Летняя ночь в Крог-вальде

Ложится туман над болотом глухим,
Лес сумрачно спит под покровом ночным…
И призраков очи из мрака глядят,
И дикие звуки нам кровь леденят,
Сменяясь молчаньем немым.

Гейер.

В один из вечеров под праздник, вскоре после Иванова дня, добрался я пешком до последней мызы в Серкетской долине. Мне тогда было четырнадцать лет. В то время я уже исколесил порядком большую дорогу между Христианией и Рингерике, ходить по ней приходилось мне и зимою, вот и вздумалось мне, для разнообразия, отправиться через Богштад в Лизе, а оттуда пройти в Керраден, в Аасе, вьючной тропинкой или прямо через северную часть Крог-вальдскаго леса.

Входя в мызу, я не встретил ни души: все двери её стояли настежь. Я обошел все комнаты, кухню и амбар, желая найти кого-нибудь, кто-бы дал мне напиться и кого я мог бы расспросить о дальнейшей дороге. Но в доме оставались лишь черная кошка, с удовольствием мурлыкавшая, сидя на очаге, да ослепительно белый петух, гордо расхаживавший в сенях и без умолку кричавший, словно желая сказать: «Тут я теперь старший!»

Ласточки бесстрашно резвились вокруг меня, щебетали и кружились в солнечным лучах. Привлеченные обилием насекомых вблизи леса, они налепили массу гнезд на амбаре и под кровельным желобом.

Утомленный длинной дорогой в жаркий день, я бросился на землю в тени дерновой стены, окружавшей двор, и лежал в полусне, пока не испугал меня дикий концерт: звонкий женский голос старался успокоить ласковыми словами и ругательствами хрюкающее свиное стадо.

Подойдя на звуки, я встретил седую босоногую женщину, наклонившуюся над корытом; а подле шумные твари кусались, толкались, терлись и выли от нетерпения и радости.

На мой вопрос относительно дороги она отвечала вопросом же, не подымаясь, а только повернув голову от своих любимцев:

— Откуда это вы?

Получив удовлетворительный ответ, она продолжала, поминутно прерывая речь обращениями к стаду:

— Так, так — вы, значит, учитесь у Рингерикскаго пастора?.. Тише вы, буяны!.. Дорога к Штубдалю в Аасе, вы говорите?.. Эй как тебя, что ж ты другим ничего не хочешь оставить, противная тварь! Цыц, смирно!.. Ну, так слушайте же: дорога идет через лес так-таки прямо к Керрадену.

Подобное описание лесной дороги в добрых две мили длиной показалось мне несколько поверхностным; я спросил, нельзя ли нанять мальчика в провожатые.

— Нет, этого никак нельзя! — отвечала женщина, отходя от свиного хлева. — У нас столько дела с сенокосом, что люди едва успевают поесть. Но дорога идет прямехонько через лес, и я вам ясно ее опишу, словно бы вы сами ее видели. Сначала вы идете все в гору, и дойдя до верху, у вас будет широкая прямая дорога до Хеггели-Альпа. Река все время остается влево, и если ее иногда не видно, то слышно. Близ Хеггели дорога действительно немного запутана, и кто не знает, не легко ее найдет. Но Хеггели-то уж вы найдете — он лежит при маленьком озере. Оттуда идите вдоль озера, покуда не будет дамба, вроде моста; дальше надо забирать влево и оставлять все дорожки вправо, и тогда попадете на широкую хорошую дорогу прямо в Штубдаль в Аасе.

Хотя и это объяснение было не вполне достаточно, особенно для меня, рискнувшего в первый раз свернуть с почтовой дороги, но я таки решился двинуться в путь.

Со склона горы, между елей и высоких сосен, по временам открывался вид на долину с её лиственными рощами и лугами, по которым змеилась узенькой серебряной лентой речка. Красные крестьянские домики так мило и истинно по-норвежски стояли на вершинах зеленых холмов; парни и девушки деятельно работали на сенокосе. Из некоторых труб вился легкий голубой дымок, ясно выделявшийся на темном фоне покрытых елями гор. Всюду царили мир и тишина, заставлявшие забывать о близости столицы. Когда я достиг вершины, раздались звуки охотничьего рога и веселый лай; все это многократно повторялось эхом, постепенно удалялось и, наконец, замерло вдали.

