Arakots-Jón

Аракотский Йоун

Jón hét maður og var Ófeigsson; hann bjó í Arakoti á Skeiðum og var ekki haldinn frómur. Þuríður hét kona hans. Jón hét son þeirra. Einu sinni þegar Jón bóndi kom úr veri kom hann að Hjálmholti til Brynjólfs sýslumanns.1 Sýslumaður sagði við Jón: „Það hefir verið stolið í Arakoti í vetur.“ „Já,“ segir Jón, „það var líkara að Þuríður yrði fyrr þjófur en ég.“ „Eftir á að hyggja,“ segir sýslumaður, „það var áður en þú fórst.“ Jón þrætti þess og skildu þeir svo.

Одного человека звали Йоун Офейгссон1; он жил в Аракоте в Скейде и не слыл честным. Его жена звалась Тюрид2. Их сына звали Йоуном3. Однажды по пути из рыбацкого местечка бонд Йоун зашёл в Хьяльмхольт к сислюманну Бриньоульву4. Сислюманн сказал Йоуну:

— Этой зимой в Аракоте случилась кража.

— Да, — отвечает Йоун, — куда вероятнее, что Тюрид стала воровкой раньше моего.

— Следует обратить внимание, — говорит сислюманн, — это было перед тем, как ты уехал.

Йоун стал спорить с этим, и на том они расстались.

Jón Jónsson var snemma latur og kargur og kom sér illa. Faðir hans kvað þetta um hann:

Йоун Йоунссон рано сделался ленив и упрям, и его недолюбливали. Вот, что его отец сочинил о нём:

Þegar hann (Jón Jónsson) var vaxinn, kynntist hann að þjófnaði og eitt vor fyrir sumarmál hvarf hann, og vissi enginn hvað af honum varð.

Когда он (Йоун Йоунссон) вырос, он приучился к воровству; одной весной перед началом лета он исчез, и никто не знал, что с ним сталось.

Guðrún hét ekkja ein fátæk; hún bjó í koti fram undir Eyrarbakka alein. Grannkona hennar bauð henni að finna sig fyrir sumardaginn fyrsta og þá hún það og fór að finna hana miðvikudaginn og var burtu nóttina. Á sumardagsmorguninn fyrsta kom hún heim, og var þá kotið uppbrotið og úr því stolið öllu fémætu; var það helzt fatnaður. Um sömu mundir kom maður fram í Ölvesi. Sá nefndist Þorlákur Jónsson. Hann hafði fatnað til sölu. Hann kom að einum bæ þar. Bóndinn þar lá veikur. Kona hans og dóttir voru þar og ekki fleiri. Þar settist Þorlákur að og var bónda það nauðugt, en þær mæðgur urðu fegnar honum, því hann gegndi fénaðinum fyrir þær. Hann bað þær að umbreyta fatnaðinum og það gjörðu þær. Nú komst bóndi á fætur og fréttist að þar væri ókunnugur maður, sem vildi selja fatnað. Fréttist líka hvarf Arakots-Jóns og stuldurinn frá Guðrúnu. Komst mikið kvis á þetta allt. Þá hvarf Þorlákur burt, en fatnaðurinn varð eftir. Var hann sýndur Guðrúnu. Þekkti hún sumt, en ekki allt sem ekki var von, þar því var umbreytt. Hún fekk það sem hún þekkti, en vantaði þó mikið.

Одну бедную вдову звали Гвюдрун; она жила одна в хижине под Эйрарбакки. Соседка пригласила её к себе в гости перед первым днём лета5, та приняла приглашение и отправилась навестить её в среду, и ночью её дома не было. Утром на первый день лета она вернулась домой, и хижина оказалась тогда взломана, а всё ценное из неё украдено; по большей части то были платья. В это же время в Эльвесе появился человек. Он назвался Торлауком Йоунссоном. У него имелись платья на продажу. Он пришёл там на один хутор. Бонд там лежал больной. Там находились его жена и дочь, а больше никого. Торлаук поселился там, и это было против воли бонда, однако мать с дочерью привечали его, потому что он ухаживал за скотом вместо них. Он попросил их переделать платья, и они это исполнили. Теперь бонд встал на ноги, и разошлись вести, что там находится незнакомый человек, который желает продать платья. Также стало известно об исчезновении Аракотского Йоуна и краже у Гвюдрун. Об этом пошло много слухов. Тогда Торлаук исчез, а платья остались. Их показали Гвюдрун. Кое-что она узнала, но не всё, чего и не следовало ожидать, ведь их переделали. Она получила то, что опознала, но всё же многого не досчиталась.

