Все шло хорошо. Не успел я попрощаться с мальчиком, проводившим меня до дороги, как вдали показался автобус. Машина с шумом и треском поднималась по гористой дороге, оставляя за собой светло-бурый вихрь дыма, омрачавший мирное золотистое солнечное сияние, в котором покоилась долина. Я поднял руку, остановил автобус, переговорил с шофером, и он тут же, вручив мне билет, принял мой багаж. В последний раз я взглянул на долину, поросшую вереском и теперь пламеневшую всеми осенними красками. Воспоминания нахлынули на меня. Все лето я прожил в этой долине и немало светлых ночей проводил без сна, но, закончив свою работу, по правде ска-зать, немного затосковал: меня потянуло домой, в Рейкьявик. Путешествие в автобусе не особенно привлекало меня. Никогда эти поездки не доставляли мне удовольствия. Чтобы избежать обычных дорожных разговоров или хорового пения, я всегда старался устроиться где-нибудь на задних местах. Разговоры в автобусе иногда бывают занимательны, но избави меня боже от пения пассажиров! Как правило, сначала поют про влюбленных в землянке, затем о человеке на белом коне, потом заводят песню о девушке, как она прощалась с женихом, уходившим в плаванье, да как она с трепетом смотрела вслед отплывающему в море кораблю и, наконец, как она клялась вечно произносить имя жениха так громко, чтобы услышал весь мир. Бывают же у людей такие могучие голосовые связки! Во всяком случае, легкие у них наверняка здоровые, не то что у меня… я всегда возмущался тем, как портят пассажиры своим пением красивые и чувствительные стихи.
На этот раз мне посчастливилось сесть у последнего окна, отсюда так приятно было любоваться природой, пейзаж в этих местах то и дело меняется. Место у противоположного окна занимал молодой парень. Он сидел, понурив голову; как видно, хутора, мелькавшие за окном, не слишком занимали его. Не знаю почему, но я глаз не спускал с этого парня. Как сейчас помню, он мне с первого взгляда показался очень странным. На вид ему никак нельзя было дать больше двадцати пяти лет. Он был высокий, широкоплечий, угловатый, как чурбан, но с детскими чертами и наивным выражением лица. Старая фуражка прикрывала густые черные волосы, небрежно спадавшие на лоб. Угрюмое, худое лицо с торчащими скулами было бледно, несмотря на смуглый цвет кожи. Одет он был плохо, в изношенный грубошерстный пиджак какого-то неопределенного фасона, порыжевший свитер и узкие парусиновые штаны — вся его одежда свидетельствовала о бедности и бережливости. Зато кожаные башмаки были довольно приличные, а серые носки — безукоризненно чистые.
Я говорил уже, что у него было по-детски мягкое, наивное лицо. Но что-то в этом лице выдавало волевой характер: нахмуренные брови, сжатые губы, резкие очертания подбородка — казалось, ему пришлось пережить тяжелый удар, а теперь он принял какое-то решение и весь сосредоточился на том, чтобы выполнить задуманное. Наконец он украдкой, быстро глянул на меня, и тут уж я не выдержал.
— Как называется этот хутор? — спросил я, указывая на дома, мелькавшие за окном.
— Не знаю, — немного подумав, ответил он.
— Тебе, наверное, незнакомы эти места? — продолжал я.
— Нет, — пробурчал парень.
— А сам-то ты откуда?
Он назвал хутор, о котором я не слышал, но когда он сказал, из какой он округи, я понял, что это довольно глухое место, потому что округа была самая отдаленная от центра страны.
— И куда же ты едешь?
— В Рейкьявик, — ответил он неохотно, упорно рассматривая свои руки. Недоверие отразилось на его лице, словно он был недоволен моим вопросом.
Я замолчал, снова стал глядеть в окно и больше не заводил разговора, пока на большой станции все пассажиры не вышли обедать. Мы остались одни.
— А ты не пойдешь перекусить? — спросил я.
— Нет, — ответил он.
