Случится-ли со мною какая непріятность, посѣтитъ-ли меня истинное горе — всегда предпринимаю продолжительную прогулку подъ открытымъ небомъ, что, какъ мнѣ хорошо извѣстно по опыту, лучшій цѣлитель сердечныхъ ранъ. Не помню, какая случилась со мною невзгода, знаю только, что разъ лѣтомъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, взялъ я удочку и отправился по лѣвому берегу Акерсельва, протекающаго черезъ Торскаугъ, Сандакеръ и Лилихагъ, направляясь къ мѣсту его впаденья въ Маридальское озеро.
Свѣжій воздухъ, запахъ сѣна, ароматъ цвѣтовъ и веселое щебетанье птицъ скоро оказали свое живительное дѣйствіе и мое грустное настроеніе стало проходить. Когда я дошелъ до моста, находящагося у впаденья рѣки въ Маридальское озеро, солнце уже садилось за горы, окрашивая облака въ блестящіе цвѣта или по временамъ пронизывая ихъ яркимъ лучемъ свѣта и золотя вершины темнаго хвойнаго лѣса, который высится по ту сторону потока.
Бросивъ въ рѣченку свой поплавокъ, я механически слѣдилъ за нимъ глазами, вдыхая доносившійся до меня освѣжающій запахъ сосенъ, прислушиваясь къ отдаленному грустному кукованью кукушки. Но вотъ въ струяхъ мелькнула золотистая рыбка, шнуръ удочки съ шумомъ сталъ разматываться. Я придержалъ его, но тогда удочка моя согнулась чуть не кольцемъ, — на крючокъ попалась форель фунта съ три вѣсомъ. Теперь уже не было времени мечтать; нужно было призвать все свое присутствіе духа, всю опытность рыболова, чтобы вытащить рыбу на берегъ. Теченье было очень быстрое, форель сильна, а у меня не было съ собою сѣтки, такъ что я порядкомъ-таки повозился, пока не завелъ рыбу въ маленькій заливчикъ и тамъ уже благополучно вытащилъ прекрасную, покрытую пурпуровыми пятнами рыбу внушительной величины. Продолжая спускаться внизъ по теченью, я дошелъ, наконецъ, до пильной мельницы и, взойдя на плотину для ловли сплавляемаго лѣса, продолжалъ тамъ свое уженье, но уже почти безуспѣшно. Вѣтеръ стихъ, стало темнѣть; только на горизонтѣ еще оставалась полоса яблочно-зеленаго цвѣта, слабо озарявшая прудъ мельницы, зеркально-гладкую поверхность котораго только и нарушалъ временами мой поплавокъ, производя при своемъ паденьи дрожащіе расходящіеся круги.
Мальчикъ — подростокъ, стоявшій подлѣ меня на холмѣ, посовѣтовалъ мнѣ попробовать поудить на червяковъ и предложилъ накопать ихъ цѣлую кучу. Я послѣдовалъ его совѣту и вскорѣ блестящій успѣхъ превзошелъ всѣ мои ожиданья: съ перваго-же раза я вытащилъ форель въ нѣсколько фунтовъ вѣсомъ. Но счастье мое на плотинѣ этимъ и ограничилось — поплавокъ оставался спокоенъ, а въ тихой водѣ не замѣтно было ни одной рыбы, только изрѣдка летучія мыши, сновавшія туда и сюда, гоняясь за насѣкомыми и схватывая ихъ на поверхности воды, производили на ней дрожащіе расходящіеся круги.
Какъ разъ передо мною находилась пильная мельница, ярко освѣщенная пылающимъ очагомъ. Она была въ полномъ ходу. Казалось, будто ея колеса, пилы и рычаги приводились въ движенье какой-нибудь сверхъестественной силой, потому что не видать было ни души.