В лесу налево дико ревела река. Тропинка стала приближаться к ней, горные хребты сдвинулись и я шел несколько времени по дну глубокого, темного ущелья, большая часть которого примыкала к руслу реки. Потом дорога снова удалилась от воды, кружась из стороны в сторону и местами совсем исчезая. Она шла в гору, и когда я поднялся на маленькую возвышенность, среди сосновых стволов засверкала пара лесных озер; на берегу одного, на зеленом холме, виднелась пастушья хижина, позлащенная вечерним солнцем. В тени холма подымались высокие заросли папоротника. Наперстянка выставляла среди камней длинные колосья прелестных красных цветов; рядом ядовитый аконит еще выше подымал кудрявую голову, мрачно и сурово глядя на свою миловидную соседку, кивая в такт кукушке, словно желая сосчитать, сколько дней ему осталось жить. На зеленом скате у воды красовались черемуха и рябина в летнем цветочном наряде. Они наполняли воздух сильным освежающим благоуханием и грустно покачивали белыми цветами над отражением холма в темной воде, окруженной со всех сторон елями и скалами, обросшими мхом. В пастушьей хижине никого не было. Я долго и тщетно стучал в запертые двери, наконец, присел на камень, чтобы немного подождать, но никто не пришел. Наступил вечер; ждать более нельзя было; пришлось идти дальше. В лесу стало темней, но я без труда дошел до деревянной дамбы через речку, соединявшую два озера, и решил, что это здесь надо забирать влево. Перейдя дамбу, я нашел влево только плоские, гладкие, серые скалы — и ни следа дороги; по правую сторону шла сильно утоптанная тропинка. Исследовав несколько раз оба берега, я избрал дорожку на правой стороне воды, хотя это противоречило полученному мною наставлению. Вдоль темного озера тропинка была хороша и удобопроходима, но вдруг повернула, по моему соображению, как раз в обратную сторону от цели моего странствия и потерялась в глубине леса среди спутанной сети тропинок, проложенных скотом.

Несказанно утомившись этими тревожными поисками, бросился я на мягкий мох, чтобы отдохнуть минутку; но усталость пересилила страх лесной глуши, и я не знаю, когда заснул и как долго спал. Проснулся я от какого-то дикого крика, эхо которого долго еще звучало у меня в ушах. Вскочил я — в лесу все тихо, слышится нежное пенье малиновки и веселый бой дрозда. Эти знакомые звуки несколько меня ободрили. Небо было облачно и мрак в лесу сгустился. Прошел мелкий дождик, пробудивший новую жизнь в растительном мире и наполнивший воздух свежим смолистым запахом; но вместе с этим проснулись все ночные звуки леса. Среди вершин деревьев слышался то глухой металлический звук, вроде кваканья, то пронзительный свист. Вокруг меня послышалось такое жужжанье, словно сто прялок работало разом; к моему ужасу, звуки эти то раздавались у самого уха, то уходили вдаль; порой они прерывались диким криком, сопровождаемым хлопаньем крыльев, или далеким носовым зовом; затем наступала мгновенная тишина. Я был охвачен неописанным страхом и дрожал при каждом звуке. Между стволами было еще темнее — там все предметы казались сверхъестественными, и тысячи рук тянулись ко мне. В моей испуганной фантазии ожили все сказки детства и явились в окружавших меня образах: я видел лес наполненным привидениями, эльфами и насмешливыми карликами. Обезумев от страха, затаив дыхание, бросился я вперед, но при бегстве явились еще ужаснейшие видения, и меня хватали их цепкие руки. Вдруг послышались тяжелые шаги — кто-то медленно шел по трещавшим ветвям. Я увидел приближавшуюся темную массу, и два глаза засверкали, как раскаленные угли. Волос поднялся у меня на голове; я считал погибель мою неизбежной и бессознательно закричал, для собственного ободрения: «Ей, кто тут, как пройти в Штубдаль?!»