— Ну что же, может быть, мы все-таки выйдем подышать свежим воздухом и поразмяться? Мне тоже не хочется есть.
Парень не ответил, но все же поднялся. Нахмурив брови, немного сутулясь, он шел по дороге рядом со мной. Я заметил, что он старался не смотреть в сторону солдатских бараков, расположенных на окраине поселка. Вдруг кадык у него зашевелился, словно он старался что-то проглотить.
— Ты куришь? — спросил я, протягивая ему пачку сигарет.
— Нет, — ответил он.
Было ясно, что это человек скрытный и недоверчивый, что он чем-то подавлен, да, видно, и от природы застенчив и скромен. Я закурил и долго молчал, шагая с ним рядом. Меня раздражал глухой неприятный звук его шагов, так тяжело он ступал по песку в своих огромных башмаках. Можно было подумать, что рядом со мной топает слон. Я уже начал было раскаиваться, что завязал с ним беседу, как вдруг он, указав на школу, стоявшую по другую сторону глубокой ледниковой реки, протекавшей среди поселка, парень немного помялся, но затем спросил:
— А в Рейкьявике дома больше этого?
— Есть и побольше, — ответил я, — а ты никогда не был там?
— Нет, мне никогда не приходилось выезжать из своей округи.
— А долго ты думаешь пробыть в Рейкьявике?
— Там видно будет.
— Ты, наверное, хочешь подыскать работу?
— Там видно будет, — повторил он.
— Теперь на юге не трудно найти себе занятие. В последнее время у военных появилось много всякой работы.
— Это я знаю, — сказал он сухо.
— А может быть, ты просто решил погостить в столице?
— Нет. Я еду туда по делу.
Мы остановились на мосту и, вглядываясь в мутный водоворот, отдались каждый своим мыслям. Я заметил, что он схватился руками, вернее сказать, лапами, за перила с такой силой, что суставы побелели.
— Слушай, — заговорил он, и голос его слегка дрогнул, будто ему нездоровилось, — читал ли ты саги?
— Да, конечно. Если и не все, то, во всяком случае, перечитал их немало, — сказал я с удивлением. — Но почему ты вдруг спросил об этом?
— Они были очень сильные, — заявил он.
— Кто?
— Да эти древние ребята. Например, Грэттир Аустмундарсон и Скарпхедин. Они были очень сильные и ловкие, — сказал он и закусил нижнюю губу, продолжая вглядываться в мутный водоворот под мостом.
Я не знал, о чем он думал, но выражение его лица говорило о скрытой боли, и о тяжелой ноше, которую ему суждено нести, и о беспощадной жестокости. В его глазах, казалось, играли какие-то тени. Я кашлянул, посмотрел на часы и напомнил, что пора бы вернуться на стоянку. Автобус, наверное, уже вот-вот тронется, не могут же пассажиры закусывать до бесконечности. Но мой спутник не двинулся с места, он все смотрел на реку, держась за перила. И опять я заметил, что он вцепился в них так, словно испытывал их прочность, даже суставы побелели и вены на висках набухли. Я подтолкнул его и сказал:
— Нам пора возвращаться.
Парень вздрогнул и вопросительно посмотрел на меня. Сейчас он напоминал ребенка, проснувшегося в тот самый момент, когда ему снится, что он падает с обрыва. Наконец мы двинулись к машине. Мы шли не спеша, разглядывая дома, попадавшиеся нам на пути. С моря подул сильный ветер, слышен был шум прибоя. В воздухе вихрем крутились песчинки. По ту сторону дороги я заметил неубранное сено и сказал, что здесь, видно, плохо хозяйничают, коль сено не сметано в стога, а сентябрь уже на исходе.
— Мы-то убрали сено, — промолвил он тихо и покраснел, словно подумал, что я намекаю на него. Немного погодя он добавил:
— Они теперь дома.
— Кто? — спросил я.
— Отец и мать, — сказал он.
— Так, так… — протянул я, — а братья или сестры есть у тебя?