Narfi hét maður. Hann bjó í Stíflisdal (eða Stardal), einrænn og fályndur. Ekkert fólk var hjá honum nema bústýra hans er hét Úlfdís. Hún átti sveit í Grímsnesi. Þangað kom um vorið maður sem nefndist Þorlákur Jónsson. Hann komst í kærleik við Narfa og tjáði oft fyrir honum hvað ónýt bústýra hans væri, sagðist geta útvegað honum duglegri kvenmann ef hann léti þessa fara til sinnar sveitar. Svo fór að Þorlákur réði þessu og fór með hana austur í Grímsnes. Á leiðinni tók hann af henni það sem hún átti í silfri, og hótaði að drepa hana ef hún lofaði ekki að þegja um það. Hún lofaði því, en sagði þó frá því seinna. Þorlákur fór suður aftur. Nokkru seinna komu menn að Stíflisdal. Þeir fundu Narfa hálsskorinn í smiðju sinni og burt var margt fémætt. Nú voru menn sendir í allar áttir að leita Þorláks og fannst hann ekki. Leitarmenn komu á einn bæ í Borgarfjarðarsýslu (á Hvítársíðu?). Þeir spurðu að Þorláki. Bóndi sagði þar hefði komið maður fyrir stuttu, Þorlákur að nafni, og beðizt gistingar og sagðist hann hafa lofað honum að vera, en um nóttina sagðist hann hafa heyrt skurk í skemmu sinni og sagðist hafa farið á fætur [að] forvitnast hvað um væri að vera. Hefði gesturinn þá verið kominn þangað og farinn að stela. Hann sagðist hafa tekið hann og dregið hann út, skipað honum að lesa faðirvor og hefði hann gjört það. Síðan sagðist hann hafa drepið hann og grafið hann tuttugu páltorfur ofan í jörðu fyrir utan tún. Menn þökkuðu honum og var þá hætt leitinni. Hér af er kominn málshátturinn: „Þetta var (er) fallegur Þorlákur.“ Og þóttust allir vita að Arakots-Jón hefði verið þetta allt saman og söknuðu menn hans lítið.

Одного человека звали Нарви6. Он жил в Стиблисдале (или Стардале), нелюдимый и себе на уме. Домочадцев у него не было кроме экономки по имени Ульвдис7. Она была из общины Гримснеса. Весной туда пришёл человек, который назвался Торлауком Йоунссоном. Он вошёл в милость у Нарви и часто показывал ему, как бесполезна его экономка, говоря, что может достать для него более способную женщину, если он прикажет этой уехать в свою общину. Вышло так, что Торлаук добился этого и отправился вместе с нею на восток в Гримснес. По дороге он отобрал то, что у неё имелось из серебра, и пригрозил убить её, если она не пообещает молчать. Она дала такое обещание, но позже всё-таки рассказала об этом. Торлаук вернулся на юг. Немного позже в Стиблисдаль приехали люди. Они обнаружили Нарви в его кузнице с перерезанным горлом, и множество ценностей отсутствовало. Теперь во все стороны разослали людей, чтобы отыскать Торлаука, однако он не нашёлся. Люди пришли на один хутор в Боргарфьярдарсисле (в Хвитаурсиде?). Они спросили о Торлауке. Бонд сказал, что недавно туда приходил мужчина по имени Торлаук и попросился на ночлег, и он, мол, позволил ему остаться, а ночью, дескать, услышал шум в своей кладовой и встал на ноги, чтобы разузнать, в чём дело. А это гость пришёл туда и занимался кражей. Он сказал, что схватил его, вытащил наружу и приказал ему прочитать «Отче наш», и тот это сделал. Затем, по его словам, он убил его и закопал на двадцать штыков в землю за туном. Люди поблагодарили его, и тогда поиски прекратились. Отсюда пошла поговорка: «Это (был) красавец Торлаук». И все догадались, что всё это был Аракотский Йоун, и люди мало тосковали по нему.