Глухой рев был мне ответом, и темная масса быстро удалилась с треском и шумом. Я долго стоял, прислушиваясь к тяжелым шагам, и шептал: «Будь посветлей, и если б у меня было ружье, получил бы ты, Мишка, пулю за то, что меня так напугал!» При этой детской угрозе исчезли мои страхи, и я спокойно пошел вперед по мягкому мху. Нигде не было ни следа тропинки. Между стволов скоро засветлело, и я вышел на обрыв берега большого озера, окруженного хвойным лесом, на противоположном берегу исчезавшим в ночном тумане. Пурпурное сияние на северо-западе отражалось в темной воде; в небе реяли дрожащим полетом летучие мыши и стрелой носились большие птицы, с кваканьем и свистом, так напугавшим меня. Я понял, что забрался на северо-восток, когда надо было идти на запад.

Раздумывая, остаться ли мне тут до восхода солнца или попробовать вернуться к мосту, я, к несказанной своей радости, заметил неподалеку блеск огня между деревьями и поспешно пошел на него; но скоро убедился, что огонь гораздо дальше, чем показалось мне сначала. С трудом пробравшись через лабиринт бурелома и взойдя на крутую возвышенность, я долго шел по редкому сосновому лесу, где деревья стояли рядами, как стройные колонны, и сухая почва звенела под ногами. Тут вился маленький ручеек, вокруг него теснились ольхи и ели, а на лужайке по ту сторону ручья пылал большой костер, бросавший красный свет далеко в лес. У огня сидела чёрная фигура, казавшаяся на светлом фоне почти сверхъестественной величины. Мне вдруг пришли на ум старые истории про разбойников в Крог-вальде, и одну минуту я был готов убежать. Но заметив у огня шалаш из ветвей, еще двух человек, сидевших близ него, и несколько топоров, воткнутых в пень подле сваленной сосны, я понял, что это просто дровосеки.

Старик говорил; это я заключил, видя, как двигались его губы. В руке он держал короткую трубку и по временам подносил ее ко рту, чтобы сильными затяжками поддерживать в ней огонь. Когда я приблизился, история кончилась или ее прервали, потому что старик, захватив трубкой горячего пепла, усиленно попыхивал. Он внимательно слушал, что говорил четвертый, только что подошедший человек, очевидно, из той же компании, потому что явился без шапки и на нем была длинная, полосатая, исландская куртка. Это был большой, рыжий, невзрачный парень, чем-то испуганный; в руке он держал ведро воды.

Старик обернулся, и огонь ударил ему в лицо полным светом; он оказался человеком небольшого роста, с длинным кривым носом. Голубая, с красной лентой, остроконечная шляпа едва сдерживала его лохматые, седые волосы. Короткая рингерикская фуфайка из темно-серой байки, с изношенной бархатной обшивкой, делала еще заметнее сутуловатость его спины.

Новоприбывший что-то рассказывал о медведях.

— И я этому поверю? — сказал старик. — Чего ему тут соваться? Что ты слышал треск, это верно; только это не медведь, потому что в чистом сосновом лесу ему нечего ломать и он не трещал бы. Мне сдается, ты просто напросто врешь, Петр! Правду говорят, сосновый лес и рыжие волоса не растут на доброй земле, — тихо прибавил он. — Будь еще это в Стигдале — я и Кнут, мы недавно слышали там медведя — но здесь? Нет, нет, нет, так близко к огню он не подходит. Ты просто струсил!

— Чёрт меня возьми, коли я не слышал, как он трещал, пробираясь по сосновому лесу, любезный Тор Лерберг, — обиженно возразил Петр.

— Ну, так это была белка, наверное, белка, любезнейший!