— Сестра в прошлом году уехала в Рейкьявик, — ответил он быстро и посмотрел на меня. Взгляд у него был испытующий. Потом он тяжело вздохнул, и лицо его слегка омрачилось. — Мы с Торой близнецы.
— Ты, вероятно, самый рослый из всех близнецов, какие только есть в нашей стране, — заметил я, смеясь. Мне почему-то всегда казалось, что близнецы обязательно должны быть маленького роста. И я чуть не выпалил, что его сестра, эта самая Тора, никак не может быть слабым существом, если она похожа на своего брата-близнеца, но вовремя спохватился и промолчал. Порывы ветра и шум прибоя затихали, и у меня внезапно появилось такое ощущение, будто воздух вокруг нас сильно колеблется.
— В воскресенье мать останется дома одна, — заговорил парень, — отец поедет за овцами.
— Ну, ну, — пробормотал я, лишь бы что-нибудь сказать.
Он ступал твердо и тяжело, глаза его были опущены, кулаки крепко сжаты, точно он все еще держался за перила. Лицо снова застыло, а потом стало мрачным и замкнутым.
— Как ты думаешь, они такие же сильные, как Грэттир и Скарпхедин?
— Кто?
— Ну, эти… солдаты.
Я ничего не понял и покачал головой.
Когда мы вошли в автобус, я почувствовал, что у меня будто гора с плеч свалилась. Мы сели сзади, опять каждый у своего окна. Свободные места разделяли нас. Мимо пролетали бесконечные болота, похожие на желтый пергамент. Я подумал, что осень только еще начинает стирать зеленые тона весны и лета, но скоро маленькие березы сбросят свою листву, а река там, наверху, где я проводил лето, потемнеет. Затем октябрьские дожди окончательно смоют краски и мороз вступит в свои права, покрывая все сверкающими ледяными наростами… Я подумал о матери моего спутника: должно быть, она чувствует себя страшно одинокой и, наверное, сейчас не может заснуть, то и дело вглядывается в осенний мрак. Утомленная и встревоженная, она, быть может, прислушивается к биению своего сердца или к пению одиноких птичек, которые завтра отправятся в теплые страны. А может быть, к шороху увядших травинок за окном или к журчанию ручейка… И шепотом обращается к богу, вопрошая его: «Почему меня, старую и изможденную женщину, покинули одну в этом ночном мраке?»
Ход моих мыслей был прерван — развеселившиеся пассажиры наперебой говорили о вкусном обеде, только что съеденном ими, о замечательных качествах свежей форели… Один заявил, что не мешало бы спеть, другой ответил, что тоже об этом подумывает, а третий сказал, что давно пора встряхнуться и подбодрить себя песней. И вот загремела песня. Белокурый парень, сидевший посреди автобуса, тут же взял на себя роль запевалы; его усердно поддерживала молоденькая девушка, она вспоминала все новые и новые мелодии и куплеты, многих я раньше никогда не слышал. В этих песнях отражались, конечно, тоже очень важные проблемы, но более современные, чем история влюбленных, или рыцаря на белом коне, или девушки, тоскующей на берегу. Певец обладал мощным голосом и пел неустанно уж несколько часов, а за окнами проплывали увядшие поля…
Мой спутник, помнится, не заговаривал со мной до тех пор, пока автобус не подошел к конечной остановке, где мы должны были пересесть на пароход.
— Долго ли нам плыть по морю? — спросил он.
— В Рейкьявике мы будем часов в десять, — ответил я ему.
— Так скоро? — тихо вымолвил он, и в его голосе я почувствовал скрытый страх.
— Я никогда еще не был на море, — добавил он.
Как только пароход отошел от пристани, я встретил на палубе одного своего старого знакомого. Мы углубились в воспоминания о прошлом, а тем временем сумерки начали опускаться над плещущими волнами, огни столицы сверкали все ближе и ближе. Я окончательно забыл про своего спутника. Возможно, в суматохе, которая началась на пристани, забыл бы и попрощаться с ним, если бы он сам не подошел ко мне. Я уже направлялся в город вместе с другими пассажирами. В свете уличных фонарей он казался очень бледным. Парень, как видно, был совсем сбит с толку и растерянно озирался по сторонам.
