружки большого рака.

Затем ввели угольщика в залу к королеве. Он взял стул и сел посреди залы, а королева ходила взад, и вперед.

— Нечего строить стойла для неродившегося теленка и нечего спорить об имени для будущего ребенка, — начал прорицать угольщик. — Но такой штуки я еще не видал: идет королева на меня — я почти уверен, что родится принц, а идет от меня — мне кажется, что будет принцесса.

Родились двойни: угольщик опять угадал!

За это он получил груды денег и стал первым лицом после короля. Вот оно куда пошло!

Перевод С. М. Макаровой

Редакция: Тимофей Ермолаев

Иллюстрации из издания: Норвежскія сказки П. Хр. Асбьернсена. Изданіе товарищества М. О. Вольфъ. 1885.

© Tim Stridmann