Тут я выступил вперед и сказал, что, вероятно, это меня они слышали; затем рассказал, как я заблудился и какого набрался страха. После этого я спросил, где я, и не может-ли один из них провести меня в Штубдаль; наконец, стал жаловаться на голод и усталость. Мое появление немало удивило компанию, что выразилось не в словах, а во внимании, с которым они меня слушали. Старик, Тор Лерберг, в особенности заинтересовался и, по привычке громко выражать свои мысли, вставлял отрывочные замечания в мой рассказ:

— Нет, нет, не так — надо было перейти через… да, через мост; вот она, где дорога-то в Штубдаль… он заблудился… молод еще — боится леса… а, это вальдшнеп… это козодой; оно странно звучит, ежели кто еще не слышал… так, так, кайра отвратительно кричит, особенно когда дождь идет… ага, его почуял медведь — мальчик пришелся бы ему по вкусу.

Я смело заявил: — Будь светло, будь я охотник, будь у меня заряженное ружье и умей я из него стрелять — медведь был бы убит наповал.

— Вот это так, ха, ха, ха! — громко засмеялся Тор Лерберг и другие с ним. — Это так, он наверно был бы убит наповал!

— Но покуда, дело вот в чем, — продолжал он, обращаясь ко мне. — Теперь вы близ Шторфлаатена; это самое большое озеро во всем лесу. Когда рассветет, мы уж как-нибудь отправим вас дальше — у нас есть лодка и, если перевести вас на тот берег, будет недалеко до Штубдаля. Теперь же надо отдохнуть и закусить… вот беда: у меня здесь только есть гороховый хлеб с прогоркшим салом, вы к этому не привыкли; впрочем, голод не тетка… Да, а не хотите ли свежей рыбки? Я и забыл, что наловил сегодня чудесных форелей — они там, в ручье.

Я с благодарностью принял предложение; он позвал младшего парня и приказал ему выбрать самую вкусную форель и зажарить ее на углях.

Скоро я с большим аппетитом принялся за ужин. Старик тем временем попросил одного из молодых людей рассказать, что случилось с его отцом на рубке.

— Это можно рассказать в двух словах, — начал плечистый парень с здоровым, смелым лицом, не старше двадцати лет. — Отец рубил лес в Аскмарке; вечером он уходил в хижину Хельги Мира, что стоит под горой, ближе к селению… ты, разумеется, знаешь Хельгу, Тор? Раз отец слишком долго проспал после обеда — уж такой-то глубокий сон напал на него, — когда он проснулся, солнце уже село за горы. А нужно было ему еще нарубить сажень-другую дров, и он продолжал работать. Сначала все шло ладно, и он так рубил, что щепки летели кругом. Становилось темнее и темнее. Отец собрался срубить еще одну молоденькую ель, но едва сделал первый удар — слетает топор с рукоятки. Долго искал он его и, наконец, нашел в болотистой яме. Вдруг отцу показалось, словно кто зовет его по имени; не понимая, кто б это мог быть, он решил, что ему просто послышалось. Начал снова он рубить — опять слетает топор. Поискав, нашел он его в прежней яме; но когда отец собрался подрубить дерево — как раз с северной стороны, из гор, раздался явственный голос: «Хальфор, Хальфор, рано ты являешься и поздно уходишь!»

«Когда, говорит, я это услышал, у меня подкосились ноги… Вытащив топор из ели, я как побегу — бежал до самой хижины Хельги».

— Эту историю мы слыхали, сказал Тор Лерберг. — А вот расскажи, как он попал на свадьбу в коровник близ Килебака.

— Ага, знаю! Дело было так, — неутомимо продолжал рассказчик. — В 1815 году, незадолго до Пасхи, отец жил на Оппенской ферме. Снег тогда еще не сошел. Вздумалось раз отцу пойти в лес на Хеллингенскую гору, против Аадальской дороги, нарубить немного дров. Нашел он там сухую сосну и принялся было рубить. Да едва только вонзил в нее топор — весь лес, что он видел вокруг, показался ему сухими соснами. Пока он стоял, протирая глаза и удивляясь, подъехал свадебный поезд на одиннадцати лошадях мышиного цвета.

«Что за люди, откуда и куда?» — спросил отец.