— Тебя мучит морская болезнь? — спросил я.
— Нет, — ответил он. — Не скажешь ли ты, где здесь можно переночевать?
— Попробуй обратиться в Армию спасения.
— В Армию? В Армию спасения? — повторил он испуганно и побледнел еще больше.
Я на ходу объяснил ему, что Армия спасения — это христианская организация, у которой нет иного вооружения, кроме библии, псалтырей, духовых труб, мандолин, и применяет она это вооружение для спасения заблудших душ. Затем я рассказал ему, что деятели этой армии держат нечто вроде гостиницы, где приезжие могут переночевать за недорогую плату. И нечего ему искать других мест, а лучше взять свой багаж и следовать за нами в город.
— У меня нет багажа, — сухо сказал он и странно нахмурил брови, точно о чем-то раздумывал, но все-таки присоединился к нам и зашагал рядом, выпрямившись так, словно аршин проглотил, ни разу даже не глянул по сторонам. Он не замечал ни автомобилей на улице Адалстрайти, ни потока людей на тротуарах и так упорно молчал, что казалось, будто все вокруг нас затихло.
— Вот и дом Армии спасения! — сказал я и остановился на углу улицы Уппсала. — Вход через эту дверь.
— А как звать хозяина? — спросил он.
— Этого я не знаю, — ответил я. — Но ты просто скажи, что хочешь переночевать.
— Да, скажу, — печально отозвался он и протянул мне руку. — Прощай!
— Жаль, что я не могу предложить тебе ночлег, — с виноватым видом пробормотал я, оправдываясь, и поспешил в западную часть города. По дороге я пытался отделаться от впечатления, какое произвела на меня встреча с этим странным человеком, сидевшим рядом со мной в автобусе и молчавшим все время, пока мы ехали мимо бесконечных полей и лугов…
И все же в этот вечер я не смог выбросить его из головы. Он не давал мне заснуть… Он стоял там, на углу Уппсала, озаренный ярким светом уличных фонарей, недоверчивый, смущенный. На его бледном лице застыло выражение страдания и вместе с тем решимости. Он был словно туго натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Я горько раскаивался, что не попытался устроить его у своего знакомого. Ведь я даже не поинтересовался, приютили ли его в доме Армии спасения. Могло же так случиться, что он в эту ночную пору одиноко блуждает по улицам города, усталый и голодный, для всех чужой.
Я знал, что он ничего не ел с тех пор, как мы с ним встретились вчера. Наверное, очень важное дело у него в городе, раз он не мог отложить поездку до окончания стрижки овец. И мать пришлось оставить дома одну…
Я метался в постели, мне было стыдно, хотя, разумеется, никакой ответственности я не нес за этого приезжего крестьянского парня. Но он неожиданно омрачил радость моего возвращения домой после удачно завершенной работы там, в северной долине, где так звонко и ясно журчал горный ручей; он вытеснил из моего сознания все, кроме себя самого. «Почему, черт возьми, я должен заботиться о нем? — подумал я и перевернулся на другой бок. — Почему я не могу забыть его?»
На следующее утро я встретил его на Киркустрайти. Здесь внизу, в центре, было тепло и сияло солнце, но на Аустурвэулур цветы уже увядали…
Парень, чем-то озабоченный, понуря голову, бродил взад и вперед по улицам и, кажется, обрадовался, когда увидел меня. Я не смел спросить, как у него дела, удалось ли ему получить ночлег в Армии спасения, но тут же пригласил его на чашку кофе.
— У меня нет на это времени, — заявил он уныло.
— Ну, вот еще, — удивился, я, — что это у тебя за срочные дела?
— О, очень важные, — ответил он.
— А сестру свою видел?
