Случится ли со мною какая неприятность, посетит ли меня истинное горе — всегда предпринимаю продолжительную прогулку под открытым небом, что, как мне хорошо известно по опыту, лучший целитель сердечных ран. Не помню, какая случилась со мною невзгода, знаю только, что раз летом, несколько лет тому назад, взял я удочку и отправился по левому берегу Акерсельва, протекающего через Торскауг, Сандакер и Лилихаг, направляясь к месту его впадения в Маридальское озеро.
Свежий воздух, запах сена, аромат цветов и весёлое щебетанье птиц скоро оказали своё живительное действие, и моё грустное настроение стало проходить. Когда я дошёл до моста, находящегося у впадения реки в Маридальское озеро, солнце уже садилось за горы, окрашивая облака в блестящие цвета или по временам пронизывая их ярким лучом света и золотя вершины тёмного хвойного леса, который высится по ту сторону потока.
Бросив в речонку свой поплавок, я механически следил за ним глазами, вдыхая доносившийся до меня освежающий запах сосен, прислушиваясь к отдалённому грустному кукованию кукушки. Но вот в струях мелькнула золотистая рыбка, шнур удочки с шумом стал разматываться. Я придержал его, но тогда удочка моя согнулась чуть не кольцом — на крючок попалась форель фунта с три весом. Теперь уже не было времени мечтать; нужно было призвать всё своё присутствие духа, всю опытность рыболова, чтобы вытащить рыбу на берег. Течение было очень быстрое, форель сильна, а у меня не было с собою сетки, так что я порядком-таки повозился, пока не завёл рыбу в маленький заливчик и там уже благополучно вытащил прекрасную, покрытую пурпуровыми пятнами рыбу внушительной величины. Продолжая спускаться вниз по течению, я дошёл, наконец, до пильной мельницы и, взойдя на плотину для ловли сплавляемого леса, продолжал там своё уженье, но уже почти безуспешно. Ветер стих, стало темнеть; только на горизонте ещё оставалась полоса яблочно-зелёного цвета, слабо озарявшая пруд мельницы, зеркально-гладкую поверхность которого только и нарушал временами мой поплавок, производя при своём падении дрожащие расходящиеся круги.
Мальчик-подросток, стоявший подле меня на холме, посоветовал мне попробовать поудить на червяков и предложил накопать их целую кучу. Я последовал его совету и вскоре блестящий успех превзошёл все мои ожидания: с первого же раза я вытащил форель в несколько фунтов весом. Но счастье моё на плотине этим и ограничилось — поплавок оставался спокоен, а в тихой воде не заметно было ни одной рыбы, только изредка летучие мыши, сновавшие туда-сюда, гоняясь за насекомыми и схватывая их на поверхности воды, производили на ней дрожащие расходящиеся круги.
Как раз передо мною находилась пильная мельница, ярко освещённая пылающим очагом. Она была в полном ходу. Казалось, будто её колёса, пилы и рычаги приводились в движенье какой-нибудь сверхъестественной силой, потому что не видать было ни души.
Но вот показались на мельнице фигуры работников. Один из них торопливо подошёл с длинным багром к запруде и вытащил из неё большое бревно, приведя этим в колебание всю водяную поверхность. Другой человек подошёл в вытащенному бревну с топором, положил его, как следует, для пиления, обтесал с него кору и побросал её обратно в пруд. Пилы пилили, рычаги работали, мельница свистела, шипела, стонала, словно шло жесточайшее сражение духов ночи с гигантами, причём пилы служили им мечами.
С севера потянуло холодом, и я живо почувствовал при этом, что весь мокр и сильно устал.
Я решился войти на пильную мельницу и обогреться у огонька. Попросив всё ещё стоявшего подле меня мальчика донести мне туда корзинку с рыбой, я отправился через плотину, запруженную сплавным лесом, гладкие стволы которого двигались и погружались в воду при каждом моём шаге.
На мельнице у очага сидел старый седой старичок в красной шапке; разглядеть его прежде мешала мне труба мельницы.
На мою просьбу позволить мне отдохнуть и обогреться он сейчас же любезно подтащил к огню обрубок дерева и предложил мне сесть.
— Прекрасная рыба, — сказал старик, взвешивая мою добычу на руке, — это хайрузь! Пожалуй, фунта три вытянет! Вы её, должно быть, поймали здесь в пруду?
На мой утвердительный ответ старик, видимо бывший страстным рыболовом, разразился жалобами на то, как мало теперь становится рыбы из-за пильных мельниц; при этом он рассказал мне о своей прежней удачной ловле в этих водах, лет тридцать тому назад, когда он только что переселился сюда из Гудрунской долины.
— Рыба исчезает, — говорил он таким громким голосом, что я мог ясно слышать каждое его слово, несмотря на грохот мельницы, — теперь редко, когда попадается хайрузь или форель побольше этой, а пильных мельниц нарождается с каждым годом всё больше и больше. Можно ли удивляться тому, что рыба уходит из реки, если теперь стоит ей, бедной, только разок глотнуть водицы, чтобы иметь полон рот, набитый щепками и опилками пильной мельницы. Проклятые пильные мельницы, прости Господи! Хоть они и кормят меня и мою семью, а я всё же не могу не сердиться, вспоминая о том, какая тут до постройки их ловилась форель.