Но вотъ показались на мельницѣ фигуры работниковъ. Одинъ изъ нихъ торопливо подошелъ съ длиннымъ багромъ къ запрудѣ и вытащилъ изъ нея большое бревно, приведя этимъ въ колебанье всю водяную поверхность. Другой человѣкъ подошелъ въ вытащенному бревну съ топоромъ, положилъ его, какъ слѣдуетъ, для пиленья, обтесалъ съ него кору и побросалъ ее обратно въ прудъ. Пилы пилили, рычаги работали, мельница свистѣла, шипѣла, стонала, словно шло жесточайшее сраженье духовъ ночи съ гигантами, при чемъ пилы служили имъ мечами.
Съ сѣвера потянуло холодомъ и я живо почуствовалъ при этомъ, что весь мокръ и сильно усталъ.
Я рѣшился войти на пильную мельницу и обогрѣться у огонька. Попросивъ, все еще стоявшаго подлѣ меня, мальчика, донести мнѣ туда корзинку съ рыбой, я отправился черезъ плотину, запруженную сплавнымъ лѣсомъ, гладкіе стволы котораго двигались и погружались въ воду при каждомъ моемъ шагѣ.
На мельницѣ у очага сидѣлъ старый сѣдой старичекъ въ красной шапкѣ; разглядѣть его прежде мѣшала мнѣ труба мельницы.
На мою просьбу позволить мнѣ отдохнуть и обогрѣться — онъ сейчасъ же любезно подтащилъ къ огню обрубокъ дерева и предложилъ мнѣ сѣсть.
— Прекрасная рыба, — сказалъ старикъ, взвѣшивая мою добычу на рукѣ, — это хайрузь! Пожалуй фунта три вытянетъ! Вы ее, должно быть, поймали здѣсь въ пруду?
На мой утвердительный отвѣтъ старикъ, видимо бывшій страстнымъ рыболовомъ, разразился жалобами на то, какъ мало теперь становится рыбы изъ-за пильныхъ мельницъ; при этомъ онъ разсказалъ мнѣ о своей прежней удачной ловлѣ въ этихъ водахъ, лѣтъ тридцать тому назадъ, когда онъ только что переселился сюда изъ Гудрунской долины.
— Рыба исчезаетъ, — говорилъ онъ такимъ громкимъ голосомъ, что я могъ ясно слышать каждое его слово, несмотря на грохотъ мельницы, — теперь рѣдко, когда попадается хайрузь или форель побольше этой, а пильныхъ мельницъ нарождается съ каждымъ годомъ все больше и больше. Можно-ли удивляться тому, что рыба уходитъ изъ рѣки, если теперь стоитъ ей, бѣдной, только разокъ глотнуть водицы, чтобы имѣть полонъ ротъ, набитый щепками и опилками пильной мельницы. Проклятыя пильныя мельницы, прости Господи! — хоть онѣ и кормятъ меня и мою семью, а я все-же не могу не сердиться, вспоминая о томъ, какая тутъ до постройки ихъ ловилась форель.
Въ это время пришелъ мальчикъ съ корзинкой рыбы. Шумъ и движенье мельницы видимо смущали его. Осторожно ступалъ онъ по дрожащимъ половицамъ, со страхомъ прислушиваясь къ шуму воды и колесъ подъ поломъ мельницы.
— Экое страшное мѣсто! — сказалъ онъ. — Хоть-бы мнѣ поскорѣе добраться цѣлымъ и невредимымъ до дому!
— Развѣ ты не здѣшній? — спросилъ я его.
— Кто-же ты такой и откуда? — спросилъ его старикъ мельникъ.
— Ахъ, я изъ Альтштадта. — Баринъ, живущій въ Бреке, посылалъ меня къ старостѣ съ письмомъ, да только я такъ боюсь идти, темно! — сказалъ мальчикъ, все время старавшійся держаться около меня.
— Стыдись! Этакой большой, а визжишь, какъ маленькій, — сказалъ старикъ и тотчасъ прибавилъ въ видѣ успокоенья, — скоро взойдетъ мѣсяцъ, да къ тому-же вотъ баринъ навѣрное охотно проводитъ тебя!