— Тору? Нет, она умерла еще летом, — ответил он, не отрывая взгляда от тротуара. — Я приехал не для того, чтобы повидаться с нею. Я знал, что ее нет в живых.
Я размышлял, стоит ли мне продолжать этот разговор, но ведь не мог же я ни с того, ни с сего повернуться к нему спиной. Тут же я решил, что могу показать ему город. Ведь здесь вокруг немало достопримечательных зданий. Дом Альтинга, собор, гостиница «Борг», аптека, Дом радио с множеством антенн…
— Видел ли ты когда-нибудь столько мачт? — спросил я.
Парень только поморщился и, сдвинув фуражку, почесал затылок.
— А ты не знаешь, где находится Скоулавэрдский парк? — тихо спросил он в свою очередь. — Мне бы очень хотелось побывать там.
— Я тебе покажу.
Мы молча пошли по городу по направлению к парку. Он шагал широко и твердо, будто шел по полю. Его кожаные башмаки так громыхали по булыжнику, что люди останавливались, а некоторые, обернувшись, смотрели вслед или громко смеялись.
Я показал ему парк. Мы остановились около памятника Лейфу Эрикссону1, и я рассказал ему, что США в 1930 году подарили нам эту статую в память об открытии Америки, которую Лейф назвал Винландией. Но парень только кусал губы и мрачно смотрел на военные бараки, стоявшие в конце парка, и на плотные заграждения ржавой колючей проволоки вокруг них.
— Я подойду поближе, чтобы как следует рассмотреть это, — сказал он и уже хотел было перелезть через проволочное заграждение.
— Ты что, с ума сошел? — крикнул я и схватил его за плечи. — Тебя расстреляют или по крайней мере посадят за решетку. Мы лучше спустимся на Баронскую дорожку, оттуда тебе лучше будут видны военные сооружения.
Он подумал немного, затем пошел вслед за мной и все прищуривал глаза и кусал губы. Так мы дошли до Баронской дорожки и стали отсюда смотреть на холм. Наверху между бараками группа солдат как раз в это время упражнялась в штыковом бое — солдаты делали выпады, втыкая штыки в мешки, которые заменяли «врага». На полянке, к востоку от школы, шли строевые занятия. Команда сержантов звучала, как удары кнута в тишине, и мешалась с шумом моторов тяжелого бомбардировщика, взявшего курс на фьорд в погоне за подводной лодкой.
— Смотри, — сказал я и указал вверх. — Смотри, самолет!
Он молчал.
— Смотри, а вот идут танки!
Он даже не взглянул на них. Он сжал кулаки за спиной и шепнул:
— Ах, как их много!
— Много чего? — спросил я.
— Солдат, — сказал он. — Я не знал, что их так много.
— Ну, здесь их лишь очень незначительная часть. Уверяют, что чужеземных солдат у нас больше, чем исландцев.
— А ты когда-нибудь говорил с ними?
— Случалось.
— А они по-исландски умеют говорить?
— Нет, — ответил я, — они говорят только по-английски.
— И что же они говорили?
— Мы беседовали о разных пустяках. Они довольно обходительные ребята.
— А по-английски трудно разговаривать?
— Нет, я бы этого не сказал, — ответил я. — А не лучше ли нам спуститься в город и выпить кофе?
— Не окажешь ли ты мне одну услугу? — спросил он неожиданно.
— Охотно, если сумею.
— Здесь есть два дома, на которые мне очень хотелось бы взглянуть. Вот если бы ты их мне показал.
— С большим удовольствием, но давай сначала выпьем по чашке кофе. Ведь ты, должно быть, очень голоден.
— Где тот дом, в котором живут офицеры? — шепотом спросил он и осторожно осмотрелся, словно боялся, что его подслушивают.
Я ему ответил, что понятия не имею, где проживают офицеры; наверное, они есть в каждом городе, одни — в Рейкьявике, другие — в Акурейри, третьи — на востоке страны. Я никогда не был знаком с кем-либо из офицеров, у меня нет знакомых даже среди сержантов.