«Мы из Естхалла близь Ульснаббена, — отвечал один из поезжан, — едем в Фейенгоф на свадебный пир; вот тот из нас, что впереди — пастор; за ним поезжане; а я свекор. Ты можешь стать ко мне на запятки». Отец стал. Едут. Свекор и говорит моему отцу: «Не можешь ли ты сходить в Фейенгоф и всыпать две меры картофелю вот в эти мешки, пока мы вернемся домой?»

«Могу», — сказал отец, взял мешки и стал опять на запятки. Он хотел доехать только до места, откуда ему сподручнее было идти. Вот проезжают они мимо северного Киллебакена, где стоит старый коровник; но того — как не бывало, а на его месте стоит большое-пребольшое, славное здание. Из дверей вышло несколько человек им на встречу и стали всех угощать вином; поднесли и отцу. Но он сказал: «Спасибо, пить не стану; я в рабочем платье и вам не компания».

Тогда свекор сказал: «Отпустите старика! Возьмите лошадь и отвезите его». Так и сделали — посадили его в сани, запряженные лошадью мышиного цвета, и один из поезжан повез его. Доехав до маленькой долины, лежащей к северу от Оппенхагена — еще там, знаете, холм наносного песку — отец заметил, что сидит на бочке… глядь — и она вдруг исчезла. Только тогда отец пришел в себя; стал искать свой топор и нашел его все еще торчащим в сухой сосне. Он был так сбит с толку, что вернувшись домой не знал, сколько дней пробыл в лесу; а в действительности оставался там лишь с утра до вечера. Вот и все; и больше с ним ничего не было.

— Да, здесь в лесу бывают чудеса, — подхватил Тор Лерберг. — И я могу кой-что порассказать.

Лет десять или двенадцать тому назад был у меня угольный майдан1 в лесу близ Кампенхауга. Жил я там и зимой, держал двух лошадей и возил уголь на Берумерский железоделательный завод. Раз случилось мне запоздать на завод, встретив знакомых из Рингерике. Поболтали мы промеж себя, разумеется выпили при этом, и я попал на свой майдан только к десяти часам вечера. Было ужасно темно. Зажег я огня, чтобы нагрузить уголь в мешки. А нагрузиться надо было с вечера — в три часа утра приходилось снова отправляться на завод, чтобы вернуться домой засветло. Когда огонь разгорелся, стал я накладывать уголь в мешки. Повернулся к огню и хочу взять еще бремя угля; вдруг прилетела целая охапка снега и засыпала костер, так что он затрещал и погас. Я и думаю: «Ах, чёрт подери, должно быть, леший сердится, что я так поздно его тревожу!» — высек огня и снова разжег костер. Гляжу — лопата не желает ссыпать уголь в короб, больше половины высыпалось назад. С грехом пополам окончил я нагрузку и хочу хорошенько завязать мешки, а надо вам сказать, я еще утром наделал свежих ивовых виц — и вдруг, чёрт возьми, они стали рваться одна за другой, свежие вицы-то! Скрутил я новых ивовых прутьев и таки завязал угли. Потом задал лошадям корму на ночь, вполз в хижину и лег спать. И ты думаешь, я проснулся в три часа? Как бы не так! Проснулся я не раньше солнечного восхода. Голова трещала, и во всем теле были усталость и тягость. Закусил я немного и пошел покормить лошадей, но оба стойла оказались пустехоньки, а лошадки тю-тю! Тут уж я рассердился и принялся отчаянно ругаться — досталось и лешему, и его матушке; а затем отправился по следу. Ночью выпал свежий снежок, и след был как печатный: лошади не пошли ни на завод, ни в долину, а направились к северу; рядом со следами копыт шли оттиски двух широких коротких ступней. Я прошел за ними с полмили по совершенно непроезженной местности; потом следы разделились — одна лошадь пошла на восток, а другая на запад, и следы человеческих ног исчезли. Я сначала отправился за одной и, пройдя около трех четвертей мили, наконец, увидел ее — она стояла и ржала. Отвел ее к хижине, привязал и накормил, а потом пошел за другой, за Буланкой. Когда привел ее на майдан, был уже полдень. Поберег я лошадей и не заставил их тащиться в тот же день на завод. С тех нор дал себе зарок не тревожить работой ночью лешего. Однако, как не зарекайся, от напасти не уйдешь. На следующий год, поздно осенью и в самую худшую дождливую пору, случилось мне быть в Христиании. Было уже много позже полудня, когда я выехал из города; хотелось попасть домой непременно к ночи, вот я и поехал, свернул с Серкедальской дороги у Бокштада и направился прямо через лес. Это, как вам хорошо известно, самая короткая дорога к Аасфьердингу.