Я обѣщалъ мальчику проводить его до Беэрскаго моста и это видимо его успокоило.
Въ это время мельница остановилась и двое работниковъ принялись точить пилы, что производило ужасный, пронизывающій до мозга костей, звукъ. Случается иногда въ тихую погоду, что звукъ отъ точащихся пилъ на окрестныхъ мельницахъ слышится въ самомъ городѣ. Нервы трусливаго мальчика видимо страдали отъ ужаснаго визга и скрипа.
— Ни за что на свѣтѣ не остался-бы я ночевать тутъ! — промолвилъ онъ, озираясь, точно ожидая, что вотъ, вотъ выскочитъ русалка или покажется въ уголкѣ мельницы домовой.
— А вотъ я сколько здѣсь ночей проводилъ, — сказалъ старикъ, — и ничего особеннаго ни разу не видалъ.
— Мнѣ мать говорила не разъ, что въ такихъ мельницахъ всегда тьма духовъ и вѣдьмъ, — продолжалъ боязливо мальчикъ.
— Положимъ, со мною случалось, когда я, бывало, вздремну маленько, что кто-то спускалъ у меня воду или опять ее останавливалъ… или-же слышался шорохъ въ колесѣ, но видать — я ничего не видывалъ! — сказалъ старикъ, пытливо взглянувъ на меня. — Да и не вѣрятъ теперь ни во что больше, — прибавилъ онъ, — оттого духи и не являются больше. Умный ужь больно, да ученый народъ теперь сталъ!
— Пожалуй, что ты и правъ, — сказалъ я, желая лучше выманить у него какую-нибудь интересную легенду или сказку, чѣмъ пускаться въ безплодный споръ съ нимъ о глупости повѣрій и сказокъ. — И точно, люди теперь не вѣрятъ больше въ духовъ и вѣдьмъ, или вѣрнѣе, стараются показать себя невѣрующими, а между тѣмъ въ горахъ до сихъ поръ вѣдьмы и духи посѣщаютъ и морочатъ людей, портятъ ихъ такъ-же, какъ и въ прежнія времена. Да вотъ послушай-ка исторію, — продолжалъ я, думая окончательно расположить старика къ разсказамъ, — только не припомню, гдѣ она происходила. Видишь-ли: у одного мельника мельница стояла на горномъ ручьѣ, и въ той мельницѣ поселился духъ, да такой злой, что мельникъ ничего не могъ съ нимъ подѣлать: и пивомъ подчивалъ, и хлѣба бѣлаго давалъ на Рождество, и чего-чего не дѣлалъ; всякій разъ, какъ начиналась работа, духъ схватывалъ ось мельничнаго колеса и останавливалъ всю мельницу. Сообразивъ, наконецъ, что мельница не работаетъ изъ-за продѣлокъ духа, пришелъ разъ вечеромъ мельникъ на мельницу работать и принесъ съ собою большой горшокъ, полный смолы и дегтю.
Разложивши огонь на очагѣ и поставивъ на него принесенный горшокъ, мельникъ пустилъ мельницу въ ходъ. Черезъ нѣсколько минутъ она остановилась, какъ всегда. Тогда мельникъ началъ тыкать палкою вокругъ оси мельничнаго колеса. Потыкавъ немного и видя, — что это не помогаетъ, — не пугаетъ духа, мельникъ отворилъ дверку, выходившую на жолобъ для воды и на мельничныя колеса. Какъ разъ въ эту минуту духъ, стоявшій тамъ зѣвнулъ, да такъ славно, что верхняя челюсть его рта касалась до притолки, а нижнею онъ дотрогивался до порога дверки. Мельникъ живо схватилъ съ огня горшокъ съ кипящими смолой и дегтемъ и приготовился.
«— Что, братъ, видалъ-ли ты когда-нибудь такую морду?» — сказалъ духъ мельнику.