— Но ты же разговаривал с ними, — упрямо настаивал он, отчеканивая каждое слово. — Не знаешь ли ты одного такого по имени Шонни?
— Как, ты сказал, его зовут?
— Шонни, — повторил он осторожно и покраснел. — Шонни.
Я покачал головой и сказал, что никогда не слыхал этого имени.
— Он был каким-то офицером, — пробормотал он неохотно. — У него где-то за границей был магазин до того, как он поехал на войну.
Я всячески пытался ему втолковать, что у меня нет абсолютно никакого представления об этом человеке, а также о его магазине за границей. Я объяснил, что за границей имеется уйма всяких магазинов и лавок. Но парень только покосился на меня и продолжал кусать губы. Снова мне показалось, что воздух как будто заколебался точно так же, как тогда, когда он рассказывал мне, что они с Торой — близнецы. Он сжал руки в кулаки, лицо его посуровело, стало твердым, как кремень…
— Ну, а другой дом? — спросил я, когда мы снова очутились в парке и в полном молчании миновали памятник Лейфу Эрикссону. — Ты говорил о другом доме, который ты очень хотел посмотреть?
— Да, — сказал он, — мне надо взглянуть на тюрьму.
— На тюрьму? — повторил я с таким видом, как будто люди очень часто приезжают издалека в столицу, чтобы взглянуть на тюрьму, и в этом нет ничего удивительного. — Тюрьма совсем рядом. Мы только что прошли мимо нее.
— Прошли? — воскликнул он с удивлением и нахмурил брови. — Ты меня за нос водишь!
— Зачем мне тебя обманывать? — озадаченно спросил я и сделал вид, будто обиделся. — Мы в миг доберемся туда.
И вот я показал ему тюрьму и высокие каменные стены, огораживавшие тюремный двор, где заключенные прогуливаются, наслаждаясь чистым воздухом. Но было похоже, что он мне не поверил, пришлось остановить полицейского, который подтвердил, что это действительно тюрьма.
— Вот посмотри! — сказал я.
Он не произнес ни единого слова. Точно вкопанный, стоял он на серой улице с полуоткрытым ртом и пожирал взглядом тюрьму. Лицо его сразу потускнело, весь он как-то съежился, губы задрожали. Разжав кулаки, он бессильно опустил руки. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Мне вдруг показалось, что этот парень ненормальный. Он стоял и смотрел на столичную тюрьму до тех пор, пока из ворот не вышли два элегантных господина с папками под мышкой. Светило солнце, хотя и не так ярко, как там, на севере страны! Парень невольно сделал шаг назад и покорно посмотрел вслед этим веселым, спокойным и стройным молодым людям. Затем он оглядел свой собственный пиджак и брюки и смутился, как набедокуривший ребенок.
— Ну что, понравилась тебе тюрьма? — спросил я.
— Я никогда не думал, что она такая шикарная, — ответил он еле слышно, стараясь не смотреть на меня. Голос его заметно изменился. — Как ты думаешь, пойдет ли сегодня какой-нибудь пароход на север.
— Что? Неужели ты хочешь сейчас же ехать домой?
— Да, — сказал он и облизал сухие губы. — Я хочу ехать домой.
И вдруг я отчетливо понял, что он отказался от выполнения того дела, ради которого приехал в столицу. Спокойно и вежливо я объяснил, что ему придется продлить свое пребывание в Рейкьявике до завтра, но если ему непременно хочется сегодня же приобрести билет, то это можно устроить.
1945
1 Лейф Эрикссон жил около 1000 года. Плывя из Норвегии в Гренландию, сбился с пути и высадился в Северной Америке (999 г.), которую назвал Винландией. Умер приблизительно в 1021 году.
Перевод: Карл Цын
Источник: Рассказы скандинавских писателей. — М.: Издательство иностранной литературы, 1957. — С. 174–185.
OCR: Ксения Олейник