В это время пришёл мальчик с корзинкой рыбы. Шум и движенье мельницы видимо смущали его. Осторожно ступал он по дрожащим половицам, со страхом прислушиваясь к шуму воды и колёс под полом мельницы.
— Экое страшное место! — сказал он. — Хоть бы мне поскорее добраться целым и невредимым до дому!
— Разве ты не здешний? — спросил я его.
— Кто же ты такой и откуда? — спросил его старик-мельник.
— Ах, я из Альтштадта. Барин, живущий в Бреке, посылал меня к старосте с письмом, да только я так боюсь идти, темно! — сказал мальчик, всё время старавшийся держаться около меня.
— Стыдись! Этакой большой, а визжишь, как маленький, — сказал старик и тотчас прибавил в виде успокоения: — Скоро взойдёт месяц, да к тому же вот барин наверное охотно проводит тебя!
Я обещал мальчику проводить его до Беэрского моста и это видимо его успокоило.
В это время мельница остановилась, и двое работников принялись точить пилы, что производило ужасный, пронизывающий до мозга костей звук. Случается иногда в тихую погоду, что звук от точащихся пил на окрестных мельницах слышится в самом городе. Нервы трусливого мальчика видимо страдали от ужасного визга и скрипа.
— Ни за что на свете не остался бы я ночевать тут! — промолвил он, озираясь, точно ожидая, что вот-вот выскочит русалка или покажется в уголке мельницы домовой.
— А вот я сколько здесь ночей проводил, — сказал старик, — и ничего особенного ни разу не видал.
— Мне мать говорила не раз, что в таких мельницах всегда тьма духов и ведьм, — продолжал боязливо мальчик.
— Положим, со мною случалось, когда я, бывало, вздремну маленько, что кто-то спускал у меня воду или опять её останавливал… или же слышался шорох в колесе, но видать — я ничего не видывал! — сказал старик, пытливо взглянув на меня. — Да и не верят теперь ни во что больше, — прибавил он, — оттого духи и не являются больше. Умный уж больно да учёный народ теперь стал!
— Пожалуй, что ты и прав, — сказал я, желая лучше выманить у него какую-нибудь интересную легенду или сказку, чем пускаться в бесплодный спор с ним о глупости поверий и сказок. — И точно, люди теперь не верят больше в духов и ведьм, или вернее, стараются показать себя неверующими, а между тем в горах до сих пор ведьмы и духи посещают и морочат людей, портят их так же, как и в прежние времена. Да вот послушай-ка историю, — продолжал я, думая окончательно расположить старика к рассказам, — только не припомню, где она происходила. Видишь ли: у одного мельника мельница стояла на горном ручье, и в той мельнице поселился дух, да такой злой, что мельник ничего не мог с ним поделать: и пивом потчивал, и хлеба белого давал на Рождество, и чего-чего не делал; всякий раз, как начиналась работа, дух схватывал ось мельничного колеса и останавливал всю мельницу. Сообразив, наконец, что мельница не работает из-за проделок духа, пришёл раз вечером мельник на мельницу работать и принёс с собою большой горшок, полный смолы и дёгтю.
Разложив огонь на очаге и поставив на него принесённый горшок, мельник пустил мельницу в ход. Через несколько минут она остановилась, как всегда. Тогда мельник начал тыкать палкою вокруг оси мельничного колеса. Потыкав немного и видя, что это не помогает — не пугает духа, мельник отворил дверку, выходившую на жёлоб для воды и на мельничные колёса. Как раз в эту минуту дух, стоявший там, зевнул, да так славно, что верхняя челюсть его рта касалась до притолоки, а нижнею он дотрагивался до порога дверки. Мельник живо схватил с огня горшок с кипящими смолой и дёгтем и приготовился. «Что, брат, видал-ли ты когда-нибудь такую морду?» — сказал дух мельнику. «А пробовал-ли ты когда-нибудь так горячо состряпанное?» — отвечал тот, бросая ему в пасть горшок кипящей смолы и дёгтю. Дух страшно вскрикнул, и тотчас исчез. С той поры никто о нём не слыхал, а мельница стала отлично работать.
— Мать мне это рассказывала, — сказал мальчик, слушавший меня с величайшим вниманием, — и ещё она мне рассказывала про другой случай: как раз на одной мельнице было столько духов, что никто не был в состоянии молоть на ней муку. Там же жила одна бедная женщина. Раз ей было необходимо намолоть муки и она стала просить позволить намолоть её ночью. «Ну нет, — возразил мельник, — Боже тебя избави — и ты погибнешь, и мельницу погубишь!» Но женщина так просила, говоря, что у её детей нет ни одной горсточки муки, что ей, наконец, позволили молоть муку ночью. Придя туда, она развела огонь под стоявшим там горшком дёгтю, пустила мельницу и села вязать чулок у огня. Вдруг явилась какая-то девушка и говорит ей: «Добрый вечер!»