«— А пробовалъ-ли ты когда-нибудь такъ горячо состряпанное?» — отвѣчалъ тотъ, бросая ему въ пасть горшокъ кипящей смолы и дегтю. Духъ страшно вскрикнулъ, и тотчасъ исчезъ. Съ той поры никто о немъ не слыхалъ, а мельница стала отлично работать.
— Мать мнѣ это разсказывала, — сказалъ мальчикъ, слушавшій меня съ величайшимъ вниманіемъ, — и еще она мнѣ разсказывала про другой случай, — какъ разъ на одной мельницѣ было столько духовъ, что никто не былъ въ состояніи молоть на ней муку. Тамъ-же жила одна бѣдная женщина. Разъ ей было необходимо намолоть муки и она стала просить позволить намолоть ее ночью. «— Ну нѣтъ, — возразилъ мельникъ, — Боже тебя избави — и ты погибнешь и мельницу погубишь!» Но женщина такъ просила, говоря, что у ея дѣтей нѣтъ ни одной горсточки муки, что ей, наконецъ, позволили молоть муку ночью. Пришедши туда, она развела огонь подъ стоявшимъ тамъ горшкомъ дегтю, пустила мельницу и сѣла вязать чулокъ у огня. Вдругъ явилась какая-то дѣвушка и говоритъ ей:
«— Добрый вечеръ!»
«— Добрый вечеръ,» — отвѣчала женщина, продолжая вязать. Дѣвушка сѣла къ огню и начала разбрасывать огонь. Бѣдна женщина препокойно снова сгребла его въ кучу.
«— Какъ тебя зовутъ?» — спросила дѣвушка.
«— Меня зовутъ: Я сама,» — отвѣчала женщина.
Дѣвушка не спросила, отчего у ней такое странное имя, но нѣсколько разъ принималась разбрасывать огонь, такъ что, наконецъ, бѣдная женщина разсердилась и неожиданно облила вѣдьму кипящимъ дегтемъ. Та съ громкимъ плачемъ бросилась вонъ изъ мельницы, крича:
«— Отецъ, отецъ — Я сама обварила руки и ноги!»
«— Сама обварилась, сама и терпи,» — послышался отвѣтъ въ горѣ…
— Хорошо, что женщина нашлась, а то-бы плохо ей пришлось! — замѣтилъ старикъ, — она и сама-бы сгорѣла, да и мельницу сожгла-бы. Нѣчто подобное слышалъ я еще, когда былъ дома. У одного мельника мельница горѣла два раза въ самый день Троицы. Приближался опять Троицынъ день, а у мельника жилъ тогда портной и шилъ ему и женѣ его праздничное платье.
«— Что-то будетъ съ мельницей въ эту Троицу, — сказалъ мельникъ портному, — какъ ты думаешь, сгоритъ она, какъ въ прошломъ году?»
«— Не сгоритъ! — отвѣчалъ портной, — дай мнѣ только ключъ отъ нея и позволь ее сторожить.»
Понравилось это мельнику. Вечеромъ портной, взявши ключъ отправился въ только что отстроенную мельницу; сѣлъ на полъ, нарисовалъ вокругъ себя мѣломъ кругъ, а по кругу написалъ «Отче нашъ» и смѣло сталъ ждать, хоть самъ чортъ приходи!
Въ полночь двери распахнулись и влетѣло цѣлое стадо черныхъ кошекъ. Немного времени спустя, поставили кошки на очагъ большой горшокъ, развели подъ нимъ огонь и скоро въ горшкѣ закипѣло и зашипѣло, точно въ немъ была смола и деготь.
«— Ага, — сказалъ портной, штука-то вотъ въ чемъ!»
И едва онъ это вымолвилъ, какъ одна изъ кошекъ подскочила и протянула лапу, чтобы опрокинуть горшокъ.
«— Берегись, кошка, обожжешься,» — закричалъ портной.