Nú liðu tuttugu ár eða þar um bil. Þá var það eitt vor að maður kom að Skriðufelli, efsta bæ í Gnúpverjahreppi. Sá nefndist Þorsteinn Jónsson, sagðist vera að norðan og vera að betla og bar sig vesallega. Guðrún Þorláksdóttir hét húsfreyja á Skriðufelli, skörungur mikill og gestrisin. Hún var heima og hjá henni tvær vinnukonur. Guðrún veitti gestinum beina og var hann þar um nóttina. Um morguninn talaði Guðrún um að fara nokkuð frá bænum og gekk hún út. Þá skipti gesturinn skapsmunum og heimtaði af vinnukonum skóleður og ýmislegt annað er hann þóttist þurfa. Þær létust ekki hafa það til. Hann hrakyrti þær og hótaði þeim illu. Þá kom Guðrún inn og hafði hún verið í dyrunum og heyrt til hans. Hún varð reið og rak hann burt og fór hann fram í sveit, og hvar sem hann kom nefndist hann Þorsteinn. Á Skaftholti bjó þá Gísli Sigurðsson, mikill maður og ekki við alþýðuskap í sumum hlutum. Þorsteinn kom þar og var spurður að heiti. Hann sagði hið sama og hann var vanur. Gísli heyrði þetta, en þekkti manninn og gall við og sagði: „Ætli þú heitir ekki Þorsteinn! Ég þekki þá engan mann rétt ef þú ert ekki Arakots-Jón, eða ertu afturgenginn? Það var sagt þú hefðir verið grafinn tuttugu páltorfur ofan í jörðu fyrir tuttugu árum.“ Jón svaraði öngvu og fór burt. Hann kom suður á Skeið til skyldmenna sinna og leyndi ekki lengur nafni sínu, en engum manni sagði hann hvar hann hefði verið, enda var ekki gerður rekstur að því. Illa kom hann sér enn og vildi enginn hafa með hann. Hélt hann áfram að flakka og komst fram í Flóa, stal þar sauð og varð uppvís og settur í tukthúsið. Seinna var tukthúsið aftekið og hvur tukthúslimur settur á sína sveit. Jón átti fæðingarhrepp á Skeiðum og kviðu Skeiðamenn mjög við komu hans. Fám dögum áður en fara skyldi úr tukthúsinu, fekk Jón einn dag undarlegt sjúkdómskast svo menn hugðu honum valla líf. Þegar af honum leið lá hann í dái um stund og raknaði síðan við. Menn spurðu hann hvurt hann vissi orsök til þessa tilfellis. „Ekki kom mér þetta óvart,“ sagði hann, „en fá mun ég annað kastið á morgun og mun það verða meira.“ Og svo varð. Kvaldist hann þá ógurlega. Þegar honum var batnað töluðu menn enn um þetta við hann. Þá sagði hann: „Þriðja kastið mun ég fá á morgun, og mun það verða mest og ef ég afber það mun ég verða gamall maður.“ Ekki sagði hann frá orsökinni til þessara kasta. Þriðja daginn fekk hann þriðja kastið. Það var miklu óttalegast og lauk svo að Jón lézt og fekk kvalafullan dauða. Skeiðamenn urðu fegnir dauða hans. Það höfðu allir fyrir satt að Þorlákur hefði verið Arakots-Jón og hefði drepið Narfa, en borgfirzki bóndinn hefði skotið honum undan og logið á sig drápi hans, og mundi Jón síðan hafa flakkað um allt land og gefið sér ýmisleg nöfn.

Вот прошло двадцать или около того лет. Тогда случилось одной весной, что в Скридюфетль, самый верхний хутор в Гнупверьяхреппе, пришёл человек. Он назвался Торстейном Йоунссоном, сказал, что он с севера, живёт попрошайничеством, и вёл себя, как убогий. Хозяйку в Скридюфетле звали Гвюдрун Торлауксдоуттир8, она была женщина выдающаяся и гостеприимная. Она находилась дома, и с нею две работницы. Гвюдрун радушно встретила гостя, и он остался там на ночь. Утром Гвюдрун заговорила о том, что отойдёт недалеко от хутора, и вышла. Тогда гость переменил свой нрав и потребовал у работниц сапожную кожу и разные другие вещи, в которых он якобы нуждался. Они притворились, будто ничего из этого нет. Он выбранил их и стал угрожать им худом. Тут в дом вошла Гвюдрун, она стояла в дверях и слышала его. Она разозлилась и прогнала его прочь, а он отправился дальше в населённые места, и куда бы ни приходил, всюду назывался Торстейном. Тогда в Скафтхольте жил Гисли Сигюрдссон9, человек большой и надменный в некоторых отношениях. Торстейн пришёл туда, и его спросили об имени. Он сказал то же, что и обычно. Гисли услыхал это, однако узнал того человека, воскликнул и сказал:

— Думаю, тебя зовут не Торстейн! Я никого верно не узнаю, если ты не Аракотский Йоун, или ты воскрес из мёртвых? Говорили, будто двадцать лет назад тебя закопали на двадцать штыков в землю.

Йоун ничего не ответил и ушёл. Он пришёл на юг в Скейд к своим родственникам и больше не скрывал своего имени, но никому не говорил, где он побывал, да об этом и не было разговоров. Его всё ещё недолюбливали, и никому не хотелось иметь с ним дела. Он продолжил бродяжничать и пришёл во Флоуи, украл там овцу, был признан виновным и посажен в тюрьму. Позже та тюрьма была упразднена, и всякого тюремного плута перевели в свою округу. Йоун родился в хреппе Скейд, и жители Скейда очень опасались его возвращения. За несколько дней до того, как пора было покидать тюрьму, у Йоуна однажды случился припадок странной болезни, так что люди думали, что он вряд ли выживет. Придя в себя, он некоторое время пролежал в обмороке, и затем снова проснулся. Люди спросили, знает ли он, в чём причина этого происшествия.

— Это меня не удивило, — ответил он, — утром у меня, наверное, случится второй припадок, и он будет ещё сильнее.

Так и произошло. Он тогда страшно мучился. Когда ему полегчало, люди вновь заговорили с ним об этом. Тогда он сказал:

— Утром у меня случится третий припадок, он будет самым сильным, и если я его вынесу, то смогу состариться.

О причине этих припадков он не рассказал. На третий день у него случился третий припадок. Он был намного ужаснее, и кончилось тем, что Йоун испустил дух, и смерть его была мучительной. Жители Скейда обрадовались его смерти. Все считали за правду, что Торлауком был Аракотский Йоун, и это он убил Нарви, а бонд из Боргарфьёрда помог ему сбежать, приписав себе его убийство, с тех пор Йоун, должно быть, бродяжничал по всей стране и давал себе разные имена.