«Добрый вечер», — отвечала женщина, продолжая вязать. Девушка села к огню и начала разбрасывать огонь. Бедна женщина преспокойно снова сгребла его в кучу.
«Как тебя зовут?» — спросила девушка.
«Меня зовут Я сама», — отвечала женщина.
Девушка не спросила, отчего у ней такое странное имя, но несколько раз принималась разбрасывать огонь, так что, наконец, бедная женщина рассердилась и неожиданно облила ведьму кипящим дёгтем. Та с громким плачем бросилась вон из мельницы, крича: «Отец, отец, Я сама обварила руки и ноги!»
«Сама обварилась, сама и терпи», — послышался ответ в горе…
— Хорошо, что женщина нашлась, а то бы плохо ей пришлось! — заметил старик. — Она и сама бы сгорела, да и мельницу сожгла бы. Нечто подобное слышал я ещё, когда был дома. У одного мельника мельница горела два раза в самый день Троицы. Приближался опять Троицын день, а у мельника жил тогда портной и шил ему и жене его праздничное платье.
«Что-то будет с мельницей в эту Троицу, — сказал мельник портному, — как ты думаешь, сгорит она, как в прошлом году?»
«Не сгорит! — отвечал портной, — дай мне только ключ от неё и позволь её сторожить.»
Понравилось это мельнику. Вечером портной, взяв ключ отправился в только что отстроенную мельницу; сел на пол, нарисовал вокруг себя мелом круг, а по кругу написал «Отче наш» и смело стал ждать, хоть сам чёрт приходи!
В полночь двери распахнулись и влетело целое стадо чёрных кошек. Немного времени спустя, поставили кошки на очаг большой горшок, развели под ним огонь, и скоро в горшке закипело и зашипело, точно в нём была смола и дёготь.
«Ага, — сказал портной, — штука-то вот в чём!»
И едва он это вымолвил, как одна из кошек подскочила и протянула лапу, чтобы опрокинуть горшок.
«Берегись, кошка, обожжёшься!» — закричал портной.
«Берегись, кошка, обожжёшься, сказал мне портной», — закричала кошка другим кошкам, и они все бросились к кругу и начали скакать и плясать вкруг него, но вот опять та же кошка подскочила к горшку и опять протянула лапу.
«Берегись, кошка, обожжёшься!» — закричал опять портной.
«Берегись, кошка, обожжёшься, сказал мне портной», — закричала кошка другим кошкам; опять все они начали плясать и скакать, и опять та же кошка подскочила к горшку.
«Да берегись же, кошка!» — закричал портной и так её толкнул, что все кошки попадали, но скоро опять поднялись и принялись снова плясать.
Вот окружили они тот круг, в котором сидел портной, и начали вертеться всё быстрее и быстрее, так что у портного голова начала кружиться, и он как в тумане увидел, что одна из кошек старается его цапнуть. Он тогда выхватил нож и отрубил кошке лапу. В ту же минуту с визгом и криком все кошки бросились в двери и исчезли. Портной же спокойно улёгся в своём кругу спать и проспал чуть не до полудня. Проснувшись, запер он мельницу и отправился к мельнику в дом.
«Доброе утро», — сказал он мельнику. «Доброе утро», — отвечал тот с радостью, видя его живым, и пожал ему руку.
Портной протянул руку и мельничихе; она лежала на лавке со спрятанными под одеялом руками и была такая бледная, точно сильно хворала. Мельничиха протянула портному левую руку, а правую спрятала ещё глубже под одеяло…
Тут рассказывавший остановился и добавил затем в раздумье:
— Вот только забыл, что дальше было…
— Значит, мельничиха сама была ведьма? — спросил мальчик.
— Разумеется, — отвечал старик.
Дальше вести разговор было невозможно, так как мельница опять была пущена в ход.
Месяц взошёл, мы отдохнули и обсохли, я распрощался со стариком и пошёл вместе с мальчиком.
Мы шли по тропинке, извивавшейся у подножия Греффских гор по направлению к Греффе. Беловатый туман подымался от болот долины и тянулся над рекой. Над городом высилась своими башнями Акерхус, резко выделяясь на голубой дали моря, в которое далеко вдавался мыс. Небо было заволочено облаками, так что все предметы неясно обрисовывались в сумраке, только горные цепи Берумен и Афер резко выделялись тёмными массами, составляя как бы раму ландшафта, а вдали сверкал залив, залитый мягким лунным сияньем. Над лугами носился чудный аромат фиалок и других ночных цветов, но с болот и ручьёв тянуло холодом, заставлявшим меня по временам вздрагивать.
— У меня мороз по коже пробегает, — шепнул мне мой спутник. Струи холодного воздуха казались ему дыханьем духов, и он поминутно озирался, ожидая, что вот выскочит из того или другого куста ведьма или кошка с горящими как угли глазами.
Перевод С. М. Макаровой
Редакция: Тимофей Ермолаев
Иллюстрации из издания: Норвежскія сказки П. Хр. Асбьернсена. Изданіе товарищества М. О. Вольфъ. 1885.