Дул резкий и холодный ветер, и уже смеркалось, когда я въезжал в лес. Миновав маленький мост у Хеггели, увидел я человека, шедшего прямо на меня. Он был небольшого роста, но страшно толст — косая сажень в плечах, с кулачищами по полпуда. Держа в одной руке кожаный мешок, он тихонько крался вперед. Когда я приблизился, его глаза (величиной с тарелку) засверкали, как угли, а волосы и борода встали дыбом. Я испугался и принялся через силу молиться; но едва дошел до слов: «во имя Иисуса Христа, аминь!» — призрак провалился сквозь землю. Бормоча псалом, я поехал дальше; вдруг на склоне горы снова появляется этот негодяй и опять крадется ко мне; его волосы, борода и глаза сыпали искры. Я тотчас зашептал Отче Наш; когда дошел до прошения — «и избави нас от лукавого», он снова исчез. Не проехал я и четверти мили — опять встречаю жирного бездельника на одном мостике. Тут уж у него буквально сыпались молнии из глаз, волос и бороды, и он тряс мешок, откуда с ужасным треском вылетали синие, желтые и красные огненные языки. Я, наконец, рассердился. «Эй ты, проклятый оборотень, марш сейчас же в ад на вечную муку!» — закричал я, и он мгновенно исчез. Еду дальше, а мне все кажется, что за мной кто-то гонится, и я ужасно боялся, как бы снова не встретить мне старого оборотня.

В Левли, куда я приехал, жил один мой знакомый, занимался он рубкой леса. Я постучался к нему и просил позволения остаться до рассвета. Что же вы думаете, меня пустили? Петр ответил, что я могу прекрасно ехать до рассвета, как все люди, и потому нечего мне тут ночевать. Как я ни упрашивал, ничего не мог поделать. Должно быть, страшный старик побывал и здесь, отучив Петра отворять дверь по ночам; пришлось ехать дальше. Чтоб ободрить себя я начал петь, так что эхо вторило с горных хребтов, и продолжал это до самого Штубдаля, где добился ночлега, хотя ночь была на исходе».

Все это Тор Лерберг рассказывал медленно и выразительно, часто повторяя отдельные слова и эпизоды, и прибавляя массу ненужных пояснений для слушателей. Вообще, он прибегал к подобным пояснениям, аккуратно после каждого усилия поддержать огонь в своей потухающей трубке; это так меня смешило, что его рассказы далеко не произвели на меня впечатления, какого можно было ожидать после того, что я сам пережил.

Во время рассказа старого дровосека из шалаша появился еще человек, очевидно, спавший там. Он удивительно подходил к моему представлению о лесовике: маленький, сухощавый, с криво поставленной головой, красными глазами и носом вроде клюва попугая. Рот у него кривился, точно он все собирался плюнуть кому нибудь в лицо. Физиономия его поминутно двигалась, сильно выдающаяся нижняя губа строила гримасы, и он кивал головой на один бок, словно бил такт к рассказу Лерберга. Когда же он открыл рот и заговорил, все сверхъестественное в его фигуре исчезло — осталась простая карикатура.

Он прищелкивал языком, шепелявил и еще усерднее кивал головой. В его рассказе царили такая путаница всех понятий, такое смешение чисел, весов и мер, такие постоянные оговорки, что для непривычного слушателя сначала было очень трудно его понять. Притом, он говорил местным наречием, чрезвычайно быстро, хотя и заикался.

— Ты, конечно, считаешь нас дьявольски глупыми, если воображаешь, что мы не принимаем всего этого за вранье и бабьи сказки? — начал чудак.