«— Берегись, кошка, обожжешься,» — сказалъ мнѣ портной, — закричала кошка другимъ кошкамъ и онѣ всѣ бросились къ кругу и начали скакать и плясать вкругъ него, — но вотъ опять та-же кошка подскочила къ горшку и опять протянула лапу.
«— Берегись, кошка, обожжешься!» — закричалъ опять портной.
«— Берегись, кошка, обожжешься!» — сказалъ мнѣ портной, — закричала кошка другимъ кошкамъ; опять всѣ онѣ начали плясать и скакать и опять та-же кошка подскочила къ горшку.
«— Да берегись-же, кошка!» — закричалъ портной и такъ ее толкнулъ, что всѣ кошки попадали, но скоро опять поднялись и принялись снова плясать.
Вотъ окружили онѣ тотъ кругъ, въ которомъ сидѣлъ портной, и начали вертѣться все быстрѣе и быстрѣе, такъ что у портнаго голова начала кружиться и онъ какъ въ туманѣ увидѣлъ, что одна изъ кошекъ старается его цапнуть. Онъ тогда выхватилъ ножъ и отрубилъ кошкѣ лапу. Въ ту-же минуту съ визгомъ и крикомъ всѣ кошки бросились въ двери и изчезли. Портной-же спокойно улегся въ своемъ кругу спать и проспалъ чуть не до полудня. Проснувшись, заперъ онъ мельницу и отправился къ мельнику въ домъ.
«— Доброе утро,» — сказалъ онъ мельнику. «— Доброе утро,» — отвѣчалъ тотъ съ радостью, видя его живымъ, — и пожалъ ему руку.
Портной протянулъ руку и мельничихѣ; она лежала на лавкѣ со спрятанными подъ одѣяломъ руками и была такая блѣдная, точно сильно хворала. Мельничиха протянула портному лѣвую руку, а правую спрятала еще глубже подъ одѣяло… Тутъ разсказывавшій остановился и добавилъ затѣмъ въ раздумьи.
— Вотъ только забылъ, что дальше было…
— Значитъ, мельничиха сама была вѣдьма? — спросилъ мальчикъ.
— Разумѣется, — отвѣчалъ старикъ.
Дальше вести разговоръ было невозможно, такъ какъ мельница опять была пущена въ ходъ.
Мѣсяцъ взошелъ, мы отдохнули и обсохли, я распрощался со старикомъ и пошелъ вмѣстѣ съ мальчикомъ.
Мы шли по тропинкѣ, извивавшейся у подножія Греффскихъ горъ по направленію къ Греффе. Бѣловатый туманъ подымался отъ болотъ долины и тянулся надъ рѣкой. Надъ городомъ высилась своими башнями Акерхусъ, рѣзко выдѣляясь на голубой дали моря, въ которое далеко вдавался мысъ. Небо было заволочено облаками, такъ что всѣ предметы неясно обрисовывались въ сумракѣ, только горныя цѣпи Беруменъ и Аферъ рѣзко выдѣлялись темными массами, составляя какъ-бы раму ландшафта, а вдали сверкалъ заливъ, залитый мягкимъ луннымъ сіяньемъ. Надъ лугами носился чудный ароматъ фіалокъ и другихъ ночныхъ цвѣтовъ, но съ болотъ и ручьевъ тянуло холодомъ, заставлявшимъ меня по временамъ вздрагивать.
— У меня морозъ по кожѣ пробѣгаетъ, — шепнулъ мнѣ мой спутникъ. Струи холоднаго воздуха казались ему дыханьемъ духовъ и онъ поминутно озирался, ожидая, что вотъ выскочитъ изъ того или другаго куста вѣдьма или кошка съ горящими, какъ уголья, глазами.
Переводъ С. М. Макаровой
Источник: Норвежскія сказки П. Хр. Асбьернсена. Изданіе товарищества М. О. Вольфъ. 1885.
OCR: Тимофей Ермолаев