— Разумеется, я именно это и воображаю, — усмехнулся Тор Лерберг.

— Не понимаю, как ты можешь уверять, что сам что-то такое видел… Ведь ты не глупый человек, хотя брешешь лучше моей вороной кобылы, — продолжал мой лесовик.

Окружающие засмеялись, но Тор, по-видимому, отлично знакомый с его странностями, спокойно навел рассказчика на иную тему, спросив:

— А кстати, жива ли еще та славная кобылка, которую ты получил за женой в приданое?

— Что вздор спрашиваешь, чёрт тебя бы побрал, разве беззубый конь может жить? Давно уж пал от старости. А славный конек был.

— Еще бы! — заметил Лерберг при общем смехе. — Не на ней ли ты ездил в Бранэс, на Берюмерский завод за большой печной плитой? Расскажи-ка нам об этом.

— Что же, расскажу, — сказал чудак, захватил горячего пепла только что набитой трубкой, и начал:

— Когда я женился, у меня была славная лошадка, и я вздумал съездить на ней в Бранэс. А я обещал моей жене новое платье подарить. Ты знаешь, Тор, мою жену, она отличная баба, а какая мастерица хлебы печь! Она перепекла весь овес, что из Бранэса привез; пекла по 15, по 16 и по 20 хлебов, ежедневно, напекла до семи ворохов; когда же стали считать, пришлось на неделю сотен пять. За такое уменье печь хлебы, я обещал ей купить платье, еще когда начинал к ней свататься. Итак, я купил материи на платье да еще всякой всячины, так что навьючил на кобылку девяносто фунтов груза, а потом поехал на Бэрюмерский завод и купил плиту, мерой в пять четвертей по краю, и в толщину столько же, сколько в ширину, как оно и полагается плите. Оттуда поехал дальше через все Йонсрудерские холмы, кобылка знай бежит да бежит себе. И вот, приехал я к Ола в Гален; это такой удивительно хороший человек, а жена его еще лучше. Я стал привязывать коня к возу, как оно и следует путнику. Вышел Ола: «Не делай этого! А ты возьми его лошадь в стойло!» — говорит он работнику. Вошел я в кухню, подошел к очагу и стал греться, так как и следует путнику.

«Нет, пойдем в комнату», — говорит мне Ола. И вот, вошел я в комнату и сел к печке. Тут является его жена с тарелкой: на каждой стороне тарелки лежит по толстому бутерброду, а посредине стоит стакан водки. Я выпил водку и съел один бутерброд.

«Кушай и другой», — говорит хозяйка.

А Ола говорит ей: «Принеси нам выпить чего-нибудь горяченького!»

Жена тотчас принесла чаю с водкой, такого крепкого, что мне ударило в голову. Собрался ехать дальше. «Нет, — говорит Ола, — оставайся обедать». Я остался и, надо вам признаться, все думал, что такое будет за обедом. Вдруг хозяйка вносит поросенка, зажаренного так-таки со шкурой и щетиной. Потом принесла две большие бутылки водки, поставила их на стол и села прямо против меня, а не против мужа, как, натурально, следует жене. И начала она кромсать и резать; вдруг нож выскользнул у ней из руки и один кусок упал на пол.

«Возьми себе, Ола», — говорит жена.

«Позвольте, я возьму», — говорю я, как оно и следовало гостю.

Съели мы жаркое и все прочее, а потом принялись попивать водочку да водочку. Ола стало нехорошо, а я — все ничего; и покуда ему было нехорошо, я ел да ел. Я все держался, хоть мне и не совсем было хорошо, а Ола и есть-то уж не мог. Так-то поев, как следует, поблагодарил хозяев и поехал я с тяжелой поклажей из Галена прямо в Скаруд и еще дальше через скарудерский холм, а кобылка моя бежит да бежит.


1 Майдан — место, где выжигают уголь. — Прим. перев.

Перевод С. М. Макаровой

Редакция: Тимофей Ермолаев

Иллюстрации из издания: Норвежскія сказки П. Хр. Асбьернсена. Изданіе товарищества М. О. Вольфъ. 1885.

© Tim Stridmann